KINGDOMS

      С отъездом Скараби дворец практически опустел. Сначала девушка явно ощущала тоску и противоречивые чувства, которые испытывала к полководцу. Он был ей и врагом, и союзником одновременно, что совершенно сбивало все размышления о нём в бессвязную кучу. Олимпия долго прокручивала их беседы в своей голове, стараясь проанализировать каждое слово, но по своей женской сущности иногда искала скрытый смысл там, где его не существовало. Спустя некоторое время она отпустила все эти переживания и решила сосредоточиться на деле. Она не могла себе позволить праздного бездействия, напротив, она хотела удивить Эдмариона серьёзностью своего подхода, чтобы он наконец заметил её потенциал. Она поставила цель — заставить Эдмариона увидеть. Увидеть не ребёнка, играющего в благотворительность, а расчётливый ум и железную волю. Олимпия жаждала не его любви, а его уважения. И для этого ей предстояло создать нечто такое основательное, такое неоспоримое, чтобы даже его высокомерный, погружённый в карты сражений взгляд не смог это игнорировать.       Вместе с тем регулы, некогда бывшие предметом стыда и обмана, стали предметом её внутренней силы. Каждый цикл, приносящий тянущую боль, был не проклятием, а напоминанием, подтверждающим её зрелость. Она ловила себя на мысли, что теперь смотрит в зеркало иначе. В отражении была уже не девочка, игравшая в королеву, а молодая женщина. Эта физиологическая полноценность, словно ключ, повернула внутри неё замок. Теперь её положение было непоколебимо: брак консумирован, бесплодие не грозило. Даже Ракита не могла больше тыкать в неё острыми вопросами. Ощущая эту новую уверенность, она могла смотреть на свой брак как на удачную стратегию. Она прежде всего хотела быть королевой. И теперь наконец чувствовала себя ею не по названию, а по праву.       Впервые она по-настоящему оценила то разностороннее образование, которое дал ей отец. Будучи его единственной законной наследницей, она получила не только обычные для девушки её круга уроки музыки, танцев и основ этикета. Кезон, человек практичный и дальновидный, обучал её также счёту и основам управления имением, законам и даже началам логистики, словно готовил не к будущему замужеству, а к будущему правлению его землями. Раньше эти знания лежали в её голове мёртвым грузом. Теперь они ожили и нашли применение.       Используя знания, почерпнутые в том числе из бесед со Скараби, Олимпия штурмовала королевскую канцелярию, требуя отчёты о доходах, пожертвованиях и городских приютах. Чиновники, пряча снисходительные ухмылки, подчинялись — отказывать королеве не смели, но и спешки не проявляли. «Пусть тешится бумажками», — читала она в их потупленных взглядах. Даже Ракита, ежедневно навещавшая её с поддержкой, лишь сочувственно качала головой, видя горы свитков. Но для Олимпии это были не просто стопки документов. Она выискивала несоответствия, складывала и вычитала, пытаясь понять настоящую картину: сколько детей спасают приюты на самом деле и куда исчезает зерно, предназначенное для голодающих. Ей нужно было выучить этот сухой язык цифр и фактов — единственный язык, который поймёт Эдмарион и который не смогут сразу отвергнуть его советники.       Её благотворительность не была раздачей милостыни. Это был вызов хаосу. В беспорядке, в отсутствии системы она видела корень всех проблем. Реформа, которую она вынашивала день за днём, должна была создать каркас: обязательные, но посильные квоты для знати, прозрачные отчёты каждого храма, централизованные склады для помощи в неурожайные годы. Помощь должна была достигать тех, кто в ней действительно нуждался, а не растворяться в карманах управляющих.       Одиночная работа истощала её. Лишь оторвавшись от запутанных отчётов, она замечала непривычную тишину. Раньше, при Эдмарионе, тишина во дворце была напряжённой — звенящей, будто тетива натянутого лука, когда каждый ждал приказа или вспышки. Теперь же наступило приятное, сонное затишье, словно всё королевство наконец выдохнуло, освободившись от агрессивной энергии молодого короля.       К весне, когда в воздухе уже витало ожидание возвращения Эдмариона, Олимпия скрепила шнуром последний свиток. Первым делом она показала его отцу. Кезон, пробежав глазами по колонкам цифр и чётким тезисам, долго молчал, а потом поднял на дочь взгляд, в котором читалась непривычная смесь гордости и озабоченности.       — Это… неожиданно основательно, дочь моя. Цифры взяты верно, структура логична. Но твоя слабость — здесь, — он ткнул пальцем в раздел о квотах для знати. — Ты предлагаешь им платить, но не даёшь ничего взамен, кроме их же безопасности, которую они считают должной. Зачем платить за то, что итак есть? Никто не захочет делать это добровольно. Эдмарион увидит в этом лишь новые проблемы и будет по-своему прав.       Олимпия сжала кулаки под столом. Её гордость ещё мгновение назад блистала, а теперь дала трещину. Она ждала восхищения, а получила… критику.       — Значит, всё напрасно? — вырвалось у неё, и в голосе прозвучала сдавленная обида, которую она не позволила бы себе ни перед кем другим.       — Нет. Но одной логики и добрых намерений мало. Ты теперь королева, но твой приказ для них — пустой звук, пока за ним не стоит сила или выгода. Тебе нужен не просто советник, а проводник. Кто-то, кто сможет перевести твои расчёты на язык силы и власти, который они поймут.       — А кто может? — спросила она уже тише, глотая комок разочарования. Если обратиться за помощью к Эдмариону, он точно от неё отмахнётся.       Кезон тяжко вздохнул.       — То, что ты затеяла, дочь… это перестройка самого гнезда. Эдмарион ищет новые ветви для постройки, а ты хочешь менять опору под старыми. Это требует не меньше золота, чем его походы, и несёт другой риск: бунт не врагов, а своих. Ты заденешь десять знатных гнёзд, чьи птенцы жиреют на этой неразберихе. Управленцев, для которых твоя «прозрачность» — приговор. Ты предлагаешь тем, кто ворует из кладовых, добровольно подставить шею под серп. Они предпочтут выклевать глаза угрозе. Понимаешь масштаб? Эдмарион может не захотеть начинать войну внутри своего Дома ради… благотворительности.       Олимпия тяжело вздохнула. Она смотрела на свои аккуратные колонки цифр, которые вдруг показались ей наивными детскими каракулями на полях суровой летописи власти.       — Так что же делать? Сжечь это? — от отчаяния даже захотелось заплакать. Она столько времени над этим корпела! Неужели всё зря? Неужели её доля — это лишь разбрасывать золото на городской площади и смотреть, как люди побираются у её ног?       — Ни в коем случае. Это твоё копьё. Но его нужно метнуть с верной высоты и силой. Твой замысел должен исходить не от юной королевы, — мужчина сделал многозначительную паузу. — Он должен прозвучать из уст самой старой и мудрой гарпии в стае. Того, чей авторитет — уже закон. Того, перед кем склоняют головы.       Олимпия медленно подняла на отца взгляд.       — Ты говоришь об Эвое?       Кезон кивнул.       — Старый король. Отец твоего мужа. Его слово — указ, его взгляд — приговор. Если он возьмёт твой проект под своё крыло, для совета это перестанет быть женской блажью. Это станет волей короны. Для Эдмариона… — Кезон тщательно подбирал слова, — это станет испытанием. Ослушаться отца, оспорить его волю — даже для него это трудный шаг. Но помни: привлечь Эвоя — значит впустить в свою игру самого опытного хищника при дворе. Ты готова к этому?       Олимпия посмотрела на свой отчёт снова. Она не могла дать своему труду умереть вот так просто.       — Что я должна сделать?       — Просить аудиенции. Не как дочь или невестка. Как королева Золота, пришедшая к королю с делом государства. И будь готова, — он сурово посмотрел на неё, — он спросит тебя не о цифрах. Он спросит: «Что это даст Дому? Какую пользу ты принесёшь этим?» И ответ «благо народа» его не устроит. Подумай над своим ответом, Олимпия.

***

      Задача Олимпии не просто усложнилась — она преобразилась и обрела истинные, пугающие очертания. Раньше это был благородный план. Теперь — политический манёвр на уровне, где она никогда не бывала. Просить помощи у свёкра оказалось страшнее, чем предстать перед гневным Эдмарионом. Эвой был не просто отцом мужа. Он был правителем, чья хватка выковала для Дома Золота эпоху процветания. Что она могла предложить такому человеку? Какие её доводы могли показаться ему весомее пыли?       Вопрос отца не выходил у неё из головы. «Какую пользу это принесёт королевству?» Она днями ходила по своим покоям, перебирая аргументы. «Спасём детей» — звучало даже для неё самой слабо и сентиментально. «Укрепим народную любовь» — наивно. Эдмарион игнорировал народную любовь, предпочитая народное уважение, выкованное страхом других королевств. А Эвой? Что ценил он?       Олимпия снова и снова вчитывалась в свои записи, но теперь видела за ними не только судьбы людей, но и холодные закономерности. Голодные кварталы — это очаги бунта. Бездомные дети — это не воспитанные солдаты, не обученные ремесленники, не верные налогоплательщики завтра. Некуда деться больным — эпидемия выкосит целые улицы и может дойти до дворца. Хаос в распределении помощи — это золото, утекающее в чужие карманы, золото, которого не хватит на новые корабли или военное жалованье.       И тогда её осенило. Она подошла не с той стороны. Она не должна была предлагать Эвою тратить. Она должна была предложить ему инвестировать. Не «помощь страждущим», а «укрепление тыла». Не «благотворительность», а «стратегическая стабильность». Не «доброе дело», а «системная оптимизация ресурсов короны».       Сердце у неё бешено заколотилось, но уже не от страха, а от азарта первооткрывателя, нашедшего верную тропу. Она села за стол и начала писать заново. Не отчёт для сердца, а меморандум для расчёта. Её реформа из жеста доброй воли превращалась в проект национальной безопасности. В оружие. И как любое оружие, оно должно было принести пользу тому, кто вложится в его ковку.       Когда черновик был готов, Олимпия встала и подошла к зеркалу. Она поправила прядь волос, выпрямила плечи. Страх никуда не делся, но теперь он был приправлен жгучим, почти дерзким предвкушением. Она нашла язык, на котором с ней заговорят. Оставалось лишь проверить, готов ли старый король её услышать.       Она послала просьбу об аудиенции и стала ждать, каждое утро проверяя, не пришёл ли ответ, понимая, что эта пауза — и есть первое испытание. Выдержат ли её нервы? Сочтет ли Эвой её тему достойной своего внимания?       А в глубине души зрела ещё более тревожная мысль: а что, если он согласится? Что тогда? Игра начнётся по-настоящему, и ставкой в ней будет уже не просто успех её проекта, а её собственное место при дворе как политической фигуры, а не просто живородящего приложения к трону.       Весть о том, что корабль Эдмариона показался на горизонте, прилетела раньше, чем ответ старого короля. Дворец мгновенно вскипел: приятное затишье было сметено нервным гулом приготовлений. Сезон начинался, и молодому королю надлежало появиться в столице со всем подобающим величием.       Олимпию известие застало врасплох. Неожиданностью был не сам факт возвращения, а сокрушительный крах её выверенного плана. Она рассчитывала заручиться поддержкой Эвоя до того, как предстать перед мужем. Теперь же ей предстояло встречать Эдмариона без главного козыря, а с одними лишь пергаментами, полными цифр, которые не пахли сражениями и славой. Мысль о том, чтобы вновь предстать перед ним уязвимой просительницей, вызывала спазм в горле.       Она уже почти отчаялась, когда пришёл вызов от Эвоя. В последний возможный миг перед возвращением сына. Казалось, он выбрал этот момент неспроста. Это была проверка на прочность.       — Ваше Величество, — поклонилась Олимпия, входя в зал совета.       Эвой сидел во главе стола.       — Ты просила аудиенции по государственному вопросу, — начал он без предисловий. — Хотя могла подойти в любое время как невестка. Объяснись.       Олимпия выпрямила спину, чувствуя, как в груди бешено заколотилось сердце. Она репетировала эту речь перед зеркалом, но сейчас слова путались.       — Потому что… потому что это не про семью, Ваше Величество. Это… важнее. Эдмарион разрешил мне благотворительность, но я… я увидела больше.       Она сделала паузу, чтобы перевести дух, и сжала похолодевшие от волнения пальцы. Эвой заинтересованно выгнул брови, но не сказал ни слова, дав ей возможность продолжить свою мысль.       — Пока он завоёвывает земли, у нас тут… всё рушится. Нет, не рушится, — она поправилась, испугавшись пафоса, — но теряется. Дети на улицах… они же не просто голодные. Они… они как пустое место. Из них можно было бы сделать плотников или пекарей, а они воруют или умирают. Это же… растрата, — нашла она нужный термин, стараясь говорить чётче. — Я хочу открыть приюты, но не для того, чтобы просто кормить. Они должны учить этих сирот. Чтобы они приносили пользу Дому, а не были обузой.       Она посмотрела на Эвоя, пытаясь угадать реакцию. Его лицо не выражало ничего, но он не прерывал. Что же, стоило постараться лучше. Но Олимпия буквально терялась перед мудрым правителем, как никогда ощущая свою неопытность и даже незрелость.       — И ещё… болезни. В трущобах рожают прямо в грязи, и младенцы гибнут, а потом хвори идут по всему городу. Можно же… можно открыть места, где бы им помогали. Например, общественные купальни с посильной стоимостью посещения, а в какие-то дни и вовсе бесплатно. Это дешевле, чем потом лечить кварталы заболевших. Я читала… — Олимпия запнулась, вспомнив, что «читала» звучит слишком по-девичьи, и поспешила к главному, самому страшному аргументу. — И самое главное… склады. Те, что с резервным зерном для голодающих. Зерно исчезает, Ваше Величество. Его воруют. Люди, которым Вы доверяете, наживаются на голоде. Моя… моя система, — она с гордостью выговорила это слово, — потребует отчёта за каждый мешок зерна. Вернёт его в казну. Но… — голос её дрогнул от осознания собственной дерзости, — те, кто ворует, не отдадут своё просто так. Они будут сопротивляться. Им нужен… такой приказ, который невозможно игнорировать. Приказ от того, чьё слово — закон.       Она замолчала, переводя дух. Ладони были влажными. Она только что выложила к его ногам не идеальный план, а смесь из своих наблюдений, подсчитанных цифр и юношеского максимализма. Не канцелярский отчёт, а искреннюю тревогу, облечённую в неуклюжие, но железные логические цепочки.       — Таким законом в этом королевстве, — тихо продолжила она, — являетесь только Вы.       Эвой слушал, не перебивая. Когда Олимпия замолчала, в зале повисла давящая пауза. Старый король не шевелился, его взгляд был устремлен куда-то поверх её головы, будто он примерял нарисованные ею картины к реальной карте своего королевства. Рука, что лежала на глади стола чуть приподнялась, и он начал несильно отстукивать пальцами по древу, обдумывая её предложение.       — Приюты, — наконец произнес он, медленно выговаривая слово, как бы взвешивая его. — Общественные купальни. Контроль над складами, — он перевёл взгляд на неё, и в его глазах не было ни одобрения, ни осуждения — лишь глубокая, сосредоточенная мысль.       Олимпия только кивнула.       — Это действительно непохоже на обычную благотворительность, — согласился мужчина, — ты словно хочешь перетряхнуть всё устройство, перестроить фундамент. И признаю, план ты наметила… впечатляющий.       Он откинулся в кресле, и кожа скрипнула под его весом.       — Но фундамент — самая дорогая часть здания. Золота потребуется столько, что хватило бы на оснащение нового легиона. А успех… — он развёл руками, и в этом жесте была вся тяжесть многолетнего правления, — успех не гарантирован. Можно вложить огромное количество золотых монет и получить лишь горы новых отчётов, в которых воровство просто примет более изощрённые формы. Ты понимаешь этот риск?       Олимпия, поджав губы, кивнула.       — Конечно. Но я думала… У меня есть одна мысль, как сделать это воровство не просто рискованным, а… глупым.       — Хм? — Эвой вскинул брови, и в его глазах мелькнул неподдельный интерес. — Продолжай.       — Проект потребует огромных вложений, я это понимаю. Я готова вложить и своё, — она выпрямилась, с гордостью произнеся эти слова. — Но только этого, конечно, недостаточно. Нужно, чтобы знать тоже вложилась. Добровольно. И… с удовольствием.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Идея казалась ей ясной, но выразить её было сложнее.       — Я… я думала устраивать благотворительные балы. Приглашать ко двору. Для них это большая честь, ведь не все получат приглашение. А на балах… мы будем объявлять, кто и сколько пожертвовал. Публично. Всем будет слышно.       Эвой медленно кивнул, уже видя направление её мысли.       — И дальше?       — А дальше… каждый жертвователь получит от меня личное благодарственное письмо. Там будет чётко написано: «Благодарю Вас за сто золотых в фонд приюта «Крыло Гарпии», — Олимпия заговорила быстрее, увлекшись своей идеей. Она словно поймала нужнуть нить и боялась её упустить. — И если я напишу благодарность за пятьдесят монет, а граф жертвовал больше… — она умолкла, смотря на Эвоя с горящими глазами, — тогда графу будет самому интересно, куда подевалась разница. Воровать станет… неудобно. Потому что их собственная жадность и тщеславие встанут против них. Они захотят, чтобы все знали об их щедрости. А раз все знают — все могут и проверить.       В зале снова повисла тишина. Эвой смотрел на неё, и на его обычно непроницаемом лице появилось выражение безмолвного, почти отеческого изумления. Она только что предложила не грубую силу закона, а изящную ловушку, сплетённую из человеческих слабостей — тщеславия и жадности. Это была хитрость, достойная опытного стратега, но рождённая в голове семнадцатилетней девушки.       — Любопытно, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, одобрительная усталость. — Ты предлагаешь взыграть на их гордыне. Остроумно. Очень остроумно.       Олимпия просияла от такой похвалы.       — Но это, дитя моё, лишь первый шаг. Это защитит входящий поток. А как быть с тем, как эти деньги будут тратиться? Как убедиться, что на сто золотых куплено сто мешков зерна, а не десять?       Вопрос был задан не как удар, а как естественное продолжение её же логики. Он уже не проверял, есть ли у неё идеи. Он проверял, насколько далеко она способна думать. И, к её сожалению, этот вопрос стал для неё слишком сложным. У неё не было ответа. Не было готовой, отточенной схемы. В голове вдруг образовалась пустая, звенящая тишина. Триумф был так близок! Но стыд от незнания залил румянцем её щеки.       — Я… — запнулась она, — я не знаю.       Беспомощное признание вырвалось само. Она ждала, что сейчас в его глазах появится разочарование, что эта аудиенция на этом и закончится. Но вместо того, чтобы сдаться, она заставила себя поднять голову.       — Я не могу продумать всё до конца сразу. Мне не хватает опыта и знаний. Я не знаю всех уловок, которые придумают воры. Я не воин и не… не судья. Но я знаю другое, — Олимпия сделала шаг вперёд к столу, будто физически пыталась сократить дистанцию между своей неопытностью и его мудростью. — Я знаю, что единственный способ не дать им украсть — это свет. Как можно больше света. Не один отчёт, а два. Не один смотритель, а трое, которые будут следить друг за другом. Пусть каждый купец, продавший зерно для приюта, знает, что его счёт сверит не только управляющий, но и человек от совета, и… и, возможно, даже кто-то из самих жертвователей, кому не всё равно. Эта отчётность должна быть доступной для тех, кто жертвует, чтобы они все боялись не столько кары, сколько позора, — её речь сбивалась в потоке интуитивной логики. — А ещё… я сама буду проверять. Выборочно. Не по бумагам, а выходя в город. Если в отчёте написано, что для приюта куплено сто одеял, я хочу увидеть эти сто одеял. Не все, может быть, но некоторые. Своими глазами.       Она выдохнула, исчерпав запал. В её предложении не было гениальной хитрости, только грубая, тяжеловесная работа: слои контроля, взаимные подозрения, личное участие. Это был не изящный механизм, а частокол, который предстояло вбивать с огромным трудом.       — Это будет медленно, — тихо добавила она. — И дорого. И… и, наверное, наивно. Но это всё, что я пока могу придумать. Я не могу создать идеальную ловушку. Но я могу создать такую неудобную, шумную и неловкую ситуацию, где воровать станет… слишком хлопотно. Пока мы не придумаем что-то лучше.       Она замолчала, ожидая вердикта.       — Что же, — голос Эвоя внезапно смягчился, в нём появились ноты чего-то, отдаленно напоминающего уважение, — я редко вижу, чтобы кто-то в твоём возрасте смотрел не на блеск трона, а на трещины под ним. Признаться, я не ожидал от тебя ничего подобного, — король медленно покачал головой, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. — Кезон воспитал в тебе не просто леди. Он воспитал стратега. Жаль, что мой сын пока этого не разглядел.       Олимпия не без смущения улыбнулась и опустила взгляд в пол. Она и сама считала, что Эдмарион просто ещё не осознал, какое сокровище попало в его руки.       Эвой снова замолчал, погрузившись в раздумья. Когда он заговорил вновь, это был уже не вопрос, а тихое, обдуманное решение.       — Я дам тебе свой авторитет. И не только его. Этот проект будет представлен совету как наша общая инициатива. Моя — чтобы придать вес. Твоя — чтобы вести дело. Недовольных, конечно, будет немало… и все как один ополчатся на тебя. Тебе будут ставить палки в колёса, притворяясь союзниками. Саботировать, кивая в согласии. Поэтому первый и главный твой вопрос, Олимпия, кому ты сможешь доверять? Выбери людей. Осторожно.       — На первых порах… мне будет помогать Скараби. И мой отец, — после лёгкой паузы ответила Олимпия.       — Скараби… — Эвой медленно кивнул. — Интересный выбор. Да, пожалуй, здесь его влияние может оказаться кстати. Эдмарион слушает его. Но не забывай, чьей тенью он является.       В его голосе был намёк на осуждение, но факт оставался фактом: фаворит — это продолжение воли короля, а не её союзник.       — А что до самого Эдмариона… — Эвой откинулся в кресле, — его энергия пока течёт лишь в одном русле, в русле войны. Твой проект… может стать для него новым руслом. Битвой, где победа измеряется не отрубленными головами, а спасёнными жизнями. Не захватом, а укреплением. Возможно, это то, что сможет… перенаправить его пыл. Или хотя бы дать ему отдохнуть от меча, — король вернул взгляд на Олимпию. — Когда будешь говорить с ним об этом, извести меня. Я присоединюсь. Чтобы моё присутствие помогло ему услышать тебя. Так что готовься. Скоро он вернётся. И тебе предстоит показать ему не только лицо жены, но и союзника, за спиной которого стоит воля его отца-короля. Справишься?       Олимпия сделала глубокий вдох, чувствуя трепет от своего триумфа. Ей всё же удалось заинтересовать Эвоя и заручиться его поддержкой!       — Справлюсь, Ваше Величество.       — Тогда начинается твоя первая война. Добро пожаловать на поле боя.

***

      Утро встречи короля выдалось ясным, почти торжественным. Олимпия стояла рядом с Эвоем и Ракитой в главной зале, чтобы встретить своего супруга. Конечно, столь долгое отсутствие наталкивало её на мысли, что ей должно было сойти с ума от тоски, но правда была в том, что её проект занимал всё свободное время, что времени на тоску и не оставалось.       Уже после она с иронией подумала, что и сам Эдмарион вряд ли тосковал по ней, ведь с ним был его верный слуга Ясон, а после и любовник.       Когда в главную залу вошёл Эдмарион, Олимпия лучезарно улыбнулась. В любом случае было приятно видеть его в хорошем расположении духа целым и невредимым. Молодой король шёл впереди всех — собранный, властный, словно отдохнувший, хотя путь его был неблизкий. Сердце забилось быстрее, но это был трепет верной подданной, а не жены. Желание вообще не имело к Эдмариону отношения. Или она просто убедила себя в этом за полгода?       А потом её взгляд скользнул дальше, за плечо мужа, и нашёл того, кого искал вопреки воли. Скараби. Он был чуть позади, как и подобает верному соратнику — не затмевая, но всегда в поле зрения. Загоревший на островном солнце, с новыми нитями усталости у глаз, он показался ей одновременно чужим и до боли знакомым. Её практически накрыло в этот момент от желания быстрее подойти к нему, именно к нему, а не к Эдмариону. Хотелось закрыться с ним в кабинете или найти уединённое место, чтобы рассказать, чему она посвятила своё время в его отсуствие, чего успела достичь. Ей необходимо было похвастать реакцией Эвоя на её предложение, озвучить свои грандиозные планы, которые успели вызреть в её голове за эти долгие месяцы. Она столько труда вложила в своё детище, и ей хотелось не столько похвалы, сколько искреннего восторга от него. Потому что она была уверена, что Скараби сейчас был единственным, кто искренне будет заинтересован в её планах, даже если ничего не поймёт из её отчётов.       В этот момент она поймала его взгляд, всего на мгновение. Он чуть заметно кивнул — не поклон, а скорее знак, который подтвердил её значимость, и что их прошлая договорённость всё ещё в силе. Для Олимпии этого было достаточно, ведь во дворец вернулся её единственный друг, с кем она могла разделить хоть какую-то часть своей жизни. Даже когда рядом Эдмарион.       — Ваше Величество, — произнесла она, сделав шаг вперёд и склонив голову в идеально отрепетированном поклоне. — Добро пожаловать домой.       Эдмарион окинул её беглым взглядом, оценивающе, но без интереса, и кивнул скорее самому факту её существования, чем ей лично.       — Рад вернуться, — ответил он ровно, и по тону было ясно: рад он отнюдь не встрече с женой.       Но Олимпия уже научилась не ждать от него тепла. За эти полгода Эдмарион не удосужился даже написать ей письмо, что обязательно бы сделал мужчина, который хоть немного в ней заинтересован. Его возвращение означало другое — возвращение к ритуалу, который она ненавидела, но который был ей необходим. Ей снова завяжут глаза, усадят на край постели, и она будет ждать. Ждать чужих прикосновений, которые станут прелюдией к её собственному унижению. Скараби будет ласкать её, пока Эдмарион не соизволит закончить это, излившись в неё. Раньше это вызывало у неё тошнотворный стыд. Теперь же, стоя под ярким утренним солнцем, Олимпия расчётливо принимала эту данность. Пусть так. Пусть это по-прежнему будет унизительно, странно, больно. Но теперь у неё было тело, которое могло забеременеть. Теперь каждая близость с мужем была потенциальным шансом подарить этому королевству наследника и тем самым укрепить своё положение настолько, чтобы ни Эдмарион, ни кто-либо другой не посмели обвинить её в чём-либо. Она должна родить сына и посвятить свою жизнь счастливому материнству и своему проекту, который будет развивать до тех пор, пока не передаст в руки невестки.       Её взгляд снова устремился на Эдмариона — красивого, чужого, равнодушного, а затем на Скараби, который вопреки всему оказался ей намного ближе. Она никогда не думала, что у неё появится друг-мужчина. В приличном обществе такого просто не случалось — или брак, или любовник. Но Скараби не вписывался ни в одно правило. Он был любовником её мужа. И всё же — с ним она чувствовала себя собой. Это не укладывалось в голове. Наверное, поэтому ей так отчаянно хотелось верить, что это возможно.       Для самого Скараби возвращение было более волнительным. Ему всё еще чудился запах моря, а тоска по острову ударила под дых раньше, чем он успел её осознать. Там, на Гефесте, Эдмарион снова принадлежал ему одному. В конце концов, он снова был с ним, потому что волнения при дворе сильно их отдалили друг от друга. На острове всё вернулось на круги своя, но теперь…       Теперь он переживал, что проблемы вернутся. Он обещал Олимпии, что будет с ней и впредь, что не бросит её задумку, а будет всячески оказывать своё содействие, ведь это действительно было ему интересно. Тогда, в пыльном переулке, это казалось возможным. Сейчас же, чувствуя на плечах тяжесть своего реального положения при короле, Скараби с трудом представлял, как сможет выкроить даже час.       На Гефесте он почти не думал о ней. Не потому, что забыл — просто та жизнь, дворцовая, со всеми её сложностями, осталась где-то за горизонтом, в другом измерении. Там, среди кузнечного дыма и солёного ветра, Олимпия была не более чем тенью, которую он обещался охранять. Он даже не знал, как она провела эти месяцы. Она не писала, а он и не ждал. Она даже не написала мужу, потому что, наверное, точно осознавала, что это будет письмо в никуда. Они не успели дойти до той степени отношений, когда ей хватило бы мотивации поинтересоваться его буднями и попросить его вернуться пораньше.       Эдмарион тоже едва ли спрашивал о ней, лишь один раз в самом начале, а после больше не поднимал эту тему. В этом безразличии и была вся суть их брака, но все трое приняли его как должное. Так проще.       Теперь же, когда корабль причалил, тень обрела плоть.       Она смотрела на него сегодня утром, всего мгновение, но этот взгляд пробил все защиты, которые он выстроил за время отсутствия. В её взгляде не было упрёка. Только надежда. И от этого становилось только хуже. Ведь он всего лишь тот, кто помогал королю исполнять его супружеский долг.       Но настоящий страх пришёл позже, когда они остались вдвоём в покоях Эдмариона.       Король стоял у окна, спиной к нему, и молчал. Это молчание Скараби знал слишком хорошо: наверняка и его одолевали похожие мысли. И, естественно, он этому сопротивлялся, потому что отношения с женой в том их виде, в который они превратились, ему действительно не нравились. Эту часть их жизни Эдмарион искренне ненавидел, но не мог отменить.       — Ваше Величество, — голос Скараби прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Вам стоит пригласить королеву сегодня.       Эдмарион не обернулся. Только желвак на скуле дрогнул.       — Вы долго отсутствовали. Двор ждёт от Вас хотя бы видимости, что Вы скучали по супруге, — Скараби старался говорить всё мягко, но каждое слово царапало горло. — И чем чаще… чем скорее это произойдёт, тем выше шанс, что она понесёт.       Эдмарион продолжал отмалчиваться, но затем лишь усмехнулся.       — Ты считаешь дни? — спросил он, не обернувшись.       Скараби промолчал. Он считал не дни. Он считал ночи, которые им ещё предстояло пережить. И чем больше он думал о том, сколько их будет, тем отчётливее понимал, что им двигала даже не ревность. Ревность была бы проще. Здесь же ситуация была сложной, потому что вряд ли хоть кто-то из троих был доволен происходящим. Ощущение было такое, словно они втроём тонули в одной лодке, и никто не решался прыгнуть за борт.       — Я помню свой долг, — произнёс Эдмарион сухо. — Пригласи её к ужину. И останься.       Скараби кивнул. Горло сдавило так, что стало трудно дышать.       — Слушаюсь.       Покидая спальню, Скараби невольно поймал себя на мысли, что стал смотрителем покоев, который подавал королю жену в нужный час.       Их брак превратился в расписание. Дважды, иногда трижды в месяц Эдмарион присылал за ней — короткая записка, ровно за час. Ни просьбы, ни намёка на нежность. Просто вызов. Олимпия являлась в его покои без лишних вопросов.       Эдмарион больше не сбегал. Совет наседал: королевству нужен наследник, и чем дольше Олимпия оставалась пуста, тем громче становился ропот. Раньше король позволял себе пренебрежение по данному вопросу. Он не ждал скорого появления сыновей, считая это слишком быстрым развитием событий. Теперь же, размышляя обо всём после близости с женой, он злился. Может, даже не на неё, а на собственную неудачу. Его мужская состоятельность, его будущее, его трон — всё упиралось в её бесплодный живот.       Олимпия чувствовала это давление. И её это терзало не меньше, ведь теперь она была абсолютно здорова, так почему же беременность не наступала?       И всё же, когда вместо долгожданной вести о беременности она пришла к нему с докладом, Эдмарион был вынужден слушать. Рядом сидел отец, и его присутствие превращало её речь из женской прихоти в государственный доклад. Эдмарион слушал, и чем дольше говорила Олимпия, тем яснее он понимал: перед ним не просто женщина, которую он брал по графику. Перед ним стратег.       Это открытие удивило его. Почти заставило уважать. Но вместе с тем раздражение лишь усилилось. Она умела считать, планировать, убеждать — и при этом не могла сделать самого простого, единственного, ради чего её брали в этот дом. Что толку от её приютов и купален, если некому будет передать корону? Что толку от ума, если тело бесплодно?       Олимпия нутром ощущала этот взгляд. Одобрение и разочарование, смешанные в такой пропорции, что невозможно было понять, чего в нём больше. Девушка практически слышала его кричащие мысли. Она была почти полезна, но совершенно не там, где требовалось. Под этим гнётом её собственный триумф угасал, а ощущение бесполезности, наоборот, росло.       — Её идея прекрасна в своей сути. Короне следует обращать своё внимание на нужды своего Дома в том числе. Нет смысла увеличивать площадь своей империи, если внутри разруха, — поучительно отозвался Эвой.       Эдмарион нехотя кивнул, потому что тоже понимал суть её проекта. Однако он был настолько масштабным, что он боялся представить, на сколько лет растянется его запуск, не говоря уже о реализации.       — Это очень затратное мероприятие, Олимпия, — выдохнул молодой король.       — Я понимаю, — кивнула она в ответ, — поэтому первые постройки я оплачу из своих средств, какими бы масштабными они ни были, — гордо вставила она, — но мне требуется выделить землю, где эти здания могут быть возведены. Это должно и будет оставаться в собственности короны, чтобы в итоге всё в конечном итоге не осело в карманах знати.       — Разумно, — усмехнулся Эд, и это была его своеобразная похвала. Он снова переглянулся с отцом и после его кивка, выдал своё окончательное решение. — Хорошо, Олимпия. Я выделю команду, которая поможет тебе составить краткосрочный план и поможет оформить нужные бумаги. Можешь идти.       Она была отпущена. Она выиграла, но победы не ощущала. Она могла стать матерью народа, той, чьё имя будет на устах и в сердцах людей, но матерью наследника стать так и не смогла. И это её угнетало всё больше и больше.

***

      Скараби при этом видел больше, чем ему полагалось. Не только потому, что помогал Олимпии с её благотворительными планами — это было его официальное поручение, и он исполнял его с той же тщательностью, что и военные приказы. Но ещё потому, что он смотрел. Не так, как Эдмарион, мельком, оценивая пригодность. Он смотрел, как она склонялась над свитками, закусывая губу, как морщила лоб над особо запутанным расчётом, как вспыхивала радостью, когда удавалось найти элегантное решение. Он видел, как она уставала, но не сдавалась. И, конечно, он видел, как она терпела его прикосновения в спальне мужа, и как никогда не жаловалась.       За это время уважение, которое он испытывал к ней, проросло в нечто большее. Не любовь — он бы не посмел назвать это так. Скорее, глубокая, почтительная привязанность, смешанная с острой, непроходящей жалостью. Она была умна, смела, деятельна — и при этом совершенно беспомощна перед жестокой простотой своего тела, которое отказывалось выполнять единственную требуемую от него функцию.       И потому каждую ночь, когда её вызывали в покои короля, Скараби старался дать ей то, чего Эдмарион дать не мог и даже не хотел. Нежность. Внимание. Удовольствие. Насколько это было возможно в их уродливом и вынужденном треугольнике.       Его губы касались её шеи, ключиц, внутренней стороны запястий — мест, о которых Эдмарион даже не вспоминал. Его пальцы скользили по её спине, бёдрам, животу, замирая у опасной границы, которую он не смел пересечь. Он целовал её, пока король брал его сзади, и чувствовал, как её губы дрожат под его — то ли от мучения, то ли от благодарности, то ли от того и другого вместе.       Он не знал, получала ли она удовольствие от этих ласк. Она никогда не просила о большем, никогда не жаловалась, никогда не благодарила. Просто принимала — и каждый раз, когда всё заканчивалось, отводила взгляд, пытаясь пережить очередное унижение.       Скараби тоже огорчало, что она не беременела. Не потому, что он желал скорее от неё избавиться или ревновал Эдмариона. Его огорчение было шире: очередная пустая ночь означала, что ритуал продолжится. Что они снова встретятся в этой комнате, снова разыграют свой молчаливый спектакль, снова будут делать вид, что это нормально. Но больше всего его мучило другое. Он хотел защитить её от недовольства мужа, от холодных взглядов совета, от собственного бесплодного тела — и не мог. Его власть кончалась там, где начиналась её обязанность рожать. И когда Эдмарион смотрел на Олимпию с нескрываемым разочарованием, Скараби опускал глаза. Потому что в этом разочаровании была и его вина. Он был тем, кто помогал королю забыть о долге. Тем, кто отвлекал, уводил, позволял не думать. И теперь, когда долг напомнил о себе со всей жестокостью, расплачиваться приходилось ей.       Он перебирал в памяти их разговоры за работой, её редкие улыбки, вспышки гордости, когда удавалось настоять на своём. И думал: если бы она была просто королевой, просто женой, просто женщиной — он, наверное, мог бы позволить себе влюбиться. Но она была всем этим сразу. А он был тем, кто каждую ночь помогал её унижать. И всё же, когда она входила в кабинет и бралась за бумаги с этим своим упрямым выражением лица, Скараби забывал о вине. Он просто смотрел. И учился.       Олимпия заслужила его уважение. И, может быть, чуть больше, чем уважение. И ей самой нравилось это ощущать, даже если это достижение было незначительным в сравнении с её сокрушительным провалом, как жены короля. По крайней мере, когда она терпела эту болезненную близость с супругом, на миг она могла почувствовать себя не бесполезным сосудом, который не мог подарить жизнь наследнику, но и женщиной, которую хотели. Пусть даже тот, кто её желал, никогда не посмел бы признаться в этом вслух.

***

      Осень пришла тихо, как и в прошлом году. Эдмарион снова отплыл на Гефест, на этот раз сразу со Скараби, не дожидаясь, пока совет придумает новые причины для его присутствия в столице. Скараби принял это молча. Он знал этот взгляд короля: затравленный, усталый, с примесью вины, которую тот не хотел признавать вслух. Очередной побег. И он, как всегда, последовал за ним.       Олимпия осталась одна. Как и в прошлом году это было время, чтобы и она сама могла выдохнуть от вечного давления совета. Ракита больше не наседала на неё так, как делала это раньше. Уже второй отъезд подряд дал всем понять, что у Эдмариона вот-вот лопнет терпение. Эвой остерегался и того, что сын спланирует новый захват земель, а такая военная инициатива могла отлучить его от двора на большее время, чем обычная передышка на Гефесте.       Молодая жена, оставленная в столице, продолжила заниматься своим проектом. Эвой подписал указ, и даже самые язвительные советники прикусили языки — при старом короле спорить было себе дороже. К этому времени ей уже выделили землю, и там начались приготовления. Благо, климат позволял не прекращать деятельность, разве что в самые дождливые дни работники оставались дома или работали где-то еще.       Первый приют вблизи столицы должен был открыть свои двери следующим летом, потому Олимпия тщательно следила за всеми этапами работ. Ей позволили с охраной выезжать на место стройки, чтобы контролировать процесс и даже оставаться в доме отца, если дела заставляли задерживаться. В отсутствии Эдмариона королеве незачем было бывать при дворе ежедневно.       Олимпия проводила на стройке целые дни, пачкая подол платья в известке и глине. Она спорила со строителями, потому что хотела, чтобы это здание простояло века, а не только при её жизни. Она строила свой мир. И этот мир не требовал от неё быть плодородной почвой. В этом она нашла свою отдушину.       Задержка случилась незаметно. Олимпия не придала значения: за год её цикл так и не стал регулярным, и каждый раз кровотечения приходили, когда их меньше всего ждали. Она привыкла не доверять своему телу. Оно уже столько раз её подводило. Но прошёл день. Потом неделя. Потом две.       Она начала считать. Сначала с обычным любопытством, потом с замиранием сердца. Потом с ужасом, в котором она боялась признаться даже себе.       — Скорее всего это очередной сбой, так ведь уже было, — пожала она плечами.       Эбру тяжело вздохнула. Она понимала и знала, как Олимпия желала забеременеть, но с той периодичностью, что она бывала с мужем, забеременеть было бы сложно и более здоровой девушке.       — Позвольте мне пригласить повитуху, Ваше Высочество. Не для огласки. Просто… чтобы проверить.       — Во дворец? О ней сразу же станет известно, — нахмурилась королева.       — Я приглашу её, как торговку. Никто ничего не поймёт.       Олимпия кивнула, хотя про себя боялась даже надеяться на чудо. Скорее всего, когда повитуха явится к ней, у неё в тот же миг начнутся кровотечения, как злая насмешка судьбы.       Повитуха явилась на следующий день, одетая как торговка, чтобы не привлекать внимания. Ее звали Сумая. Это была старая женщина, что невольно даже хотелось верить, что за возрастом скрывался внушительный опыт. Она ощупывала живот Олимпии, задавала короткие вопросы, а после провела несколько тестов с мочой.       — Поздравляю Вас, Ваше Высочество. Вы ждёте ребёнка, — улыбнулась женщина и возвела руки к потолку, благодаря бога за такой дар. В утробе юной королевы креп будущий наследник.       — Это точно? — не поверила Олимпия.       — Богом клянусь, иначе быть не может, — заверила ее Сумая.       Олимпия не запомнила, как проводила повитуху. Не запомнила, что говорила Эбру, когда та упала на колени и поцеловала ей руку. Она помнила только, как села на край кровати, прижала ладони к животу и впервые за долгие месяцы позволила себе заплакать. Это были не слёзы боли. Это был океан облегчения, который наконец прорвал плотину. Она смогла, справилась со своим долгом. Она не бесплодна!       Следующие недели стали самыми счастливыми в её жизни. Она больше не чувствовала себя бесполезным бесплодным сосудом. Она чувствовала себя создателем. Внутри неё росла новая жизнь, самое настоящее живое чудо. И это чудо принадлежало только ей.       Она продолжала ездить на стройку, но теперь всегда брала с собой мягкую подушку под спину и просила Эбру класть ей побольше перепелиных яиц, потому что семейный лекарь говорил ей когда-то, что это очень полезно для ребёнка. Эбру следовала за ней тенью, готовая подхватить при малейшем головокружении. Олимпия позволяла себя опекать и даже наслаждалась этим. Все хлопоты, которые касались её беременности, приносили ей только радость.       Она представляла, как весной вернётся Эдмарион. Каким будет его лицо, когда он увидит её живот — уже большой, округлый, неоспоримый. Она воображала эту сцену в сотнях вариантов: он удивится, он растеряется, он, возможно, даже улыбнётся. Он должен будет пасть к её ногам за это благословение небес! И, быть может, впервые проявит к ней своё искреннее участие.       Она даже брала в руки перо, чтобы написать письмо. Несколько раз. И каждый раз откладывала. Ей хотелось поделиться этой новостью со Скараби, что у неё получилось, чтобы он узнал об этом первым, а уже потом передал послание королю. Но Олимпия решила и этого не делать.       Пусть это будет сюрприз. Пусть он увидит своими глазами. Пусть она впервые за всё время их брака преподнесёт ему не долг, не обязанность, не унижение, а настоящий, бесценный дар. Она скрывала своё положение от всего двора, боясь сглазить своё хрупкое счастье. Она и не знала раньше, что быть беременной — это такая благодать.       Ребёнок шевельнулся внутри неё впервые на исходе третьего месяца. Олимпия замерла, боясь спугнуть это крошечное, робкое движение. А потом улыбнулась в темноту.       — Здравствуй, — прошептала она. — Я твоя мама.

***

      Олимпия снова была на стройке, смотря, как первые блоки ракушечника обрисовывают будущий контур здания. В таком контроле не было нужды, но ей было скучно во дворце, а здесь она чувствовала себя максимально причастной к делу. Строители и управленцы не понимали, почему королева так часто посещала это грязное место, но её присутствие действительно не позволяло никому работать спустя рукава.       Она стояла под своим шатром, склонившись над столом и смотрела на чертежи, уже представляя, как это здание будет выглядеть готовым, как дети заполнят пустующие комнаты.       Всё разрушилось одним мгновением. В такие моменты жизнь раскалывалась надвое — на «до» и «после».       Олимпия потянулась к корзине с яблоками и вдруг почувствовала… спазм. Не толчок, от которого в трепете замирало сердце, а сильный спазм, следом за которым низ живота объяло страшной болью.       Она не знала, что боль может быть такой. Не острой вспышкой, а волнообразной, при этом тянущей. Это было что-то такое, что раздирало её изнутри. Олимпия согнулась, вцепившись пальцами в край стола.       — Ваше Высочество? — голос Эбру донёсся словно сквозь толщу воды. — Вам дурно?       Она хотела ответить: «Всё хорошо, это просто усталость». Но вместо этого лишь глухо застонала, чувствуя, как по ногам скользит что-то тёплое и влажное.       — Нет, — выдохнула она. — Нет-нет-нет…       Эбру взглянула на подол, и лицо её сделалось белее мела.       — Господи… — выдохнула она и тут же закричала, срывая голос. — Лошадь! Живо лошадь! Бегом, бегом! Подготовьте экипаж!!!       Олимпию подхватили, понесли. Кто-то подложил под голову мантию, кто-то прижимал к животу её собственные руки, будто это могло остановить кровь.       Она даже не кричала. Королевы не кричат. Королевы умирают молча. Олимпия уже понимала, что произошло, хоть и отказывалась в это верить.       Дом повитухи Сумаи оказался ближе к стройке, чем дворец, и Эбру молилась всем святым, чтобы женщина вообще была там. Страже велено было остаться, и Олимпия, превозмогая боль, гордо зашагала сама, словно это был обычный визит… но к кому? Если стража узнает о травнице, что они подумают? Никто не знал о беременности. Быть может, королеве просто стало дурно?       Когда они явились, Сумая оторопела. Никогда в жизни она не представляла ситуации, что её скромное жилище посетит сама королева. Но Олимпии было не до разглядывания убранства. Эбру осторожно уложила её на кровать, объясняя женщине, что произошло на стройке. Олимпия смотрела в потолок и не говорила ни слова, переживая про себя шок и первобытный ужас. Она потеряла ребёнка, она уже это знала. И потому пыталась сконцентрироваться на пучках трав, которые висели под потолком и отбрасывали причудливые тени.       Сумая быстро всё поняла и не стала задавать лишних вопросов. Она ощупала живот королевы, а затем заглянула под подол платья.       — Вышло не всё, — сказала она коротко Эбру. — Держи её. Будет больно.       Олимпия сжала зубы. Она даже не представляла, что ей уготовано пережить нечто подобное. Не знала, что тело способно выворачивать себя наизнанку, избавляясь от драгоценной ноши, как от заразы. Она чувствовала руки Сумаи внутри себя, и это было невыносимо, но ещё страшнее была пустота, которая росла там, где ещё утром билось крошечное сердце.       — Господи, — шептала Эбру, вытирая её лицо мокрой тряпицей. — Господи, за что же… Ваше Высочество, держитесь, умоляю…       Олимпия не отвечала. Она смотрела в потолок, но ничего не видела из-за пелены горьких слез, что были естественной реакцией на боль. Когда всё кончилось, Сумая долго молчала, возясь у стола. Эбру рыдала в углу, зажимая рот рукой.       Когда боль наконец отпустила, Олимпия тяжело выдохнула и перевела взгляд на женщин.       — Мне нужно увидеть, — она сама не узнала своего мёртвого голоса. — Покажите мне.       Эбру замялась и переглянулась с повитухой.       — Ваше Высочество, это неразумно. Вам нужен покой, Вам нельзя волноваться…       — Покажите мне.       Олимпия не без труда присела, пока женщина несла ей крохотный окровавленный свёрток. Не больше её ладони.       — Простите, Ваше Высочество, — голос Сумаи был глух, словно она сама несла этот груз не впервые. — Мне очень жаль…       Олимпия приняла свёрток. Руки её не дрожали, а спокойно приняли эту крохотную ношу. Девушка развернула ткань и стала разглядывать.       Там внутри покоилось нечто, чему она не могла подобрать имени. Крошечное тельце, ещё не успевшее распрямиться, с прозрачной, синевато-розовой кожей. Руки — тоньше её мизинца, сжатые в кулачки, словно он уже готовился бороться за жизнь. Голова, непомерно большая, склонённая набок. И глаза. Закрытые, плотно-плотно, будто он не хотел видеть этот мир, который не захотел видеть его.       — Мальчик, — сказала повитуха. — Уже почти полных четыре месяца.       Олимпия продолжала смотреть. Она думала о том, что где-то там, на Гефесте, её муж даже не знал, что стал отцом. Что Скараби, единственный, кто мог бы разделить с ней эту боль, далеко. Что у этого ребёнка нет имени, нет могилы, нет даже права быть оплаканным. Она думала о том, что внутри неё больше никого нет.       Разве это не жестоко? Почему бог даровал ей столько испытаний? Она смотрела на комок плоти и не могла найти ответа. И она сдалась, или сдалось её тело. Слёзы потекли по щекам, но совершенно беззвучно. Она прижимала к груди холодное, безжизненное тельце и раскачивалась вперёд-назад, как самая простая женщина, у которой младенец уснул навеки.       — Сыночек, — выдохнула она в крошечный лобик, покрытый слизью и кровью. — Сыночек мой, прости меня… Прости…       Эбру упала на колени рядом, обхватила её плечи, зарыдала в голос. Сумая отвернулась к очагу, и тени заплясали на её лице, изрезанном морщинами.       — Его нужно похоронить, — Олимпия наконец отняла свёрток от груди, — там, где строят приют, чтобы никто не узнал…       Вечером, когда рабочие разошлись, Олимпия с Эбру вновь посетили стройку. Смотритель даже не понял, кто приехал, потому что охрана обступила его и велела отчитаться, когда ушли рабочие. В это время Эбру и королева прошли к тому месту, где должен быть раскинут сад, где росло молодое и неокрепшее дерево. Яму копала не Эбру, не слуги, а она сама.       Тельце она завернула в свой белый расшитый платок, положила в ямку горсть сухих цветов, которые взяла у повитухи. Прочитала единственную молитву, которую помнила наизусть.       — Ты будешь не один, — сказала она земле. — Здесь будут дети. Много детей. Они будут играть под этим деревом, и ты будешь слышать их смех. Ты будешь их ангелом. Ты будешь моим ангелом.       Девушка засыпала яму. Утрамбовала землю ладонями. Положила сверху плоский камень — без имени, без даты.       — Никто не узнает, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Никто и никогда. Я рожу королю наследника. В другой раз… А этого… Этого не было…       Во дворец Олимпия вернулась через три дня. Все эти дни она провела в доме отца, наслаждаясь тем, что ей не приходилось играть какую-то роль. Причина была проста — у королевы начались кровотечения, и ей нужен был покой. Когда она вернулась, и у неё, и у Эбру глаза были красные, но ни одна не проронила ни слезы.       — Хотите принять ванну? — неловко нарушила молчание служанка.       — Нет, — сухо ответила королева. — Мне нужно вернуться к работе.       Потом Олимпия села за стол, взяла перо и продолжила писать отчёт о строительстве.       Чиновники, приходившие к ней на следующий день, отметили лишь непривычную бледность королевы да круги под глазами. Но говорила она ровно, приказы отдавала чётко, в цифрах не ошибалась. Она не позволяла себе ошибаться.       В этот раз Эдмарион прислал письмо с Гефеста. Сухое, короткое, по делу. Спрашивал о суммах, о настроениях совета, о том, не донимает ли её отец своими советами или мать своими наставлениями. О ней самой — ни слова.       Олимпия ответила так же ровно. «Строительство идёт по плану. Ваш отец доволен. Матушка добра ко мне. Чувствую себя хорошо».       Она вывела эти слова и замерла, глядя на них. «Чувствую себя хорошо». Никогда ещё ложь не давалась ей так легко.       Она опустила перо в чернильницу. Запечатала письмо королевской печатью. Передала гонцу. А потом долго сидела у окна, глядя на сад, и гладила ладонью пустой, предательски плоский живот.       Где-то там, в другом саду под камнем у дерева спал её мальчик. И никто, никто во всём королевстве не знал его имени, даже она сама.

***

      Эдмарион вернулся ещё в конце зимы. Он был таким же, как всегда: отстранённым, чужим, погружённым в свои мысли. Скараби — рядом, чуть позади, чуть в тени, с неизменной готовностью исполнить любой приказ.       Всё шло своим чередом. Олимпия провела первый бал в сезоне, посвятив его благотворительности. Уже все знали о масштабном проекте юной королевы, но знать всё ещё скептично относилась к этому. Почему нельзя помочь тем учреждениям, что уже вели свою деятельность? Но Олимпия не спрашивала их мнения. Она лишь публично заявила о своих намерениях, посеяв крохотные зёрна гордыни в каждого, кто захотел бы стать причастен к воле королей. Мотивы могли быть разными: от простого стремления поучаствовать в масштабном проекте до желания выслужиться перед королями. Золота при этом удалось собрать немного, но тем значимее были эти первые жертвователи. Олимпия, как и планировала, написала каждому личное благодарственное письмо, где указала пожертвованную сумму. Эта же информация была внесена в книгу пожертвований, которую она обязала вести и выставлять на всеобщее обозрение в следующие благотворительные приемы.       В остальном все вернулось к обычной рутине. Она вновь стала посещать покои мужа, хотя эмоционально и физически после потери ребёнка не была к этому готова. Но её никто не спрашивал, а она сама не привыкла жаловаться. Ей казалось, что она хорошо справлялась, но что-то изменилось. Только Эдмарион этого не замечал — слишком погряз в государственных делах, да и был слишком далёк от всего, что касалось жены.       Как раз к его возвращению из канцелярии пришёл подробный отчёт от посла, направленного в Серебряный Дом. Эдмарион пробежал глазами первые строки, хмыкнул и перечитал снова.       — Невероятно, — произнёс он вслух.       — Что там, Ваше Величество? — подал голос Ясон.       — Вилмар. Этот… — Эдмарион подбирал слово, — счастливчик. Они встретили кракена. Представляешь? Настоящего кракена. И остались живы.       Ясон удивлённо вскинул брови. Разве кракен — это не сказка?       — Кракена?       — Читай, — король протянул ему свиток. — Мало того, что отбились, так он ещё и женился. Я уж думал, что Бронза придумала историю о болезни, чтобы отменить помолвку, но… видимо, она действительно болела. Вильгельм, наверное, потирает руки. Ему теперь золотом приданого долги закрывать можно.       Ясон пробежал глазами по отчёту, и на его обычно невозмутимом лице мелькнуло нечто похожее на уважение.       — Впечатляет. Но я бы не назвал это удачей, Ваше Величество. Скорее везением, что остался жив. А удача… — он поднял глаза на короля, — удача была бы, если б он уже сидел на троне.       Эдмарион усмехнулся, откинувшись на спинку стула.       — Мы столько плавали, и ни разу…       — Ваше Величество, встреча с дьявольским спрутом — не то, чему стоит завидовать, — заметил легат.       — Я завидую не спруту, Ясон, — брюнет покачал головой. — Я завидую тому, как судьба его любит. Столько раз пыталась прикончить, и каждый раз он выходил сухим.       — Или просто судьба пока не готова забрать его по-крупному, — пожал плечами мужчина.       Эдмарион хмыкнул, но спорить не стал. В словах Ясона была своя логика. Если уж у судьбы были планы его убрать, то рано или поздно ей это удастся.       — Ладно. Этой… Гильрее, жене его, надо отправить подарок. И Олимпии тоже следует написать. Женское дело, — махнул рукой Эдмарион.       — Распоряжусь, Ваше Величество.       Ясон помолчал, а затем добавил, словно между делом:       — Кстати, о госпоже Олимпии. Стройка идёт по графику. В этом году приют вряд ли откроется, но здание достроят. Ваш отец уже поговаривает об акведуке, чтобы привлечь людей в те земли, дать начало фермерству.       Эдмарион вскинул брови.       — Акведук? Она что, целый город собралась строить?       — Получается, что так, — Ясон позволил себе лёгкую улыбку. — Честно говоря, никто в совете не ожидал от неё такого размаха.       — Да, я тоже, — нехотя признал король. Он замолчал, уставившись в одну точку перед собой. А потом, словно выдавливая из себя нежеланную мысль, добавил, — но лучше бы она родила.       Ясон промолчал. Совет наконец продавил Эдмариона, что и он начал видеть в этом необходимость. Быть может, чтобы как раз отмахнуться от совета, но рьяного сопротивления этой идее у короля больше не было.       — То, что она делает, впечатляет, — продолжил Эдмарион, и в голосе его зазвучала раздражённая нотка. — Но её главная задача — наследники. А она всю энергию тратит на дела, где женщине вообще делать нечего. И что мне прикажешь с этим делать?       — Запретить? — осторожно предположил Ясон.       — Отцу не запретишь, — Эдмарион дёрнул щекой. — Он её проект одобрил. Совет тоже. Теперь, если я встану поперёк, буду выглядеть… не знаю. Тираном? Глупцом, который не видит пользы для государства?       — Вы видите пользу.       — Вижу, — Эд резко поднялся, прошёлся по кабинету. — Но мне не польза нужна. Мне нужен сын. А она… — он махнул рукой. — Ладно. Пусть строит. Лишь бы родила уже. Чтобы все наконец заткнулись.       Ясон опустил глаза к бумагам, решив никак не комментировать. Недовольство короля говорило лишь о том, что даже несмотря на долгое отсутствие, когда он при дворе, он исправно проводит ночи с супругой. Пришёл ли он к этому сам или Скараби додавил его — неважно. С такими настроениями совета Олимпии суждено родить, а если уж не сможет, то Эдмарион будет вправе расторгнуть брак. Трех-четырех лет будет достаточно, чтобы признать Олимпию непригодной.       Олимпия ничего не знала об этом разговоре, не ведала об опасности, которая ей грозила. Она была на стройке и занималась тем, что у неё получалось. Потеря ребёнка, казалось, никак на ней не сказалась, но, естественно, семейный врач и повитуха Сумая давали ей ценные советы и снадобья. Первый — чтобы она была здоровее и быстрее понесла, вторая — чтобы она как можно быстрее восстановилась. Королева не могла ни прекратить встречи с мужем, которые с таким трудом стали регулярными, ни рассказать о своём женском горе. Ей приходилось совмещать лечение, восстановление и активные попытки забеременеть снова. На этом фоне близость с Эдмарионом, которая никогда не была ей приятна, стала совсем невыносима. Если раньше у неё просто всё саднило, то теперь супружеский долг приносил ей настоящую боль, словно она каждый раз лишалась девственности.       Скараби был тем, кто заметил это, пусть и не сразу. Он чувствовал изменение, но не мог понять, что именно произошло. Олимпия была всё той же, но в последнюю ночь повязка на её глазах намокла и потемнела от слёз, хотя в тот момент Эдмарион её даже не коснулся. Она приняла мужа как обычно — покорно и тихо, но ткань на глазах все больше темнела от влаги.       — Ваше Высочество, — тихо окликнул он, когда они вместе приехали на стройку. Здесь, вдали от лишних глаз и ушей, он действительно мог с ней поговорить откровенно. Ему, конечно, хотелось сказать что-то о здании, ведь его вид действительно впечатлял своим размахом, но важнее была она сама. — Что-то случилось?       — О чём Вы? — вскинула брови девушка. — Пойдёмте, я хотела бы показать Вам здесь всё-всё-всё.       — Олимпия, — нахмурился кшатрий и сделал к ней шаг, чтобы иметь возможность говорить ещё тише, — Вы… плакали в прошлый раз. Я сделал что-то не так? Вам неприятно?       — Вам показалось.       — Нет. Я видел.       Она замолчала и опустила взгляд вниз, не зная, какую ложь облачить в слова. И не нашла ничего лучше, чем просто прекратить этот бессмысленный разговор.       — Это не Ваше дело, Скараби.       — Может, и нет, — он шагнул ещё ближе, — но если я могу чем-то помочь… Если Вам что-то нужно… Если я сделал что-то не так, причинил боль…       Она подняла на него взгляд и даже тихо засмеялась. В глазах её при этом не было и капли радости.       — Вы? Вы — единственный, кто не причиняет мне боли, — она отвернулась, устремив свой взгляд к деревцу, которое от теплой погоды уже совсем позеленело. Она часто поглядывала на него, когда думала, что никто не видит. И никто не видел. Кроме, может быть, Скараби, который иногда ловил её взгляд, устремлённый куда-то мимо стройки и рабочих — туда, где под корнями спал тот, кого она так и не назвала.       — Олимпия.       — Здесь должен будет раскинуться сад, чтобы дети могли гулять, — начала она тихо, — это дерево мешается… но я хочу его оставить. Внезапно оказалось, что это фисташковое дерево. Здесь следует высадить их в ряд, чтобы от них была польза этому приюту. В королевском саду тоже растут эти деревья, и они прекрасно цветут. Как оно здесь оказалось? Одно-единственное, брошенное на этом пустыре…       — Вы меняете тему, — тяжело вздохнул Скараби. Он знал, что это дерево она запретила трогать ещё до того, как выяснился его сорт. Оно здесь было совершенно ни к чему и вынудило архитектора заново перерисовать будущий план сада. Никто не понял причины, но спорить не стали. Теперь она говорила о пользе этого никчёмного дерева, которое можно было бы хотя бы переместить в более удачное место.       — Вам следовало бы сделать вид, что Вы этого не поняли, — заметила Олимпия.       Скараби внимательно смотрел на девушку и пытался понять ход её мыслей. В ней было что-то новое, чего он не замечал раньше. Какая-то глубокая, скрытая рана, которая делала её одновременно и твёрже, и уязвимее.       — Я просто… просто хочу Вам помочь. Я чувствую, что что-то не так, просто не понимаю, что именно изменилось, — сдался арианец. — Я понимаю, как совет давит на короля, и как король давит на Вас… Это тяжело выносить даже мне, не представляю, как ощущаете себя Вы. Если это стало настолько невыносимо, что Вы и слёз сдержать не в силах… что же мне сделать, чтобы Вам стало легче?       Олимпия долго смотрела на мужчину, не зная, что ответить. Что он мог сделать? Увлечь короля собой, чтобы Эдмарион дал ей восстановиться после потери ребёнка? Тогда ей нужно было придумать причину, почему она больше не хотела исполнять свой супружеский долг. А что потом? Она боялась, что после сложно будет убедить Эдмариона начать всё это снова. Ей казалось, что она в тупике.       — Можете меня обнять? — вдруг спросила Олимпия.       — Простите?       — Просто обнять, — неловко повторила девушка, — чтобы я могла хотя бы на этот миг… почувствовать себя… иначе…       Скараби замер. Это было неправильно. Это было опасно. Это было за гранью всего, что они могли себе позволить. Он огляделся вокруг, смотря через полупрозрачную ткань шатра на рабочих и охрану, и тяжело сглотнул. А затем подошёл к ней совсем близко и неловко обнял, прижав её голову к своей груди.       Олимпия сначала была напряжена, а после выдохнула и вдруг ослабла в его руках, забыв о субординации, о придворных приличиях, о том, что он вообще-то любовник её мужа. Она просто хотела насладиться этим моментом. Хотела почувствовать себя защищённой, хоть своими действиями наоборот навлекала на себя беду.       Скараби не смел даже пошевелиться. Он прижимал ее хрупкую фигуру к себе и пытался в этом оглушающем водовороте эмоций выцепить хоть что-то рациональное. Он и не понимал, почему вообще позволил этому произойти и почему его это так взволновало. У него сердце сжималось от того, какой хрупкой и беззащитной она вдруг стала в его руках, что она вообще позволила ему увидеть её такой ранимой и уязвимой.       В голове при этом вспыхивал образ Эдмариона. Прошлой ночью он целовал его плечи, чувствовал жар его тела, тонул в его глазах. Он любил его — той глубокой, выстраданной любовью, что росла годами, преодолевая ревность, боль, унижение и даже ненависть. И вместе с тем он думал о ней. О девушке с мокрой повязкой на глазах, которая улыбалась ему на стройке и ругалась с рабочими из-за кривого дерева. О той, что носила в себе так много боли и так мало жалоб.       Он любил их обоих. Это было невозможно. Это было неправильно. Это разрывало его на части. Но это было правдой.       Скараби склонил голову, прижался губами к её волосам — легко, почти невесомо, боясь испугать, но Олимпия не шелохнулась.       — Простите меня, — шепнул он едва слышно, сам не зная, у кого просил прощения. У неё. У него. У себя.