Дурманяще-сладко и страшно близко

На следующее утро Атсуму проснулся от довольно ощутимого тычка под ребра. Он недовольно поморщился, но все же заставил себя приоткрыть один глаз. Склонившийся над ним Осаму помахал связкой ключей. — Вставай давай, а то ты и второй день так проспишь! — скороговоркой выпалил он. — Значит так, вот ключи на случай, если ты куда-то собираешься. Завтрак на столе, посуду вымоешь и за мной тоже, мне некогда. Суна вернется в три, я заканчиваю в шесть тридцать, усек? Атсуму медленно приподнялся, растирая лицо ладонями и все еще пытаясь переварить сказанное. Вымыть посуду, завтрак на столе, ключи у него, если он собирается куда-то… Но куда бы ему собираться? Знакомых ровесников у него в городе почти не осталось, почти все они разъехались, кто куда, разве что Суну можно после тренировки уломать побросать мяч где-нибудь в парке, а так… Осаму тем временем уже пересек комнату, не выпуская почему-то ключей из рук и только в дверном проеме остановился. — На кровати не валяйся, если не хочешь остаток лета бомжевать под мостом. А, и вот еще что. Если надумаешь к вечеру идти в «Джеффри’с», захвати домой кофе, Ринтару просил. Ну все, до вечера. С этими словами он с точностью профессионального волейболиста бросил Атсуму связку. Тот почти машинально, не раздумывая, перехватил ее на лету: как-никак, он в свое время считался одним из лучших сеттеров и, если бы не желание открыть бизнес, который казался ему более прибыльным и надежным делом, он бы, вероятно, продолжил карьеру в MSBY, как и Суна. Впрочем, далеко не мысли о правильности выбора тревожили его в ту минуту, но нечто более мимолетное яркое. Сакуса — вот что на самом деле тревожило бывшего сеттера Инаризаки, и тревожило уже, признаться честно, давно. Они не виделись уже почти два года, с тех самых пор, как покинули своды родной школы. Сакуса так и не явился на встречу выпускников в прошлом году и, кажется, почти не поддерживал связи ни с кем из бывших сокомандников, несмотря на свою любовь к волейболу. Он никогда не отличался привязанностью к людям, однако подобная холодность казалась несвойственной даже ему. Команда, точнее, те, кто сумел в итоге выбраться на встречу, откровенно недоумевали, отчего вдруг бывший доигровщик отказался выходить на связь и даже не удосужился ответить на звонок Ушиджимы. Впрочем, кое-кто догадывался о причинах, по которым Сакуса не откликнулся на предложение собраться всей командой. Причины или, если быть точным, единственная причина, по которой он почти что растворился в воздухе, заключалась в блондинистой физиономии бывшего лучшего сеттера, который теперь без особого энтузиазма жевал свой завтрак, листая ленту соцсетей на том же стуле, на котором днем ранее в такой же позе корчился парень его брата. И сам он, сеттер, об этом прекрасно знал. Атсуму помнил последний вечер, когда они виделись так, будто все это произошло вчера, но никак не два года тому назад. Они не пили в тот вечер, но он чувствовал себя в стельку пьяным. Настолько, что решил послать к черту все приличия и признаться Сакусе. Он уже давно планировал этот разговор, но все выжидал подходящего момента, вновь и вновь наталкиваясь на какие-то неприятные мелочи, которые просто не давали продыху: то он, то Сакуса были не в лучшем настроении для признаний, то погода портилась, и дождь мешал выбраться из дому, чтобы спокойно прогуляться и все обсудить, то кто-нибудь решал присоединиться к ним, когда он звал Киеми на парную тренировку. И вот, в тот трижды проклятый вечер, Атсуму решился, наконец, произнести это нелепое: «Луна так прекрасна сегодня», как раз ночь выпала на полнолуние. Однако намерения самого Сакусы значительно отличались от того, с чем собирался столкнуться Атсуму, и уже после неловкого отрывистого приветствия он понял, что придется импровизировать. В его мыслях Киеми должен был задать какой-нибудь незначительный вопрос, например, спросить о погоде, но он упорно молчал, как если бы присутствие Мии-младшего его тяготило. Атсуму знал, вернее, пребывал в полной уверенности, что Сакуса ему рад где-то в глубине души так же, как и он ему. И потому, когда неловкое молчание начало затягиваться, не предвещая собой ничего хорошего, он просто подошел к Киеми и осторожно потянул защитную маску вниз. Жуткий мизофоб, Сакуса поморщился со смесью удивления и неприязни.  — Мия, ты… ты что творишь? Его голос не предвещал ничего хорошего, и в любом другом случае Атсуму бы точно отступил в ожидании другого подходящего случая, но сейчас отступать было уже слишком поздно, он чувствовал это, от этого чувства сердце билось болезненно сильно, как после тяжелой тренировки, только еще страшнее, и в легких отчаянно не хватало воздуха. Он бы сделал шаг назад, отпустил бы эту чертову маску и сказал бы, что просто шутит. Он бы непременно отступил, если бы знал, что поступает правильно. Но он не знал. Он ничего уже не знал в ту минуту, чувствуя, как внутри что-то болезненно разрывается, а всего его, Атсуму, переполняет пьянящее ощущение близости к Киеми. Дурманяще, сладко и страшно близко, так близко, что, кажется, можно было бы оглохнуть, если бы только близость выражалась звуком… И потому Атсуму подался вперед (он как сейчас помнил, на его лице застыла наглая, гаденькая, почти пошлая улыбка, хотя все внутри кричало о другом, о робком и мягком), слегка притянул Сакусу за футболку свободной рукой и почти впился в его губы, жадно, дерзко, с каким-то необъяснимым звериным остервенением. И эти мягкие, податливо приоткрытые губы вдруг сомкнулись, сжались в тонкую нитку, заставляя Атсуму ощутить, как острые ровные зубы впиваются ему в губу. Сильно, до боли, пока он не вскрикнул и не почувствовал, как кисловато-сладковатая, с металлическим привкусом кровь брызнула на язык. — Оми! — вскрикнул он, отшатнувшись. Этот крик и ему самому в ту минуту показался каким-то жалким и по-детски обиженным, так что на глаза сами собой навернулись слезы. Сакуса ничего не ответил, только резко развернулся, так что Атсуму даже не успел разглядеть его лица, и зашагал прочь. Бежать за ним теперь было стыдно, и Мия-младший при всем своем безрассудстве решился бы на такое. Только горькая обида, ощущение отторжения всеми пульсировали где-то в груди, где еще минуту назад что-то сладко разрывалось и падало вниз. Теперь же кто-то будто прожег в нем дыру, и дыра эта кололась и еще шипела обуглившимися краями. «Я ведь теперь другой, — подумал он тогда с растерянностью. — Меня ведь теперь все любят, я ведь не так, как раньше… Я… Да что же он?» Это был первый раз с тех времен далекого, как ему теперь казалось, детства, когда он раз за разом ощущал себя причиной всех острот и обидных шуток, которые только произносились в компании. С Осаму никто и никогда не решился бы так поступить, а над ним, Атсуму, почему-то смеялись. Он все еще помнил, как горько и болезненно-душно ему было тогда, как боялся он малейшей своей ошибкой вызвать новую волну насмешек: неосторожным ли шагом, с запинкой ли произнесенным словом, слишком громким смешком, пропущенным мячом — все казалось ему тогда бесконечным испытанием, в конце которого его ожидала бы лучшая награда: любовь и восхищение всех. Атсуму не понимал этого, но интуитивно чувствовал, и как радостно было ему наконец ощутить себя равным, стоило только покинуть пределы старой школы и переступить порог новой. Здесь даже самый воздух был пропитан принятием. Его любили. Им восхищались наравне с братом. Он был своим. И вот теперь он снова почувствовал уже почти забытую жгучую боль, но на этот раз она казалась во сто крат сильнее, точно за все прошедшие годы копилась по капле, выжидая удобного случая. Он не помнил, как добрался до дома, рухнул в постель и долгое время лежал без сна, в каком-то бессознательном лихорадочном состоянии, чувствуя, как все его тело бьет озноб. Он не плакал, ему и не хотелось, но жжение в груди не проходило еще долго, почти до утра, когда ему удалось забыться тяжелым беспокойным сном. Весенняя ночь казалась необыкновенно тяжелой, в душном предгрозовом воздухе кружилась еще не осевшая дорожная пыль, и весь город был погружен в какое-то томительное, болезненно-сладостное ожидание. Что-то должно было случиться. Что-то, чего тогда, кажется, так и не случилось. И вот теперь, жарким летним днем Атсуму вновь ощущал это жжение. Ему хотелось встать, броситься вон, разбить что-нибудь, уехать прочь отсюда, из пропахшего пылью дорожных работ города, только бы не сидеть так в тягостной для него самого тишине, оттягивая минуту, когда нужно будет встать и пойти в чертову «Джеффри’с». В итоге Атсуму все же заставил себя выбраться из спортивок и выйти на улицу с волейбольным мячом Осаму (у них всегда хранились один или два микасовских мяча дома, поскольку не играть близнецы просто не могли). Улицы сонного городка были пусты, пыль столбами вилась в воздухе, не оседая оттого, что проездающие изредка машины вновь и вновь вздымали белые облака рифлеными шинами. После смога и сырости Токио эти тишина и сонливость показались Атсуму совсем странными, почти ненастоящими, как будто не он вовсе провел здесь почти все свое детство. Каждый угол, каждая подворотня казались ему до боли знакомыми, но почему-то не вызывали в душе того приятно-щемящего чувства ностальгии, которое он ожидал испытать. Что-то родное, ощущавшееся в этом раньше, теперь как будто исчезло, растворилось, как пыль, как невзначай учуенный запах выпечки, в воздухе. Выпечка. Атсуму резко остановился, разворачиваясь. На полпути к спортивному комплексу, так Суна говорил, кажется? Атсуму медленно развернулся, чувствуя, как сердце с бешеной скоростью выполняет кульбиты в груди. Над его головой сияла выжженая на широкой деревянной панели надпись «Джеффри’с». Что-то внутри задрожало и камнем ухнуло вниз, совсем как тогда, в тот вечер. — Приплыли, — прошептал он, однако разворачиваться, чтобы пойти на попятную и вернуться через пару часов, когда он соберется с духом, было поздно. Почему-то Атсуму чувствовал, что прийти сюда во второй раз у него не хватит духу, хотя он никогда не отличался трусостью, даже когда речь шла о самых безрассудных поступках. Плевать, что на Атсуму были запылившиеся кеды и вовсе не те шикарные чёрные джинсы, которые он бы непременно надел, собирайся он идти в «Джеффри’с» именно сейчас, а чуть растянутые на коленях «бананы», плевать, что его сверкающая наглость плохо скрывала робость. Плевать в конце концов, что в руках он держал волейбольный мяч — сейчас все это вдруг сделалось совершенно неважным по сравнению с тем ощущением надвигающейся грозы, которое заполонило его всего. Толкнув дверь плечом, Атсуму шагнул внутрь, приветствуемый глуховатым звоном глиняного колокольчика. Да так и застыл на пороге, не сводя глаз с него. Он нисколько не переменился с того вечера, как они виделись в последний раз. Все так же вились черные блестящие кудри, падавшие на почти аристократический бледный лоб с двумя маленькими темными родинками над правой бровью. Все так же холодно и притягательно сверкали его аллюминиево-серые глаза, и, как и раньше, черная медицинская маска скрывала тонкие плотно сжатые губы. — Оми! — вырвалось у Атсуму, и он сам удивился тому, как беззаботно и почти нагло звучал его голос. Сакуса едва заметно вздрогнул, но головы не поднял, занятый размешиванием молока в стакане с кофе. Атсуму уверенно направился к стойке, мельком оглядывая кирпичные некрашеные стены с развешанными на них фотографиями, простенькие деревянные столы и жестковатые скамьи с высокими спинками. Все это мало интересовало его хотя бы потому, что куда более интересное зрелище представлял из себя бариста, ловко жонглировавший ложками, стаканами и бутылками с сиропом, которые поминутно мелькали в его длинных, тонких, изящных пальцах. — Добрый день, определились с заказом? — сухо спросил он глядя как-то мимо него. — Я так-то в кофе не шарю, Оми-Оми, — не обращая ни малейшего внимания на его холодность, усмехнулся Атсуму. — Сам ты что посоветуешь? — Сакуса, если Вам нетрудно. Полагаю, стоит попробовать глясе или ледяной кофе… Болгарский еще подходит для жаркой погоды, — Киеми говорил отрывисто, сухо, скороговоркой, переводя взгляд с полупустого зала на стойку, но словно не желая замечать своего клиента. Мия только развел руками, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. — Думаешь, я что-то понял? Для меня это список названий, что есть что? Тень неприязненности пробежала по лицу Сакусы, и он едва заметно поморщился. — Тогда предоставьте мне самому выбирать, — пробормотал он. — Валяй, я тебе полностью доверяю. Не отравишь, надеюсь. Атсуму вальяжно оперся о стойку, с нескрываемым интересом наблюдая за действиями баристы. Который, кажется, был готов сделать что угодно, лишь бы нахальный клиент занял свое место где-нибудь в зале, желательно, подальше от него. Впрочем, самого клиента это ничуть не смущало — он вообще мало смущался в присутствии окружающих, как бы стыдно ему ни было всего пару минут назад, когда он в одиночестве стоял у входа в многострадальную «Джеффри’с». — Вы можете присесть в ожидании заказа, — с нажимом заметил Сакуса, торопливо корябая что-то на дне стакана маркером. — Спасибо, я постою, — в тон ему отозвался Мия. — Полагаю, Вам и усидеть-то трудно? Что у Вас, некоторый заостренный предмет в довольно интересном месте? Искренне сочувствую. В ответ Атсуму только беззлобно рассмеялся. Ухмылка вообще не сходила с его лица, точно служила прочной броней против натиска холодности и деланного безразличия Киеми. Лишь где-то в глубине души Мие-младшему было вновь болезненно-сладко, совсем, как тогда, однако он всеми силами стремился подавить в себе это чувство, чтобы не сдавать позиций перед Сакусой. Казалось, тот только и ждал, когда Атсуму, наконец, сломается и отступит, а потому, пускай игра и не стоила свеч, попытаться ему все же хотелось. — Ты так со всеми клиентами общаешься, Оми-кун? Как тебя на работе-то держат… — Нет, только с Вами, — безразлично произнес Киеми, а затем вдруг спросил. — Как Вы вообще узнали о «Джеффри’с»? — Суна сказал, а ему Комори. Сакуса кивнул, но ничего не ответил. Некоторое время Атсуму молча наблюдал за его действиями, подперев свободной от мяча рукой щеку и привалившись к стойке. Грех и говорить было, что Киеми даже кофе замешивал с тонкостью ювелира, хотя Атсуму всегда казалось, нужно добавить лишь пару ложек молотых зерен в кофемашину — и готово. А еще у Киеми были удивительно тонкие руки с длинными, вечно холодными, как у мертвого, пальцами и голубоватыми венами, просвечивающими сквозь белую кожу. Этот неестественно-белый цвет казался довольно неприятным, но Атсуму он нравился. Ему все еще отчаянно хотелось взять Киеми за руку, чтобы сравнить свою заметно побледневшую без солнечного света кожу с его и увериться: даже по сравнению с ним нынешним Сакуса казался настоящим вампиром. — Твой глясе, — все так же монотонно произнес бариста, ставя стакан перед Атсуму, заставляя его встрепенуться. Твой глясе. Он сказал «твой»! Эта мысль электрическим разрядом проскользнула по телу Мии, отчего он вздрогнул и резко выпрямился, перехватывая стакан и почти касаясь пальцев Сакусы. Тот поспешно отдернул руку, не давая притронуться к себе. Атсуму понял: наступил тот самый момент, отчасти ради которого он и пришел сюда. Если он не задаст свой вопрос сейчас, второго такого случая может и не представиться. — Оми? — осторожно позвал он, не поднимая взгляда от стойки. Сакуса промычал что-то в ответ, очевидно, разрешая продолжить. — Ты… Правда так меня ненавидишь после того раза? Где-то внутри вновь яростно застучало, а по спине пробежал мороз, хотя на дворе по-прежнему стояла июльская жара. Атсуму ждал, напряженно закусив губу, но ожидание казалось ему невыносимым. Он взглянул на своего собеседника; тот так и застыл с сотейником в руках и, кажется, тоже кусал губы, хоть Атсуму и не видал. — Если надо, я… Я уйду, да, и больше не буду приходить, обещаю! Вот ни разу не приду, Оми, ты только скажи! — торопливо, скороговоркой, выпалил Атсуму, не в силах более терпеть. — Мия, я на работе. Приходи, когда пожелаешь, это не мое дело. — То есть ты не хочешь? — Возможно, тебе стоит спросить позже, — неопределенно отозвался Сакуса, медленно разворачиваясь и присаживаясь на колени перед посудомоечной машиной, чтобы поставить грязный сотейник и нажать на пусковую кнопку. Громкий шум воды заставил замершего в раздумии Атсуму очнуться. Он взял свой кофе и неторопливо направился за свободный стол, подальше от стойки заказов. Кофе действительно был приготовлен превосходно. Атсуму и впрямь совершенно ничего не мыслил в этом, однако вкус ему понравился. Да и вчерашний кофе казался очень даже ничего на вкус. Сакуса, стоило это признать, сумел многого добиться не только на волейбольной площадке, но и в ремесле кофевара, и его болезненная любовь к порядку явно сыграла здесь не последнюю роль. Атсуму даже приятно было признать усердие и стремление к самосовершенствованию, которыми природа наделила Киеми. Не столько талант, сколько усердие и умение доводить задуманное до конца, позволяли ему добиваться своего. И у Атсуму, который в каком-то смысле шел той же тропой, эта мысль вызвала приятное и почти счастливое чувство гордости за худощавого баристу. Момент отравляло лишь ощущение неопределенности, подвешенности, которое, как заноза в больной руке, донимало Мию-младшего. Что значило это неясное «Возможно, тебе стоит спросить позже»? Желал ли Сакуса оттянуть неприятный момент объяснения, чтобы не устраивать разборок прямо на рабочем месте, или просто не успел придумать вежливого предлога для ухода от вопроса? Так ли он, Атсуму, был ему противен? За окном раскаленный, как из духовки, ветер, гнал перед собой бурые иссохшие листья платанов вдоль казавшихся белыми в ослепительном свете солнца тротуаров, и весь мир вокруг крошечной кофейни с кирпичными стенами казался жарким и плоским, и только здесь царили спасительная прохлада и полумрак. Иногда дверь открывалась, впуская внутрь эту враждебную жару, но тут же захлопывалась, и колокольчик хрипло надрывался с какой-то тягостной тоской, как если бы он хотел крикнуть: «Отчего я должен работать в такой день?» Атсуму уже давно допил свой кофе, но уходить ему не хотелось. Он и забыл о том, что собирался сперва пойти на волейбольную площадку, что он бессмысленно тратит время, отведенное на отдых, что лето не бесконечно, а больше, чем на пару недель он не задержится. Сонливость провинциальной жизни, казалось, поглотила его без остатка, и Атсуму даже подумалось (вяло и как-то мельком, как обычно думается о невыполненных и уже давно забытых обязательствах в самый разгар веселья), что к жизни в Токио придется долго привыкать потом, после возвращения обратно. Впрочем, и Токио, и вообще весь мир казались ему теперь несущественными и почти ненастоящими, миражными. Настоящей же была только эта маленькая кофейня, ее выкрашенные в белый столы, фотографии на стенах и кудрявый бариста. Так он сидел долго, до самого закрытия кофейни около шести вечера, торопливо печатная иногда что-то в заметках, но почти сразу же стирая напечатанное. Сакуса несколько раз бросал взгляд в его сторону, но ни один из них так и не решился заговорить. Суна, которого надеялся дождаться Атсуму, чтобы пойти с ним домой и напроситься на любительскую тренировку, пока тот не окажется в объятиях Осаму, так и не явился. — Мы скоро закрываемся, — громко произнес Сакуса, окидывая долгим взглядом пустой зал, где никого, кроме Атсуму, уже не было. — Ох, Оми-кун, погоди минутку, я чуть не забыл, — он встрепенулся, вскакивая со своего места и торопливо шагая к стойке. — Саму просил, коль я сюда нос суну, захватить им с Суной кофе и круассанов, я им должен. Они что берут обычно? — Фраппе и моккиато, — глазом не моргнув, отозвался бариста. — Что-нибудь еще? — Мне тоже чего-нибудь, ну, чтоб не слишком крепкое. — Латте? — Да черт знает, можно и его, наверное. Что это вообще? Сакуса едва заметно усмехнулся. — Правда не знаешь? Пятьдесят миллилитров эспрессо, сто пятьдесят — молока, корица и сахар по вкусу. Атсуму согласно кивнул, позволяя баристе приступить к работе. Пока Сакуса возился с чашками и ложками, он задумчиво вертел в руках старый стакан из-под глясе, не зная, чем себя занять. Волейбольный мяч лежал у его ног, хотелось пробить пару хороших блоков или хотя бы начеканить сотку нижним приемом, но не в стенах кофейни же! Стакан с гулким стуком упал на стойку. Атсуму мгновенно перехватил его — выдержка профессионального игрока давала о себе знать — и хотел было поставить, но вдруг остановился. На дне стакана чернел торопливо нацарапанный Киеми номер с короткой припиской: «Тренировка?».