Дурманяще-сладко и страшно близко

Стоило Атсуму переступить порог родного дома, как он тут же оказался заключен в крепкие объятия Осаму. Не видевшиеся почти два с половиной месяца, прошедшие с момента перехода младшего Мии в токийский университет, они искренне успели соскучиться друг по другу, сколько бы им ни приходилось созваниваться по видеосвязи все это время. Близнецы всегда оставались близнецами, даже когда один из них уезжал за полстраны, чтобы получить заветный диплом о высшем образовании в сфере бизнеса, а второй решался открыть собственную лавочку с онигири. Осаму почти с нежностью отметил, что брат действительно сменил краску для волос на менее броский светлый блонд, но сохранил все тот же бравый петушиный вид, который почти стал его визитной карточкой еще в Инаризаки. Увы, но даже факультет управления и бизнеса, похоже, не мог изменить этого. Впрочем, не мог он изменить и привычного хода разговоров, которые так или иначе перерастали в перепалки. — Ну что, скучал по мне? — с насмешливой саркастичной слащавостью, будто сам он не вопил радостно пару дней назад о своем приезде в трубку, произнес Атсуму. И Саму скучал, чертовски скучал. Однако признать это значило бы позволить наглецу выиграть. — Мечтать не вредно, Тсуму, — осклабился он. — Всю жизнь мечтал увидеть. Атсуму, как ни в чем не бывало, давно забытым, но все же привычным жестом набросил пальто на крючок, отчего оно все как-то скособочилось и сгорбатилось, и, небрежно стряхнув ботинки с ног, прошествовал в кухню. Увы, но именно в этот момент вся радость ощущения домашнего уюта и гостеприимства разом улетучилось, стоило ему наткнуться на заспанную и взлохмаченную фигуру Суны, скрючившегося на стуле с телефоном в одной руке и чашкой кофе в другой. Не то, чтобы Атсуму ненавидел парня своего брата, вовсе нет! Да и неприязни он к нему в общем-то не испытывал. Однако физиономия Ринтару в его, Атсуму, доме, в самый момент его приезда после почти годовалого отсутствия и двух, нет, двух с половиной месяцев разлуки с братом никак не вязалась с представлениями Мии о должном приеме. Ему не нравилось то, как резко менялся Осаму, находясь рядом с Суной. Каждый раз Атсуму ощущал себя лишним в этой компании и предпочитал смыться, раздраженно проклиная все и вся, но не теперь же ему уходить! — Чего пялишься? — почти с интересом осведомился Суна, не поднимая глаз от экрана смартфона. — Кстати, рад тебя видеть. Как Токио? — Как онигири твоего парня, — буркнул рассерженно Атсуму, ныряя в недра посудного шкафа, чтобы выудить оттуда запылившуюся от долгого его отсутствия кружку. — Мне не нравятся. Разумеется, это была наглая ложь, хотя бы потому, что Осаму готовил превосходно. Раздавая таланты, матушка-природа не поскупилась одарить его способностью к кулинарии, которой отчего-то обделила младшего из близнецов. Посему Атсуму не мог не любить онигири, считавшиеся одними из лучших в городе, но признавать этого не намеревался. — Не нравятся — не ешь, могу вообще для тебя не готовить! — послышался из коридора голос Осаму. — Только потом на несварение не жалуйся! Атсуму с громким стуком, выдававшим его злобу, поставил кружку на стол и яростно плеснул внутрь кипятка. Несколько капель брызнули через край, заставляя Суну, морщась, отшатнуться, спасая заветный телефон. — Ну ты и крыса! — не остался в долгу Атсуму. — Ты, я вижу, мне искренне рад. — Не описуется от восторга, — пробормотал Ринтару, отхлебывая свой черный, как ночь, крепкий кофе. Эта полушутливая фраза, брошенная ему безо всякого умыла, вывела Атсуму из себя окончательно. В конце концов, кто Суна вообще такой, чтобы вмешиваться в их с Осаму перепалки? — А ты вообще чего лезешь?! — возмущенно воскликнул он. — А ты чего ему рот затыкаешь?! — не менее возмущенно воскликнул в ответ старший Мия, бог весть откуда заявившийся вдруг в кухонном проеме. — Какого черта ты тут распинаешься? Не нравится — вали обратно, я тебя не приглашал. — Ах вот как, значит! Мужик появился, так ты меня из родного дома выставляешь, да? — Борзеешь, Тсуму! — Весь в тебя Саму! Суна сердито хлопнул ладонью по столу, отчего кружка Атсуму подскочила, расплескивая вокруг кипяток. Близнецы, готовые вступить в перепалку прямо на кухне, как по команде, отшатнулись друг от друга и пристыженно уставились на него. — Мия, не прошло пяти минут, как ты в этом доме, а ты уже успел перессориться со всеми! Саму, ты-то чего завелся, не пробовал прекратить? Орете друг на друга, как будто живете вместе десять лет, у вас трое детей и ипотека! Поговорите уже нормально и хватит препираться. Я в душ и на тренировку. С этими словами он решительно поднялся со своего места, чмокнул Осаму в щеку и зашлепал в сторону ванной, ероша и без того всклокоченные волосы. Близнецы проводили его все теми же пристыженными взглядами. — Ну что ж, садись, пожалуй, поговорим, — медленно и почти нехотя произнес Осаму, вспоминая о своих обязанностях хозяина квартиры и старшего брата. — Вижу, жизнь у тебя не задалась. — Есть немного, — пробормотал в ответ Атсуму, плюхаясь на свое место и доливая в кипяток, наконец, крепкой и тоже черной, как ночное небо, заварки. — Значит, рассказываю… Они проболтали около трех часов. За это время Суна давно успел принять душ, поцеловать Осаму на прощание в губы (Атсуму почему-то особенно раздражал этот жест, хотя в нем не было ничего дурного, обычный поцелуй), обещая заглянуть ближе к вечеру с круассанами и кофе, и уйти на тренировку, кружки трижды наполнялись чаем и вновь осушались, а все овсяное печенье, оставленное на тарелке, исчезло. Атсуму все рассказывал и рассказывал, бурно жестикулируя, порой повторяясь, но не скрывая ничего. Он рассказывал об учебе, о групповом проекте, об экзаменах, которые он чуть не провалил, о какой-то настойчивой однокурснице, с которой он сдуру согласился пойти в кино на слащавую дораму и которая, как он слышал, потом ревела в туалете вместо того, чтобы идти на лекцию, и прочая, и прочая, и прочая. Осаму старательно слушал, хотя ему давно пора было идти — клиенты уже наверняка дожидались его внизу, — время от времени задавая короткие уточняющие вопросы или вступая в столь же непродолжительные словесные перепалки, которые неизменно начинались со слов: «Ну и на кой черт, Тсуму?» или «Ну ты и придурок, всегда знал, что ты приемный!». Впрочем, Атсуму, несмотря на его вспыльчивый нрав, это нисколько не задевало, и он лишь вяло бурчал что-то в ответ, переходя к другой теме. — Вот что, — сказал, наконец, Осаму, поднимаясь из-за стола. — Я с тобой еще вечером об этом поговорю, а пока скажу. Тебе или мужик хороший нужен, или психолог, а лучше все сразу. Сразу и Суну чмырить перестанешь, и к людям добрее будешь. Подумай об этом, а меня клиенты ждут. Он деловито разгладил складки своего фартука и, хлопнув Атсуму по плечу на прощанье, исчез в прихожей, оставляя последнему немытую посуду и всю квартиру. Тот намеревался было возразить, но затем передумал и, скидывая по пути дорожную одежду, поплелся в гостиную. Изматывающая дорога и не менее изматывающий разговор, неизменно сопровождающиеся страшной усталостью, давали о себе знать. Атсуму лениво растянулся на кровати брата, бесцеремонно сминая аккуратно застеленное одеяло, и почти сразу задремал, чувствуя, как волна облегчения, принесенного разговором с Осаму, накрывает его всего. Впервые за очень долгое время он заснул, почти не ворочаясь и даже не задергивая штор, хотя солнечный свет так и бил в глаза. Все-таки хорошо было оказаться дома. Именно в таком безмятежном состоянии и нашел его Осаму, вернувшийся домой сразу после закрытия своей лавочки. В половине седьмого вечера Атсуму все так же сладко спал, сбросив злополучное одеяло на пол и прижимая к себе подушку Суны. Эта невинная наглость, которая сквозила в его лице даже во сне, казалась совсем уж неприемлемой, учитывая тот факт, что Осаму лично расстелил утром свежую простынь и потратил добрые десять минут на пододеяльник. Потому, какой бы сильной братской любовью он ни горел к Мие-младшему, ему и в голову не пришло позволить Атсуму спать дальше. В конце концов Суна должен был вернуться с минуты на минуту! — Просыпайся, свинтус ты эдакий! — проворчал он с нескрываемой злобой, ощутимо тряся брата за плечо. — Все лето проспишь! Тот лениво приоткрыл один глаз, глядя на Осаму с тем выражением очаровательной невинности, которая была присуща скорее детям, но которая все еще сохранялась в нем самом. На протяжении трех с половиной секунд Мия-старший с неудовольствием наблюдал, как лицо Атсуму сперва расплывается в нелепой блаженной улыбке осознания того, что он находится в родном доме, затем быстро скисает и, наконец, искажается гримасой ужаса. — Который час? — спросил он, резко садясь и торопливо приглаживая растрепавшиеся блондинистые волосы. — Почти семь, Суна скоро придет уже. Ты весь день тут дрыхнешь, пока я спину гну! — Не моя идея была открывать лавку с онигири, ты сам мне все уши прожужжал этим, — парировал мгновенно Атсуму, но тут же спросил взволнованно. — Я что, правда весь день проспал? Не шутишь? — Нет, не шучу, и слезай с моей кровати, Тсуму, не то я тебя прикончу! — рявкнул Осаму. — Сколько раз я тебе говорил не ложиться на мою кровать? Мою, понимаешь ты или нет? На лице Атсуму мелькнуло выражение пристыженности, точь-в-точь, как утром, когда он только-только поругался с братом, однако оно тут же сменилось привычной самоуверенностью и ленивым безразличием. — Ну ладно, ладно, чего орать сразу-то? Я устал, мне выбирать не приходилось. Он неторопливо сполз с кровати, прожигаемый гневным взглядом Осаму, и наклонился уже было за одеялом, но тот яростно вырвал его у Атсуму из рук. — Иди причешись хоть, пугало огородное, я сам все уберу! Атсуму ожидал этого и потому покорно выпустил одеяло из рук, позволяя выставить себя из спальни. Он прекрасно знал, что после истории с пролитым на его кровать сладким чаем, после которой матрас долгое время оставался липким и был покрыт бледно-коричневыми пятнами, ему строго-настрого запрещалось даже сидеть на кровати брата. Тем более валяться на ней. И уж тем более потным и грязным после долгой дороги в ночном поезде. Уже в душе, сквозь шум тёплой воды, он услышал, как вновь хлопнула входная дверь и два голоса, один чуть ниже — Осаму, другой, повыше, — Суны. Кажется, брат жаловался на его, Атсуму, наглое вторжение в их с Ринтару спальню и очередной тяжёлый день в лавочке. День опять не задался, и клиентов было до неприличия мало. Или, наоборот, слишком много — Атсуму не расслышал точно, понял только, что Осаму сердился. К счастью, весь гнев на младшего брата уже успел испариться в теплых объятиях Суны, и к тому моменту, как Атсуму выбрался из ванной, весь сияющий, мокрый и свежий, оба они уже мирно перебрались в гостиную, устроившись на полу перед ноутбуком. — Не помешаю? — поинтересовался он, просовывая желтую макушку в комнату. — Помешаешь, — отозвался Суна, шурша бумажным пакетом — очевидно, с обещанными круассанами. Младший из близнецов обречённо вздохнул и неловко помялся на пороге, не решаясь ни войти, ни уйти прочь. Запах круассанов и кофе с молоком наполнил собой воздух, напоминая, что с самого утра Атсуму ничего не ел. — Точно нельзя? — спросил он почти жалобно, заставляя Осаму снисходительно усмехнуться. — Иди уже, садись, — отозвался тот, удобнее устраиваясь в объятиях Суны со стаканчиком кофе в руках. Атсуму неприятно было видеть, как брат обнимался с парнем, каждый раз испытывая укол ревности, чудовищной зависти и одиночества. Ему не раз говорили о том, что они с Осаму похожи, как две капли воды и даже говорят порой одинаково, но в глубине души он прекрасно понимал ошибочность этих суждений. У них различалась форма глаз, бровей, даже носов немного, а уж характеры и вовсе казались почти противоположными. Природа как будто решила наделить всеми талантами старшего брата, а на младшего приберегла лишь то, что не успела вложить в Осаму, — энергию. Энергия так и хлестала во все стороны из Атсуму, заставляя окружающих шарахаться в ужасе от эдакого маленького ядерного реактора, беспорядочного, несущего хаос и разрушения всюду, где бы он ни появлялся. Ни готовка, ни отношения ему явно не давались так же легко, как старшему Мие, и единственное, в чем они были равны, — это волейбол. Но и здесь все почему-то отдавали предпочтение Осаму, хотя бы Атсуму и из кожи вон лез, чтобы понравиться. Да, именно нравиться, быть равным, быть круче, вот чего он так упорно добивался и в чем все же проигрывал. Осаму же вовсе не нужно было притворяться крутым — он им родился. Вот и теперь, почти семейная идиллия, которой полгода назад достигли Суна и Осаму, раздражала Атсуму до чертиков. Она, словно назойливый маячок, плохо забитый мяч, неправильно проведенный подсчёт, оставленный до утра, непрочитанное сообщение или подборка картинок в ленте с надписью «КРИНЖ», — словом, все, что только можно было припомнить в списке главных триггеров, нарушающих гармонию человеческого бытия, — заставляла Атсуму внутренне содрогаться, вспоминая, что собственных отношений у него не было уже почти два года. Два долгих года он все не мог найти человека, который бы сумел вынести его существование дольше месяца. За это время он попытался завести знакомство с шестью или восьмью людьми, но все шесть или восемь сбежали, едва дело стало клониться к отношениям. Атсуму был невыносим, и он это знал. И еще более невыносима казалась ему эта невыносимость, когда он видел брата таким счастливым. Впрочем, Суна большую часть времени бывал в разъездах из-за постоянных соревнований, так что трудно было винить их в излишней демонстративности. Вереница этих хаотичных мыслей поглотила Атсуму на те несколько мгновений, пока он принимал из рук Осаму стакан с кофе и ещё тёплый хрустящий круассан на масленой картонке. Он бы, вероятно, и оставался всецело поглощен ими еще долго, если бы брат не задал этот ничем не примечательный вопрос. Такие вопросы проскальзывают в речи среди других бытовых и незаметных фраз, которые к старости, пожалуй, наполняют все человеческое существование, если это не происходит несколько ранее. Они, как правило, убивают всю романтику, поскольку бывают произнесены либо с приторной ноткой притворного интереса, либо с выражением абсолютного безразличия и необходимости поддержать разговор. Осаму никогда не был слащавым романтиком, да и Суна, к счастью, не страдал этим, а потому слова старшего Мии прозвучали именно так, скучно и совершенно обыденно. Ответ Суны тоже был совершено непримечателен, но именно он заставил Атсуму хорошо запомнить их разговор и невинный вопрос. — Где ты такие круассаны берешь, Ринтару? — В «Джеффри’с», на полпути к спортивному комплексу. Мне Комори все уши прожужжал, потому что там его двоюродный брат работает. — Сакуса? — с удивлением спросил Атсуму, ещё не совсем успевая осознать этот факт в полной мере. — Ну да, он самый. Он тут уже второй год подряд летом тусуется. — Тусовщик из него, конечно, так себе, — заметил Осаму. — Он не особо переменился со школьных времен, все такой же замкнутый. Атсуму словно ледяной водой окатили. Он едва не выронил из рук стакан, но брат вовремя перехватил его, спасая ковер от неминуемого кофепролития. — Эй, поаккуратнее! — прикрикнул он испуганно. — Еще ковер зальешь! В ответ Атсуму только пробормотал что-то невнятное. Что-то вроде «Надо бы завтра туда заглянуть». Осаму осталось лишь закатить раздраженно глаза и включить наконец фильм, которого, похоже, с нетерпением дожидался Суна.