KINGDOMS

      После того дня на стройке, после того как он держал её в объятиях, Скараби перестал спать. Не то чтобы бессонница мучила его прежде — военная подготовка приучила засыпать где угодно и когда угодно. Но теперь, стоило закрыть глаза, перед ним появлялось её лицо. Не то, которое она показывала всем при дворе — надменное, спокойное, непроницаемое. А другое — усталое, живое. То, с которым она прижималась к его груди и молчала.       Он любил Эдмариона. Его чувства не изменились, хотя он этого хотел в тот момент, когда уходил с войском забирать земли Серебра. Но, вернувшись, он понял, что сердце упрямо продолжало любить того, кто принес ему столько боли и страданий. И дело было даже не в измене, а в целом. Скараби до сих пор удивлялся тому, что его жгучая ненависть вообще нашла такой выход. Раньше он мечтал отомстить Эдмариону и снести его голову с плеч за ту боль, что он принес его народу на острове. Но это была всего лишь маленькая деревня, одна из многих, которую он захватил.       Теперь, видя власть изнутри, он нехотя понимал его действия, хотя не всегда мог с ними примириться.       Теперь его ненависть превратилась в любовь, в которой у него никогда не было сомнений.       Эдмарион был его первым любовником-мужчиной, и Скараби никогда не хотелось этого менять. Ему всего хватало, он принял свою новую роль и даже научился наслаждаться этим. Он и сам не понял, как женщины перестали его интересовать, просто потому что ему с головой хватало отношений с королём. И за всё время их связи он выучил о своём любовнике всё: его запах, голос, мимику и интонации, даже незначительные жесты или тень настроений. Эдмарион стал для него всем: и воздухом, без которого невозможно дышать, и войной, которую он искренне ненавидел, и домом, куда всегда стремился вернуться.       А теперь появилась она. Олимпия.       Скараби ворочался на жёсткой постели, глядя в потолок, и пытался понять, когда это случилось? Когда она перестала быть просто «женой короля», просто обязанностью, просто телом, которое нужно подготовить? Когда её улыбка стала отзываться где-то под рёбрами? Когда он поймал себя на том, что искал её взглядом в толпе придворных, ловил каждое её слово, запоминал, как пахнут её волосы или её одежда? Он не знал. Не знал, когда это началось.       Раньше ему казалось, что любовь — это как верность. Что можно любить только одного, иначе это предательство. Он сам так часто думал об Эдмарионе, когда тот смотрел на других мужчин, когда задерживался взглядом на ком-то ещё. Скараби молчал, но внутри всё сжималось от мысли: «неужели ему мало меня?»       А теперь он сам… Сам предал то, во что верил всю свою жизнь. И потому всё внутри вступало в невыносимое противоречие. Он считал, что эти волнения какая-то глупость, что такого просто не могло быть. Невозможно любить двоих, но сердце упрямо твердило «можно». Теперь можно, ведь он уже любил. И природу своей любви к Олимпии он так и не мог разгадать.       И хуже всего было то, что он не хотел выбирать. Он не хотел отказываться ни от одного из них. Эдмарион был его прошлым и настоящим, его болью и счастьем, его господином и возлюбленным. А Олимпия… Олимпия была тем светом, которого ему всегда не хватало. Той тишиной, в которой можно было просто быть, а не сражаться. Тем теплом, которое не обжигало, а согревало. Но как объяснить это? Как смотреть в глаза человеку, которого любишь, и знать, что в сердце есть место для другого? Как не чувствовать себя предателем?       Скараби вспоминал, сколько раз осуждал Эдмариона за его мимолётные увлечения, за то, что тот позволял себе смотреть на других и даже быть с ними. А теперь он сам… Он сам стал ещё большим негодяем, ведь его чувства к Олимпии были не мимолётными. Они росли, укоренялись, прорастали в каждую частицу его плоти и души.       И близость с ней… О, эта близость теперь стала совсем иной.       Раньше, лаская её в покоях короля, он относился к этому как к неизбежности. Как к обязанности. Красивое молодое тело под пальцами — да, это возбуждало, он не мог этого отрицать. Но это было возбуждение здорового мужчины, не более. Он касался её, помогал хоть немного расслабиться, а потом отстранялся, уступая место Эдмариону. И это было нормально. Так было заведено.       Теперь же, стоило ему закрыть глаза, как он вспоминал её кожу. Тепло её дыхания. То, как она вздрагивала под его руками, как кусала губы, чтобы сдержать даже громкий вздох. И желание становилось почти невыносимым.       Он хотел её. Хотел по-настоящему — не как подготовительный этап, не как прелюдию к главному, а как женщину, которую любил. Хотел целовать её по-другому, касаться там, где раньше не смел, слышать её стоны, обращённые к нему, а не просто вырванные рефлексом.       Но она была не его. И никогда не будет. Она — жена Эдмариона. Мать будущих наследников. Королева. А он — всего лишь фаворит, тень при троне, инструмент для решения щекотливых задач. У него нет права желать её. Нет права любить. Но сердцу не прикажешь.       Скараби сел на постели, обхватил голову руками. В висках стучало. За окном уже рассветало.       Он должен был что-то сделать. Не мог больше выносить эту раздвоенность, это молчаливое соучастие в пытке, которой стала для всех их общая постель.       Он любил Эдмариона. Любил Олимпию. И видеть, как они оба мучились, как король даже не смотрел на неё, выполняя долг, как она лежала с мокрой от слёз повязкой на глазах, было невыносимо. Что-то нужно менять. Хотя бы попытаться.       Сегодня вечером Эдмарион должен послать за ней, и хотя бы сегодня всё должно было случиться иначе. Ему нужно было поговорить с королем, но это казалось практически самоубийством. Что он ему скажет? Что возжелал его жену? Ему казалось, что за это даже ему снесут голову. Но молчать он больше не мог.       Когда он навестил Эдмариона после собраний, король был явно не в духе. Хуже момента для такого разговора и быть не могло, но мужчина всё равно его начал. Он репетировал свою речь всё утро, но сейчас слова рассыпались в голове в бессвязное нечто.       — Мне нужно поговорить с Вами.       — Говори, — бросил король и устремил на Скараби взгляд. Он нутром чуял, что разговор коснётся Олимпии, ведь сегодня полагалось пригласить её к себе, хотя у него не было на это никакого настроения, не говоря уже о желании.       Скараби помолчал, собираясь с духом.       — Это насчёт Вашей жены…точнее вечеров, что мы проводим вместе.       Эдмарион тяжело выдохнул и даже закатил глаза. Он буквально предвидел это, а потому раздражение, которое он изо всех сил сдерживал, пробилось наружу. Он не хотел говорить о ней и втайне даже надеялся, что её визит можно перенести. У него действительно не было никакого желания сегодня хоть что-то изображать. Даже ночь со Скараби мало его привлекала, настолько он был выжат на совете.       — Что с ними не так?       — Всё, — Скараби шагнул ближе к Эдмариону, который хотел уже отмахнуться от этой темы. — Мы делаем это уже второй год. И каждый раз это… пытка. Для неё. Для меня. Для Вас тоже.       — Пытка? — Эдмарион присел в кресло и даже усмехнулся. — Ты преувеличиваешь. Это просто… обязанность. У всех есть обязанности. К тому же… нечто похожее ты предлагал сам. Когда она родит, мы сразу перестанем. Я не был с ней, потому она не могла забеременеть, я это понимаю. Но теперь бесплодность целиком её вина. Следовать советам лекаря и быть с ней ежедневно в течение тридцати трёх дней я просто не смогу. Так что наш график — это обязательство. Моё и её. Ну, и твоё тоже… раз уж всё так вышло…       — Это обязательство, от которого всех тошнит, — без прикрас вставил Скараби и отвёл взгляд в сторону, прикусив губу.       — И что ты предлагаешь? Отменить? Совет будет в «восторге», — жестко усмехнулся брюнет, — тогда это давление никуда не исчезнет, а будет расти, как снежный ком.       — Нет, — кшатрий покачал головой. — Я предлагаю сделать это иначе. Чтобы не тошнило.       Эдмарион вскинул бровь.       — Иначе? Хочешь предложить другую позицию? Новый график?       — У меня есть мысль, что всем должно быть хорошо, — Скараби говорил тихо, но уверенно, потому что искренне этого хотел и верил в свою идею. — Не только Вам. Не только мне. Ей тоже.       — Ей? — король скрестил руки на груди. — Она королева. Её дело — терпеть и рожать. Какая разница, хорошо ей или нет?       — Разница есть, — Скараби сделал ещё шаг, оказавшись прямо перед королём. — Если ей будет хорошо, она расслабится. Если расслабится, тело перестанет сопротивляться. Может быть, тогда и получится. Быстрее.       — Но разве ты не для того и участвуешь, чтобы она расслабилась? — задумчиво спросил Эдмарион. — И чтобы у нас вообще это получилось…       — Да… но всё происходит сухо, — нахмурился мужчина, — не так, как у нас с Вами. В этой близости нет ничего живого, даже Вам не нравится. Если понравится ей, Вам тоже будет легче это переносить.       — Ты предлагаешь… ублажать её? Чтобы она быстрее понесла?       — Я предлагаю попытаться. Хотя бы один раз. Перестать относиться к этому как к сухому долгу, где вы делаете своё дело, я делаю своё, а она просто лежит. Пусть нам всем будет хорошо. Или хотя бы… не так паршиво.       — Нам? — Эдмарион прищурился. — Тебе что, плохо? Ты получаешь то, что хочешь. Молодая красивая женщина под тобой, что ещё нужно?       Скараби почувствовал, как лицо залило краской, но заставил себя не отводить взгляд.       — Получать тело и быть с женщиной — разные вещи. Вы знаете это лучше многих.       Эдмарион молчал. Он словно подумал о чём-то болезненном и неприятном.       — Ты хочешь, чтобы я… испытывал к ней страсть? — спросил он наконец. — Я не испытываю. Ни к ней, ни к кому, кроме… — Эдмарион запнулся, не договорив, имея в виду всех женщин, которые его окружали. Надо было признать, что они его действительно мало волновали, если волновали вообще. — Ты знаешь. У меня так устроено. Я не могу это исправить по заказу.       — Я не прошу исправлять. Я прошу… присутствия, — Скараби подошёл вплотную к креслу, опустился на колено, чтобы оказаться на одном уровне с королём. — Просто будьте рядом. Не отворачивайтесь. Когда я ласкаю её, смотрите на нас. Когда входите в неё, не думайте о том, чтобы быстрее закончить. Будьте в этом моменте. Хотя бы раз.       — И что это изменит?       — Не знаю, — Скараби честно встретил его взгляд. — Может, ничего. Но, может, мы перестанем чувствовать себя тремя чужими людьми, которых заперли в одной комнате.       Эдмарион долго смотрел на него. Так долго, что Скараби начало казаться, что сейчас последует отказ. Что его выставят вон за эту неуместную и сентиментальную чушь.       — Ты просишь меня о странных вещах, — тяжело выдохнул Эдмарион. — Я не понимаю, зачем это нужно. Но… — он взял паузу, — меня удивляет, что тебе вообще есть дело до её удовольствия. Зачем просить для неё?       — Для себя я тоже прошу, — Скараби улыбнулся и облизнул губы, — мне тоже хотелось бы… дойти до конца. Иногда. Не всегда быть только разминкой.       — Ах вот оно что, — Эдмарион хмыкнул. Он покачал головой, но в этом жесте не было осуждения. Скорее понимание. — Хорошо. Попробуем. Сегодня. Но я не уверен, что из этого хоть что-то выйдет. Скорее всего всё пройдёт ровно так же.       — Ну, мы попытаемся? Я, честно сказать, достаточно возбужден в этот момент, — Скараби почти заставил себя звучать игриво, чтобы подстегнуть интерес Эдмариона через себя самого, — мне просто не хватает времени дойти до конца. И… прав, чтобы делать больше, чем просто принимать.       — Если тебе станет от этого легче… ты можешь быть смелее. С ней. В пределах разумного.       Скараби замер, не до конца понимая.       — То есть…?       — Ты и так ласкаешь её почти год. Но ты всегда останавливаешься там, где начинается главное. Я это вижу. Ты словно боишься зайти слишком далеко.       — Потому что это… Ваше, — Скараби опустил глаза. — То, что принадлежит только Вам.       — Верно, — Эдмарион кивнул. — И это не изменится. Ты понял? Последний шаг — только мой. Она моя жена, и наследник должен быть от меня. Это не обсуждается.       — Я понимаю.       — Но всё, что до этого… Если ты хочешь касаться её откровеннее, если хочешь доставлять ей больше удовольствия, если хочешь целовать там, где раньше не решался… Я не против. В конце концов, чем лучше ты её подготовишь, тем легче будет мне. И ей.       Скараби поднял глаза. В них было что-то, чего Эдмарион не мог прочесть до конца — благодарность, смятение, что-то ещё, слишком сложное.       — Вы правда… разрешаете?       — Я разрешаю тебе делать то, что поможет нам всем вылезти из этой ямы, — Эдмарион откинулся в кресло. — Ты никогда не подводил меня. Не начнёшь и сейчас. Так что можем попробовать, — он усмехнулся уже теплее, почти по-человечески. — Мне самому интересно, что из этого выйдет.       Скараби поднялся с колена, поклонился и направился к двери. У порога остановился.       — Ваше Величество?       — Мм?       — Спасибо.       Эдмарион не ответил. Только махнул рукой.       — Иди уже.

***

      Этот вечер был далеко не первым. Их накопилось уже столько, что Олимпия могла бы перечислить последовательность действий с закрытыми глазами, что, впрочем, от неё и требовалось.       Сначала ужин. Вернее, его видимость — король приказывал накрыть стол, но еда остывала нетронутой. Слишком много напряжения, чтобы есть. Слишком много недосказанного, чтобы делать вид, будто это обычный семейный вечер. Потом — спальня. Все происходило быстро, настолько, насколько это вообще было возможно, а после Скараби уходил, оставляя Эдмариона с ней наедине. Олимпия оставалась в его покоях до самого утра. И кшатрий точно знал, что никакой особенной близости в это время у них не случалось. Эдмарион мог заниматься своими делами, а Олимпия старалась как можно быстрее заснуть или сделать вид, что уснула, чтобы избежать неловкого молчания или выстраданных разговоров. Она уже привыкла, а потому перестала строить воздушные замки вокруг своего брака.       Скараби тоже привык. По крайней мере, убедил себя в этом. Но теперь, когда внутри него поселилось это невыносимое чувство к ней, привычка дала трещину.       Он хотел вернуть хотя бы то, что было в самом начале. Тогда, в первые месяцы, Эдмарион ещё участвовал. Не то чтобы с интересом, но хотя бы присутствовал — смотрел, ждал, не отворачивался. Теперь же он стремился закончить как можно быстрее, словно старался перетерпеть неприятную процедуру. А наутро навещал Скараби и восполнял всё, чего не получил ночью — жарко, жадно, так, будто хотел отмыться от прошлой ночи.       Об Олимпии не думал никто. Точнее, старались не думать. Это было удобно — считать, что все проблемы решатся, когда появится наследник. Но наследника всё не было.       В этот вечер всё пошло иначе. Скараби налил Олимпии вина — жест, от которого она уже отвыкла. Он не спешил уводить её в спальню, и Эдмарион, сидевший в своём кресле, смотрел на них обоих с непривычным выражением лица. Он обдумывал предложение Скараби, пусть заочно уже дал своё разрешение.       Когда-то, в самом начале, он даже не задумывался, каково его жене в этой постели. Она сама предложила это — значит, осознавала последствия. Но время шло, и даже до него начало доходить: то, что происходило между ними, уродливо. Он понимал, что его отстранённость делала всё только хуже, но не знал, как это исправить. Лишние нежности казались ему фальшивыми. С женщиной, которую не хочешь, они выглядели бы вульгарно и неестественно. Но если всё это будет исходить от Скараби? Скараби, который всегда любил женщин, который умел с ними обращаться? Может быть, в этом был смысл.       Оставалось только удушающее чувство, от которого не получалось отмахнуться. Грязь. С женой так не поступают. Но они уже перешли все границы. Достигнув дна, оставалось либо тонуть, либо попробовать пробить его.       — Олимпия.       Голос Эдмариона прозвучал неожиданно — тихо, без обычной командной нотки. Она вздрогнула, отставила кубок, вся обратившись в слух.       — Я хочу напомнить. Всё, что здесь происходит, происходит с моего дозволения. Но это не значит, что ты должна терпеть. Если тебе что-то не понравится, если захочешь остановиться — остановишься. Ты помнишь?       — Помню, — ответила она, и в голосе её скользнуло недоумение. Зачем он говорит это сейчас?       — Хорошо, — он взял повязку, — подойди.       Она подошла, чувствуя, как привычно темнеет перед глазами. Последнее, что она видела всегда — лицо мужа. Потом только темнота и тепло его пальцев, завязывающих узел.       Для Эдмариона эта повязка когда-то стала спасением. С ней он мог не видеть её лица, не встречаться взглядом, не думать о том, что делал. А присутствие Скараби помогало испытать то, что с ней одной не возникало. Со временем это въелось в привычку настолько, что он перестал даже пробовать иначе. Обнажённая Олимпия существовала для него только в паре со Скараби. Без него она была просто… чужой. Он не знал, можно ли это исправить. Но понимал, что это исправить необходимо. Однако включиться в процесс было не так просто. Он уже привык всё делать так, как они делали. И это всегда происходило быстро. Лишние ласки, как ему казалось, могли всё только испортить.       Тихо выдохнув, он подхватил её на руки и унёс в спальню, пока Скараби раздевался. Он не думал о причине, почему Скараби вообще предложил что-то изменить? Страсть в этом трио казалась лишней. Поверхностно Эдмарион думал лишь о том, что Скару банально надоело не получать своей разрядки, и это напряжение накопилось, что терпеть уже было невозможно. Олимпия же не знала самой сути удовольствия от близости, потому… вряд ли понимала хоть что-то. Это было удобно: если не знала, то не с чем было сравнивать. Для неё мир существовал лишь таким, каким был в действительности.       Скараби разделся быстро, почти не глядя на себя. Сердце колотилось где-то в горле. Он столько раз представлял этот момент — когда смог бы касаться её как… как женщины, которую хотел. Но теперь, когда это стало возможным, накатила волна страха: а вдруг не получится? Вдруг она не откликнется? Вдруг её это напугает? Или вообще ей это не нужно. Ведь это он осознал свою привязанность, что имела под собой и низменные начала. Она ведь могла расценивать его… как друга?       Он подошёл к кровати. Олимпия уже лежала с завязанными глазами, и повязка делала её особенно беззащитной. Рядом, у изголовья, присел Эдмарион, пока что просто наблюдая. Это тоже было частью нового: раньше он сразу приступал к делу, а теперь просто смотрел.       Скараби коснулся её плеча. Она вздрогнула, но не отстранилась.       — Всё хорошо, — прошептал он, сам не зная, кого успокаивает. — Просто… сегодня всё будет немного по-другому. Если Вам не понравится, скажите.       Она кивнула. Молча.       Он начал медленно. Гладил её руки, плечи, шею. И чувствовал, как она напряжена. Как каждое прикосновение встречает не отклик, а вежливое терпение.       — Олимпия, — позвал он тихо. — Поцелуйте его.       Она замерла. Потом, словно вспомнив, что это разрешено, повернула голову к Эдмариону. Тот не шевелился, но когда её губы коснулись его, наклонился, позволяя поцелуй.       Это было странно — видеть их так. Эдмарион целовал жену редко, почти никогда. И сейчас его губы были неподвижны, он просто позволял ей целовать себя. Но для Олимпии это значило многое. Она вдруг прильнула к нему, вкладывая в поцелуй всю тоску, которую носила в себе. Её рука легла ему на щёку, пальцы скользнули в волосы.       Скараби смотрел на них и чувствовал, как внутри поднималось что-то тёплое и горькое одновременно. Она тянулась к мужу. Всегда тянулась. Даже после всего. В её сознании Скараби был тем, кто вообще делал их близость возможной. Но даже если так, то что ему мешало сделать приятное и ей тоже? Быть инструментом для женщины, которую так отчаянно желаешь, тоже неплохая роль.       Он опустился ниже, целуя её бёдра, внутреннюю сторону ног. Она вздрагивала, но не останавливала. Тогда, набравшись смелости, он коснулся пальцами самого сокровенного места. И замер. Там было сухо. Совершенно, беспросветно сухо, как в пустыне.       Он поднял взгляд на её лицо. Она вся сжалась, закусила губу, пальцы впились в простыни. Не от боли, от стыда. От непонимания, что происходит и как на это реагировать.       Не сказать, что Скараби был искусным любовником, но он точно знал, что так быть не должно. Если там не было никакой влаги, вероятно, ей больно, потому она и не могла сдержать слёз. Неужели так было всегда?       Скараби убрал руку. Легко погладил живот, давая время прийти в себя. Она, наверное, никогда и не испытывала возбуждения. Конечно. Откуда бы? Первый мужчина в её жизни — Эдмарион, который не хотел её. Потом — он сам, который ласкал её как прелюдию к обязанности. Никто не учил её, что в этом можно находить что-то для себя. Никто не показывал, как откликаться. Её тело просто… спало. Или умерло. Или никогда не просыпалось.       Олимпия неловко прижалась щекой к плечу Эдмариона, до конца не понимая, действительно ли всё нормально? Она постоянно переживала о реакции короля, о том, что могла действовать неверно, всё время с оглядкой на мужа даже тогда, когда буквально ничего не видела.       Эдмарион, встретив взгляд Скараби, чуть пожал плечами. В этой спальне между ними не было страсти, а потому и женщина даже в руках двух мужчин была абсолютно лишена этого чувства. Он знал, что так будет. Он себе даже представить не мог, чтобы Олимпия вдруг превратилась в опытную любовницу, которая вообще способна со страстью отдаваться процессу. И где-то в подсознании ему казалось это правильным. Супруга должна быть скромной. И Олимпия была именно такой, какой он хотел видеть свою жену. Разве что… конечно, в их спальне не должно было быть третьего лишнего.       — Если тебе что-то не нравится, скажи. Мы можем остановиться. Можем сделать по-другому, — тихо проговорил Эдмарион.       — Всё хорошо. Просто… делайте, что должны.       Для Скараби её ответ был хуже пощёчины. «Делайте, что должны». Не «я хочу», не «продолжайте», даже не «пожалуйста, не надо». Просто — делайте. Потому что она давно перестала ждать от этой близости чего-то другого.       В ту ночь ничего толком не изменилось. Скараби даже усмехнулся своей наивности, он ведь правда надеялся, что за одну ночь можно всё исправить. Но он не сдался.       После того провального вечера Скараби мог бы отступить. Признать, что ошибся, что нельзя исправить то, что ломали годами. Но он не мог так просто всё бросить. Пока Эдмарион согласен был что-то изменить, стоило этим пользоваться.       Сам король для себя ничего не менял. Он по-прежнему приходил, делал своё дело и уходил в свои мысли. Для него эта ночь ничем не отличалась от предыдущих — ну, разве что Скараби дольше возился с женой, ну и ладно. Он не вникал в детали. Зачем? Он в этом не понимал и заранее считал идею провальной. Пусть Скараби разбирается. Он лучше понимал в этих… нежностях.       И Скараби разбирался. Он менял тактику. Штурмом брать не было смысла, нужно было запастись терпением. Он ласкал её дольше, чем требовалось для подготовки. Гладил там, где раньше не смел — внутреннюю сторону бёдер, поясницу, низ живота. Целовал грудь так, будто у них была вечность, а не несколько минут перед тем, как Эдмарион возьмёт всё в свои руки. Он старался вовлечь в эти ласки и самого Эдмариона, чтобы и он касался жены чаще, чтобы через смирение к нему пришёл хоть какой-то интерес или привычка. Скараби сам не понял, как всё стало потихоньку получаться. По крайней мере, Эд стал целовать Олимпию хоть с каким-то запалом, да и встречи с ней стали чаще.       На это ушло много времени. Близилась осень, и Эдмарион хотел снова отплыть на Гефест, чтобы дать себе отдых. В этот раз Скараби всеми правдами и неправдами пытался отговорить короля от этого путешествия. Проект Олимпии свалил на аппарат власти кучу работы, Эвой планировал развитие земель, где никто не жил из-за отсутствия воды. Эдмарион должен был остаться в столице. Сам арианец, конечно, действовал из других побуждений. Он не хотел оставлять Олимпию одну, да и она потихоньку начала открываться. Бросить всё сейчас — значит похоронить все первые успехи, а после начать с нуля.       Олимпия сначала не понимала.       Когда пальцы Скараби снова осмелились на большее, коснулись того места, которого касались только по необходимости, входя в неё, она дёрнулась. Вся сжалась, готовая к боли. Но Эдмарион, сидевший рядом, положил руку ей на плечо:       — Всё в порядке. Я разрешил.       Она замерла. Не от облегчения — от непонимания. Что значит, разрешил? Что вообще происходит? Скараби не стал объяснять. Просто продолжал — легко, осторожно, не требуя отклика.       Потом пришло смущение.       Она краснела под повязкой, когда чувствовала его губы там, где раньше их не было. Когда его пальцы задерживались дольше обычного. Когда он целовал её живот и шептал что-то неразборчивое, от чего по коже бежали мурашки. Она не знала, как на это реагировать. Никто не учил её, что в этой комнате может быть что-то, кроме долга. Она привыкла терпеть, привыкла отключаться, привыкла ждать завершения. А теперь от неё будто ждали чего-то ещё. Но чего?       Прошло несколько месяцев, прежде чем она начала принимать. Не понимать — просто принимать. Как принимают смену времён года или неизбежность дождя. Ласки стали частью ритуала, и, надо признать, они были… приятными. Не теми острыми, опасными ощущениями, о которых шептались служанки, а просто — тёплыми. Успокаивающими. Такими, от которых хотелось не сжиматься, а расслабляться.       Она перестала ждать боли. Это уже было победой. Но большего она не ждала. Даже не знала, что можно ждать. У неё не было близкой подруги, у которой можно было спросить, не бросив тень на статус своего мужа. Если бы кто-то осмелился спросить у неё, она бы не задумываясь солгала, что лучшего не испытывала.       Иногда, когда Скараби особенно старался, внизу живота возникало странное, тянущее чувство. Она не знала, как его назвать. Не боль, но и не удовольствие, просто… зов. Который она не умела слушать.       Всё происходящее в королевской постели было для неё странным. Она была в целом благодарна уже за то, что для неё хоть что-то делалось, ведь было бы куда хуже, если бы Эдмарион начинал сразу без подготовки. Теперь и сам король ласкал её.       — Приподнимитесь, пожалуйста, — тихо попросил Скараби, а потом помог ей опуститься на Эдмариона. Олимпия была обескуражена этой позицией, потому что всегда до этого она лежала на спине.       Девушка ничего не видела, но могла лишь послушно сесть на мужа, совершенно не зная, чего ждать дальше. Да и то место, куда она села… Это была его плоть, упругая и твёрдая, которая в любой момент могла войти в неё. А вдруг в такой позе будет ещё больнее?       Скараби всё еще был у неё за спиной, и когда он прижался к ней, её всю пробрало от прикосновения к его возбуждённому члену. Он склонился над её плечом и продолжил целовать её кожу, попутно осторожно сжимая её грудь в своих ладонях. А потом, добравшись щекотным дыханием к уху, он тихо прошептал:       — Я безумно Вас желаю.       Она замерла сначала от ужаса. Вдруг это услышит Эдмарион?! Но когда наказания не последовало, а продолжились влажные поцелуи, она даже слегка улыбнулась. Впервые за всё время слова о желании были обращены к ней. Она была женщиной, которую хотели.       — Потритесь о него осторожно, — подсказал Скараби, а затем опустил свои руки на её бедра, следом Олимпия почувствовала и руки Эдмариона. Они оба стали осторожно подсказывать, как ей нужно двигать бёдрами, чтобы своей промежностью она скользила по возбужденному члену. И, что удивительно, она действительно скользила. Почему там вообще было мокро?       Движения казались ей странными и смущающими, но она продолжала, находя в этом что-то довольно приятное. Внизу было тепло, а член Скараби, который упирался ей в спину, и вовсе вгонял её в странное ощущение. Кшатрий буквально вжался в неё, вылизывая нежную кожу шеи, ладони поднялись выше, и он обхватил её одной рукой за талию, другой — за грудь. Эдмарион продолжал сжимать её бёдра и помогал двигаться, создавая это трение между ними.       У неё низ живота свело от всего этого, но она буквально не знала, что с этим делать. Это не было больно, да и на судорогу было непохоже. Скорее, тянущее чувство, только в тысячу раз острее. Ярче. Живее. Она ахнула, сама не ожидая от себя этого звука.       Эдмарион приподнял её и вошёл. Олимпия от испуга не сдержала громкого стона, но потом сама удивилась, насколько это было не больно. Это точно было непривычно, но плоть короля так легко вошла в неё, дав лишь ощущение максимальной заполненности.       Король тоже замер на мгновение. Он не подал виду, не сказал ни слова — вообще никогда не комментировал происходящее в постели, кроме редких приказов. Но Скараби, наблюдавший со стороны, заметил, как дрогнули его брови. Как на миг изменилось дыхание. Он почувствовал разницу.       Сухость, к которой король привык за это время, вдруг исчезла. Вместо неё было тепло, скольжение, то, чего он уже и не ждал. Честно говоря, Эдмарион и не вспоминал, что у женщин вообще так бывает. Его опыт с ними был давним, коротким и не особенно впечатляющим. А потом появился Скараби, и необходимость в женщинах отпала сама собой. Он просто забыл. Забыл, как это должно чувствоваться.       Ему даже в голову не приходило, что можно использовать масло — как они делали со Скараби, когда требовалась особенная подготовка. С Олимпией это казалось лишним. Она ведь женщина, близость с ней естественна и не нуждалась в дополнительных атрибутах.       Но сейчас — сейчас было иначе. Эдмарион не ускорился, не изменил ритма, ничего не сказал. Только на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе почувствовать. А потом открыл и продолжил как ни в чём не бывало. Он ловко потянул девушку на себя, буквально вырвав её из объятий любовника, а после перевернулся, вжав ее в постель. Олимпия от столь стремительного движения лишь тяжело выдохнула, но так ей было даже привычнее. Разве что не было боли. Она до сих пор не могла в это поверить. Близость с мужем даже ощущаться стала иначе, хотя приятного, наверное, всё равно было мало.       Удивительно было и то, что в этот раз Эдмарион так и не воспользовался Скараби. Он просто не успел, да и словно в этом не осталось необходимости.       Скараби смотрел на них — на короля, вжимающего жену в постель, на неё под ним, на то, как легко тело принимало мужа — и чувствовал, как внутри закипает что-то невыносимое. Не ревность. Желание. Острое, почти болезненное.       Он пристроился позади Эдмариона, и тот даже не сразу понял. А когда понял — замер.       — Что ты… — голос короля сорвался, потому что сзади прижалось горячее, влажное тело, и член Скараби упёрся ему в промежность. — С ума сошёл?       Скараби молча потянулся к маленькому флакону на прикроватном столике — они всегда держали его здесь для себя, для своих ночей вдвоём. Масло. Он щедро вылил на ладонь, чувствуя, как дрожат пальцы.       — Я на взводе, — выдохнул он в лопатку короля, — и закончу быстро. Обещаю.       Он опустил руку вниз, смазывая тугое кольцо мышц. Эдмарион выдохнул сквозь зубы — не больно, но слишком неожиданно. Слишком странно. Он уже был в этой позиции, но предпочитал быть только сверху. Да он и подумать не мог, что этот опыт повторится, когда Олимпия здесь. А в этот раз её присутствие действительно ощущалось. Она лежала под ним — мокрая, тёплая, податливая. И сзади — Скараби, его Скараби, который осмелился на то, на что никогда не осмеливался раньше.       Пальцы вошли — сначала один, потом два. Эдмарион стиснул зубы и сжал бёдра жены, чтобы не застонать. Олимпия вздрогнула — почувствовала, как член внутри неё дёрнулся, напрягся ещё сильнее.       — Что происходит? — выдохнула она тихо. Почему он остановился?       Никто не ответил.       Скараби убрал пальцы, приставил головку и медленно, невыносимо медленно начал входить. Эдмарион зажмурился, навис над женой и жарко её поцеловал. Это было тесно. Это было горячо. Это было неправильно — и до одури приятно.       — Скараби… — выдохнул он, едва разорвав поцелуй для вдоха, и в этом имени смешались стон, угроза и мольба одновременно.       — Я здесь, — прошептал тот, входя до конца. — Мы оба здесь. С Вами.       Олимпия лежала под ними, чувствуя тяжёлое дыхание Эдмариона, чувствуя чужие движения, даже не супруга, а Скараби. И неожиданно до неё дошло. Вероятно, как король брал её саму, Скараби брал… короля?       Это было так чудовищно, так запредельно, так за гранью всего, что тело отреагировало раньше, чем разум. Внизу снова стало влажно — ещё влажнее, чем прежде. Она ахнула, не понимая, почему.       Скараби двигался медленно, боясь причинить боль, боясь разрушить этот хрупкий миг. Эдмарион — наоборот, резко, почти яростно, выплёскивая напряжение, которое копилось так много времени. Они двигались в одном ритме, сами того не замечая.       Это длилось недолго. Скараби не врал — он был на пределе. Несколько движений — и он замер, уткнувшись лбом в спину короля, чувствуя, как пульсирует внутри. Эдмарион дёрнулся от ощущения заполняющего его семени, и кончил сам, глубоко в жену, сдавленно выдохнув в её шею.       Олимпия чувствовала, как он пульсирует в ней, слышала тяжёлое дыхание обоих. Это было неправильно. Это было безумие. Но это было. Она не знала, что чувствовать. И потому просто лежала, не смея пошевелиться. Наверное, в этот раз… все действительно произошло не так, как обычно. Было не больно и даже как-то волнующе.

***

      События стали развиваться слишком быстро. Изменения были тонкими, едва уловимыми, но они были, и Олимпия это хорошо чувствовала. Она слишком долго боролась за возможность бывать в постели мужа, слишком хорошо выучила ритм их общей жизни, чтобы не заметить, как он начал сбиваться.       Приглашения в покои короля стали приходить чаще. Сначала она думала — случайность. Потом — совпадение. Но когда за месяц их оказалось столько же, сколько за прежние полгода, она перестала себя обманывать. Что-то изменилось.       Она догадывалась, что именно. Совет наседал на молодого короля с требованием наследника. Эдмариону было «велено» чуть ли не ежедневно проводить время с женой, пока они не достигнут желанной для всей империи беременности. И он исполнял. В сравнении с тем, как тяжело они вообще пришли к близости и каким способом, Эдмарион практически буквально выполнял наставления совета. Без особого желания, но исправно.       Со временем даже Эдмарион изменился. Не кардинально, не настолько, чтобы это бросалось в глаза посторонним, но жена, привыкшая к его равнодушию, чувствовала каждую мелочь. В постели он стал… участливее. Не нежнее, этого слова в его лексиконе не существовало, но он словно помнил о её существовании. Смотрел на неё, а не сквозь. Иногда, очень редко, обнимал её спящую, когда сам отходил ко сну.       На саму Олимпию больше не наседали на словах. Совет молчал, Ракита молчала, даже отец, навещавший её, ограничивался лишь многозначительными взглядами. Но давление никуда не делось, оно просто сменило форму.       Дворцовый лекарь являлся к ней каждую неделю с новыми пилюлями. Одни — чтобы «укрепить», другие — чтобы «подготовить», третьи — с непонятными названиями и сомнительным вкусом. Она глотала их, запивая водой, и старалась не думать о том, что её тело превратилось в поле битвы, где сражались чужие надежды.       Повара подавали ей блюда, которые полагалось есть беременным. Или те, что, по слухам, приближали это событие. Она ела, даже если это было невкусно, потому что спорить было бесполезно.       Но однажды за ужином случилось то, что пробило даже её привычную броню.       На стол подали запечённых поросят. Не обычных, а тех, что вырезают из утробы свиноматки перед самым опоросом. Это было дорогое блюдо, изысканное, практически деликатес среди знати. Нежная плоть, не успевшая познать грубого корма, считалась особым лакомством.       Перед Олимпией поставили тарелку. На ней лежал поросёнок целиком — маленький, розовый, с зажмуренными веками, словно он просто спал. Он не видел света. Никогда.       У неё перехватило дыхание.       — Тебе не нравится? — спросил Эдмарион, подняв взгляд от своей тарелки. — Повара старались для тебя.       Она смотрела, как он ловко разрезает такого же поросёнка у себя, как из-под ножа вытекает сок, как мясо отделяется от крошечных косточек.       «Это выглядит чудовищно, — подумала она, — словно насмешка над моим положением. Словно они все смеются надо мной».       Олимпия представила, как где-то сейчас лежит в земле другой «поросёнок». Тот, что должен был родиться у неё. Маленький, тёплый, желанный. Он тоже не увидел света.       — Нет, что Вы, — улыбнулась она, берясь за нож. Голос не дрогнул. Лицо осталось спокойным. — Выглядит изумительно. Благодарю.       Она отрезала кусочек. Положила в рот. Прожевала. Проглотила. Мясо было нежным. Слишком нежным. Она ела и улыбалась, а внутри всё кричало.       Если бы хоть кто-то знал, как она сама желала стать матерью. Не потому что должна, не потому что от неё этого ждали, а потому что она сама этого хотела, чтобы восполнить потерю своего первенца. Но даже если бы они узнали о её горе, вряд ли бы она дождалась сочувствия. Её бы только обвинили. Она и сама себя винила. Вероятно, она делала недостаточно, чтобы сохранить этого ребенка.       Но Олимпия старалась. Старался и Эдмарион, хоть и делал это довольно специфично. Частые приглашения в покои не были единственным, что он делал. Пока он был при дворе, то старался уделять ей максимум своего внимания. Мероприятия, которые требовали его присутствия, посещала и она в его сопровождении. Он стал дарить ей больше подарков. И если первые два были лишь данью её статусу, то потом он словно стал угадывать её желания и дарить то, что ей действительно нравилось.       Книга по архитектуре, чтобы искать вдохновение для новых построек. Тёплую накидку с мехом, идеальную для поездок на стройку в зимний период. Изящная брошь в виде ветки — простой, почти неброский узор, но ей это очень откликнулось, потому что напоминало о фисташковом дереве в саду приюта.       — Его Величество очень внимателен, — говорила Эбру, передавая очередной дар.       Олимпия только кивала, но про себя уже всё поняла. Это был не Эдмарион. Эдмариону было безразлично, какие здания она строила и в каком стиле. Он не знал, что она могла замёрзнуть на стройке. И тем более не знал о её предпочтениях в украшениях. Это знал Скараби.       Он не дарил ничего от себя. Он просто делал так, чтобы подарки от короля стали настоящими. И Олимпия не знала, радоваться этому или плакать.       Они не касались темы постели в разговорах. Никогда. Даже намёком. Даже когда оставались вдвоём. Словно тот единственный раз, когда он обнимал её, был ошибкой, которую они оба решили забыть. Она тогда позволила себе слабость и больше не позволяла. Скараби тоже не напоминал. Только иногда, очень редко, когда думал, что она не видит, его взгляд задерживался на ней чуть дольше, чем позволяли приличия. И, признаться, Олимпия не знала, как к этому относиться.       Что значило его внимание на самом деле? Она ведь точно знала, кому он принадлежал. Даже если он этого не хотел, воля короля была намного сильнее его желания. И тогда в её памяти всплывали те самые слова, сказанные шёпотом: «Я безумно Вас желаю».       Она не знала, как это понимать. Что это значило? Просто слова, брошенные в пылу страсти? Или нечто большее? Она не смела спрашивать, а он не смел повторять. В их дневном общении не осталось места для того, что происходило ночью. Словно та Олимпия, которую он касался в постели короля, и та Олимпия, что обсуждала с ним отчёты о стройке, были разными женщинами.       Осень в этот год выдалась тёплой. Эдмарион вопреки обыкновению даже не заговорил об отплытии на Гефест. Он был нужен в столице — совет, отчёты, споры с отцом об акведуке. И, как ни странно, его присутствие даже не тяготило. Она привыкла к новому ритму и старалась не обращать внимания на давление. Всему своё время. К тому же она даже не знала, смогла ли восстановиться как следует, потому что и без того хаотичный цикл стал вовсе непредсказуемым. Новой беременности Олимпия даже не заметила.       Её приют был почти достроен, во всю шла работа по найму работников, когда уж тут найти время, чтобы прислушаться к своим ощущениям? Но за такое пренебрежение судьба быстро выставила ей счёт.       Однажды утром, ещё засветло, Олимпия проснулась от страшной боли. И эту боль она узнала сразу, потому что слишком хорошо помнила прошлый раз.       Эбру примчалась на крик. Вызвала Сумаю — ту же повитуху, что была в прошлый раз. Старая женщина явилась быстро, пока весь дворец ещё спал.       — Госпожа, — сказала она после осмотра, — несколько недель всего. Вышло почти всё. Организм справится сам, если дать ему покой.       — Покой, — эхом повторила Олимпия, глядя в потолок.       Ей было велено лежать, не вставать, не волноваться. Ей было велено дать телу восстановиться. Снова. Но как? В любой момент король мог пригласить её. А вдруг даже сегодня? Чёткого графика больше не было. Как теперь ей быть? Как восстановить тело, если даже её душа восстанавливаться отказывалась.       Второй раз. Второй ребёнок, о котором она даже не успела узнать, ушёл так же тихо, как первый. И снова никто не узнает. Снова тайна. Снова боль, которую нельзя разделить.       Сказать Эдмариону? Зачем? Чтобы он ещё больше разочаровался в ней? Чтобы совет снова зашептался о её бесплодии? Чтобы все узнали, что она не может сделать самого главного, единственного, ради чего её брали в этот дом? Нет. Она не скажет.       Но и оставить всё, как есть, делать вид, что ничего не случилось, тоже было выше её сил.       Мысль пришла внезапно, как спасение. Гефест. Эдмарион должен отплыть на Гефест. Как в прошлом году. Как всегда. Только тогда она сможет перевести дух, спрятать боль, закопать её поглубже, чтобы никто не увидел. Но он не собирался плыть. Если бы хотел, то уже уплыл бы. Он не хотел или не мог. Значит, нужно, чтобы захотел.       — Эбру, — голос сел, пришлось прокашляться. — Эбру.       Служанка метнулась к ней.       — Приведи Скараби. Тайно. Чтобы никто не знал.       Эбру замерла. Просьба королевы была очень опасной. Пригласить в свою спальню мужчину, даже если это фаворит короля, всё равно казалось безумием.       — Ваше Высочество, но как же… если узнают…       — Никто не узнает, — Олимпия закрыла глаза. — Пожалуйста. Мне больше не к кому идти.       Этим днём приглашения от короля не поступило, но даже если бы её позвали, она уже приготовила причину, почему не могла явиться.       Кровотечения. Ведь это было даже правдой. Вместе с кровью из неё вышла и плоть их нерождённого ребенка. Наверняка это снова был мальчик. В этот раз срок был слишком мал, чтобы знать точно.       Скараби пришёл затемно. Эбру провела его чёрным ходом, через комнаты прислуги, молясь всем богам, чтобы стража не заметила. Он не спрашивал причины. Если королева вызвала тайно — значит, так надо. Однако волнение всё равно охватило его. Зачем ей звать его к себе, да ещё и так поздно? Поговорить тет-а-тет они могли и в кабинете днём, если б она изъявила такое желание.       Волнение полностью себя оправдало, когда он вошёл в спальню. От вида королевы у него перехватило дыхание.       Олимпия лежала на маленькой кушетке у окна, где обычно читала. Она была бледна как полотно; волосы, всегда уложенные в сложную причёску, всегда безупречные, разметались по подушке спутанными прядями. Лоб блестел от испарины. Глаза воспалённые, красные, с опухшими веками. Губы искусанные, в трещинках.       — Боги, — выдохнул он, забыв про этикет. — Что случилось?       Она подняла на него взгляд — и в этом взгляде было столько боли, что у него сжалось сердце.       — Скараби… — голос сорвался, пришлось начинать заново. — Я умоляю… уговорите Эдмариона отплыть на Гефест. Немедленно.       — Что? — он не поверил своим ушам. Ему таких сил стоило его отговорить от этого путешествия! — Почему?       — Мне нужно время… нужен перерыв, — Олимпия говорила отрывисто, с трудом выталкивая слова. — Естественный. Такой, чтобы не вызвал вопросов.       — Да что случилось?! — кшатрий шагнул ближе, опустился на колени у кушетки, забыв о том, кто он и где находится.       Девушка опустила на него взгляд и долго молчала. Очень долго. А потом губы её задрожали, и она произнесла то, что разорвало ему сердце:       — Я… я потеряла ребёнка.       Признание королевы оглушило его окончательно. Так у них получилось! Просто… просто так случается. Скараби поджал губы, даже не зная, какие слова утешения мог подобрать в такой ситуации. Уже то, что она осмелилась поделиться этим с ним, стоило очень дорого. Будь на его месте любой другой, кто захотел бы её падения, он бы возликовал. Но Скараби был далёк от ликования.       — Олимпия…       — Я не могу, Скараби, — её голос надломился. — Я не смогу смотреть на него. Не смогу делать вид, что ничего не случилось. Мне нужно… мне нужно, чтобы он уехал. Хотя бы на зиму. Чтобы я могла…       Она не договорила. Просто закрыла глаза, и по щекам потекли горькие беззвучные слёзы, от которых у него самого защипало в глазах.       — Я уговорю, — сказал он, сам не зная, как это сделает. — Я всё сделаю. Только… только не плачьте. Пожалуйста.       Она открыла глаза и посмотрела на него с такой благодарностью, что ему стало больно. Возникло непреодолимое желание её обнять, чтобы хоть как-то разделить эту боль. Но он не мог себе этого позволить.       — Спасибо, — прошептала она. — Вы даже не представляете, как много это для меня значит.       — Как Вы себя чувствуете? — тихо спросил он и осторожно взял её руку. А она словно не слышала этого вопроса.       — Вы же не расскажете ему? Пожалуйста, — она тяжело сглотнула накатывающую на неё истерику.       — Тише… — мужчина попытался её успокоить. — Конечно. Конечно, это останется между нами.       Он покачал головой. Это было даже не обещание — само собой разумеющееся. Он знал, как от неё ждали наследника. Знал, каким грузом давило на её плечи это ожидание. Если совет узнает… если Эдмарион узнает… Нет. Этого не случится никогда.       — Я сохраню Вашу тайну. Клянусь.       Олимпия судорожно выдохнула, а Скараби сильнее сжал её ладонь и рефлекторно прижал её холодные пальцы к своим губам.       — Вам сейчас нужно беречь себя, — мягко сказал он, всё ещё не выпуская её руки. — Телу нужно время, чтобы восстановиться. Это бывает… это случается со многими женщинами. Это не значит, что Вы не сможете в будущем. Вы молодая, сильная. В следующий раз обязательно…       Но в ответ на утешение Олимпия горько заплакала. Сдерживать себя больше не было сил. Потеря второго ребёнка окончательно её сломила.       Скараби был невероятно растерян, даже потрясён происходящим. Хуже потери ребёнка было лишь её состояние. Он не мог вынести даже намёка на её слёзы, а теперь она рыдала перед ним. Её боль разрывала его душу в клочья, а он даже утешить её не мог… Да и не имел права.       — Это уже второй раз, — со всхлипом вымолвила девушка, не дав ему закончить.       Скараби замер на полуслове. Его рука, всё ещё сжимавшая её пальцы, дрогнула.       — Что?       Она утёрла глаза свободной рукой и посмотрела куда-то мимо него, в стену.       — Прошлой осенью. Когда вы были на Гефесте. Я тогда… я тогда была беременна. Почти четыре месяца. Я хотела, чтобы он вернулся и увидел. Чтобы удивился. Хотела сделать сюрприз, обрадовать его этой новостью, но потом… — она даже усмехнулась, — потом случилось то, что случилось. Я была на стройке, началось кровотечение. Эбру отвезла меня к повитухе… шансов его спасти не было…       Скараби сидел не дыша. Его утешительные слова застряли в горле колючим комом. Второй раз. Она потеряла дитя уже второй раз, и снова должна остаться одна.       — Это был мальчик, — прошептала Олимпия, и в голосе её появилась такая нежность, что у него сжалось сердце. — Совсем маленький. Умещался на ладони. Сумая показала мне его. Он… такой кроха…       Она замолчала надолго. Не потому что испугалась своего откровения, а потому что вдруг начала проживать этот момент снова. Скараби не торопил.       — Я похоронила его сама. Там, на пустыре, где теперь сад приюта. Под тем деревцем, которое все хотели срубить.       Скараби показалось, что воздух в комнате кончился. То дерево. Тонкое, кривое, никому не нужное. Она стояла перед ним, заслоняя собой, готовая растерзать любого, кто посмеет прикоснуться.       — Олимпия…       — Вы спрашивали тогда, почему оно, — девушка наконец посмотрела на него, и в её глазах была такая бездна, что он едва выдержал этот взгляд. — Теперь Вы знаете.       Он знал. И от этого знания хотелось выть. Столько времени. Столько времени она носила в себе эту боль. Столько дней молчала, улыбалась, строила приют, встречала мужа, терпела их общую постель — и ни разу, ни разу не позволила себе сломаться прилюдно. А теперь лежала перед ним абсолютно раздавленная и просила только об одном: чтобы тот, кто был причиной половины её боли, уехал. Чтобы можно было выдохнуть.       — Я не знал, — прошептал он. — Я даже представить не мог…       — Никто не мог, — она помолчала, собираясь с силами. — Скараби… есть ещё одна просьба.       — Всё что угодно.       Она не без труда присела и обхватила его ладонь своими.       — Ваша мать служит в храме Ария, — тихо начала она. — Я помню, Вы говорили. Я хочу… мне нужно провести обряд плодородия.       — Олимпия…       — Я перепробовала всё, — в голосе снова зазвенели слёзы. — Лекари говорят, что я здорова. Повитухи разводят руками. Я делаю всё, что они велят — травы, постельный режим, даже эти дурацкие настои, от которых меня тошнит. А дети умирают. Один за другим.       Она сжала его руку с неожиданной силой.       — Если лекари бессильны, если я бессильна — значит, остаётся только одно. Боги. Может быть, они отвернулись от меня. Может быть, я чем-то разгневала их. Но я хочу просить. Хочу, чтобы хотя бы один бог дал мне своё благословение.       — Вы хотите пойти в храм? — тихо спросил он. — Тайно?       — Я хочу, чтобы Вы отвели меня к Вашей матери, — Скараби тяжело сглотнул ком в горле. — Чтобы она провела обряд. Тот, что просят для бесплодных женщин. Я знаю, такие обряды существуют. Знаю, что жрицы их проводят.       Скараби молчал. В голове проносились мысли: риск, тайна, возможные последствия. Может, ритуал и был, но он понятия не имел, как его проводят. Да и если узнают, что она прибегла к языческому обряду, подтверждающий её бесплодность — её осудят. Но глядя в эти глаза, полные такой отчаянной надежды, он не мог сказать «нет».       — Хорошо, я отведу Вас, — кивнул кшатрий. — Как только Вы поправитесь настолько, чтобы встать. Я всё устрою. Сколько… сколько нужно времени для Вашего восстановления?       — Если вы вернётесь весной, этого должно быть достаточно. Это лучше, чем ничего. Эдмарион не должен догадаться… а потом, потом всё снова станет, как было. Скараби, я на самом деле…очень благодарна Вам за то, что… — она всхлипнула, пытаясь взять себя в руки, — что Вы помогаете мне… что сделали то, что есть сейчас. Я уверена, что беременность наступила лишь потому, что Эдмарион стал участливее. Это не должно прекратиться. Я должна родить ему наследников. Иначе… иначе всё будет зря.       Он не выдержал. Скараби осторожно опустился на край кушетки и крепко обнял её. Ему хотелось защитить её от всего мира, но что в сущности он мог сделать?       Олимпия глухо вдохнула от неожиданности. Её тело на мгновение напряглось, руки упёрлись ему в грудь — она хотела оттолкнуть, остановить, напомнить, что нельзя, что это слишком, что между ними не должно быть такого. Но в следующее мгновение силы оставили её. Она обмякла, уткнулась лицом в его плечо и замерла, слушая бешенный стук его сердца.       Она больше не плакала. Слёз не осталось — только прерывистое дыхание, только дрожь, которую невозможно было унять. Она просто была в его объятиях, принимая тепло, которого так отчаянно не хватало все эти годы.       Скараби гладил её по спине, медленно, успокаивающе, чувствуя, как под тонкой тканью сорочки бьётся её сердце. Бешено, испуганно, но постепенно ровнее.       — Тише, — шепнул он в её волосы. — Тише.       Она не ответила. Только прижалась крепче.       Друг ли он ей? Олимпия не знала. Их отношения были слишком сложными, слишком запутанными, чтобы вписать их в привычные рамки. Он был любовником её мужа. Он был тем, кто делил с ними постель. Он был тем, кто ласкал её в темноте и чьи слова о желании до сих пор звучали в ушах. Но сейчас, в эту минуту, он был просто тем, кто держал её. Тем, кто не отвернулся. Тем, кому она доверила самую страшную свою тайну.       Враг? Нет. Чужой? Тоже нет. Значит, оставалось только одно — считать его другом. Потому что о большем даже размышлять нельзя. Потому что за этим — пропасть. Да и его сердце принадлежало Эдмариону, она знала это точно.       Олимпия закрыла глаза и позволила себе просто быть, просто чувствовать, просто верить, что хотя бы этот человек её не предаст. Потому что иначе… иначе она пропала. Он знал уже столько, что предательство от него стало бы фатальным.       Скараби молчал. Он чувствовал, как постепенно успокаивалось её дыхание, дрожь стихла. И в этой тишине, в этом хрупком покое он окончательно понял, что готов на всё. На любой риск, на любую тайну, на любую опасность — лишь бы она никогда больше не смотрела так отчаянно.       — Всё будет хорошо, вот увидите, — тихо сказал он. — Я всё устрою. А когда мы вернёмся… мы продолжим. Мы будем пробовать снова и снова. Пока не получится.       — Вы правда верите, что у меня получится? — усмехнулась она, даже не отняв головы от его груди.       — Конечно, — соврал он, потому что не знал ответа. Но ей нужно было это услышать.       Она слабо улыбнулась и наконец подняла на него взгляд.       — Спасибо, Скараби.       Это был чудовищный момент для подобного откровения, но Скараби сам не понял, как нагнулся к ней ближе и поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо, позволяя себе эту крошечную слабость. Он едва остановил себя, потому что импульс тела стремился к её губам.       — Отдыхайте. Я всё сделаю... Не переживайте. Эдмарион не узнает.       Королева кивнула и проводила мужчину взглядом. Скараби вышел в коридор и долго стоял, прислонившись спиной к холодной стене.       Всё стало слишком сложным. Когда он обещал быть ей другом, ему и в голову не приходило, что он мог пожелать чего-то большего. «Друг, — подумал он. — Это единственное, что мы можем себе позволить».