Дурманяще-сладко и страшно близко

На тумбочке злобно задрожал телефон, словно призывая обратить на него внимание всех присутствующих в комнате. Атсуму нехотя приоткрыл мутный с красными жилками глаз и бросил недовольный взгляд на полыхающий белым экран. — Да какого?.. — сдавленно прохрипел он сонным надломленным голосом. — Твою ж… Семь утра только! — Чего разорался, спи давай, — промычали ему в ответ в спину и, как бы извиняясь, слегка тронули губами родимое пятнышко на плече, прибавляя. — В универе-то не до сна будет, а? На лице Атсуму расплылась хитрая блаженная улыбка, и он лениво перевернулся на спину, запуская пальцы в темные кудрявые локоны, щекочущие его обнаженное плечо. — Вот как? А до чего же будет, Оми, гм? — До статистики, курса доллара и бесконечных расчетов, вот до чего! И, если будешь вскакивать в семь утра на каникулах, к Рождеству тебя это измучает так, что уже с кровати не встанешь. А я рядом сидеть не буду, так и знай! С ленивой неторопливостью Атсуму пробежал кончиками пальцев по неширокой ложбинке между усеянными темными крапинками родинок и бледными летними веснушками лопатками, отчего эта ложбинка причудливо изогнулась. — Руки убери, — сонно обронили ему, — и спи уже. — Нет, ну как будто в универе жизни нет! — фыркнул сердито Атсуму. — А ведь такое же время, как и сейчас, и тоже люди спят, и едят, и смеются, и в кафе ходят вечером! — Это не для нас, сам знаешь. Нам учиться надо! Атсуму обиженно надул губы, мысленно отмечая, что до отъезда в Токио осталось два с небольшим дня. Наверняка последнюю ночь Осаму попросит остаться у него, и они долго будут болтать о чем-нибудь в тесной, как бы загроможденной тенями до самого потолка кухоньке, а потом лягут рядом на футоне Атсуму и продолжат, пока их не сморит окончательно. Значит, сегодняшняя ночь была последней, в следующую они точно слягут без сил. «Как будто и не было ее, » — подумалось Атсуму. — Скажешь тоже — учиться! На одной учебе-то долго не протянешь! Ты-то куда там? — В универ, он сам себя не окончит… — Ага, а вот сбежишь от меня… — От тебя и бежать-то некуда! Да и куда ты без меня… А я без тебя, — последние слова Киеми произнес тихо, шелестяще, случайно касаясь губами ключицы — и вновь Атсуму, сам того не осознавая, припомнил ту странную благословенную ночь. Он как-то обмяк и растаял, разом теряя всю свою живость. С немой признательностью зарылся он носом в родные уже темные волосы, крепче прижимая Киеми к себе. Тот снова поцеловал его, на этот раз в маленькое лиловое пятнышко на шее, возле жилки, и потеплевшим голосом велел досыпать остаток и без того короткой летней ночи. И, разумеется, Атсуму покорно подчинился. Он вообще стал на удивление покладистым в последнее время. Впрочем, долго им нежиться не пришлось: в семь ноль две (по какой-то необъяснимой причине Киеми ненавидел ставить будильники на круглое время, равно как и назначать свидания на круглые даты) лежавший рядом с телефоном Атсуму смартфон весь затрясся, сползая к краю деревянной обшарпанной тумбочки, отчего, кажется, задрожала и вся она. Затряслась вместе с ними и квартира, в которой на сквозняке вяло колыхались шторы на всех окнах, как если бы она и правда дышала в глубоком утреннем сне. — Да какого же… — сонно промычал Атсуму, не размыкая припухших ото сна век. — Не вставай, — шепнул Киеми, торопливо стягивая телефон с тумбочки. Тот перестал, наконец, отчаянно звенеть и бодро засиял голубоватым экраном. — Завтрак на столе оставлю, слышишь? — Ну нет, я с тобой пойду… Готовить еще будешь мне перед сменой, во учудил! Я сейчас только… –Атсуму попытался приподняться, но тут же виски его сдавило словно клещами, и он со стоном упал на подушку. — А я говорил, не надо было вчера второй раз, но ты сам хотел! — последовал мягкий укор. — Спи уж! По устоявшейся уже привычке Киеми клюнул его в щеку и неторопливо поднялся. Голова тоже раскалывалась от боли: пять часов сна давали о себе знать. С того момента, как Атсуму заявился к нему на порог в третьем часу утра он вообще редко проводил свои ночи в холодном покое свежей постели. Широкая кровать теперь казалась куда теснее, вещей в шкафу заметно прибавилось, и они давно уже перемешались с его собственными, так что разобраться, где чьи, было невозможно. Киеми и сам не понимал, рад он этим переменам или нет. Тот безукоризненный порядок, который всегда свидетельствовал о его одиночестве и который он отчаянно пытался навести в вещах всех своих пассий, исчез, сменившись чудовищным бедламом, неизменно привносимым Атсуму в любое место, где бы он ни оказался. Ночи стали короче, чаще болела голова, а еда исчезала гораздо быстрее (правда, к чести младшего Мии стоит заметить, что он добросовестно стремился это компенсировать из собственных денег и вообще часть арендной платы взял на себя). Зато он, Киеми, наконец-то перестал ощущать ту страшную пустоту, которая таилась в каждом углу квартиры на четвертом этаже. Что-то неуловимо заполнило ее, как незаметно заполняется порой банка с мелочью. Мелочи, кажется, было немало, ибо теперь (и он нередко признавался в этом себе) он осознал, сколько пустого места было вокруг него. Словно бы он сам жил в пустоте, будучи порожним изнутри, как та самая банка без мелочи. Ему определенно нравилось даже то, что завтрак теперь приходилось стряпать на двоих, ибо допускать Атсуму до образцового порядка на кухне Киеми бы не согласился даже под пытками. Чье-то теплое дыхание опалило кожу на его загривке, когда он разбивал третье яйцо о широкий край сковороды, и гладковыбритый подбородок уперся ему в плечо. — Ты чего встал, Тсуму? — С тобой, наверно, пойду — не хочу один тут торчать. — А вещи? — А что вещи? Вещи завтра, — Атсуму отвечал неохотно, и по всему было видно, что мысль об отъезде ему докучает. — Да и вообще, не хочу я ехать. Теплые сильные руки сомкнулись на талии Киеми в жесте той глубокой привязанности, которая всегда остро ощущается перед долгой разлукой. Особенно сильно это чувство бывает по утрам, когда все вокруг и только и ждет момента расставания, но уже уныние точит сердце. Киеми лишь вздохнул в ответ. Он и сам не хотел, чтобы Атсуму уезжал. Ему казалось, что после отъезда все будет иначе и в Токио они вновь разойдутся, как две морские волны, чтобы уж больше вовсе не увидеться: два раза так везти не может. — Переберешься ко мне? — с затаенным страхом спросил Атсуму. — Квартирка уютная, да еще и универ расходы покрывает — повезло, что в кампусе мест не хватает. — Тсуму, мы об этом говорили. Я подумаю. — Это значит «нет»? — Это значит, я хочу переехать. — Но? — Без «но», просто хочу. Атсуму выдохнул, беззвучно усмехаясь, и принялся неторопливо поглаживать твердый живот Киеми. Он уже выучил каждый бугорок здесь, но всякий раз с удовольствием прикасался к нему снова. Потому что только ему дозволялось так делать и только он знал эти бугорки, мелкие шрамы и родинки, по которым, кажется, можно было прочесть всю историю Сакусы от самого рождения. Во всей расслабленной фигуре Киеми ощущалось это утреннее мление от тепла чужого тела рядом и от грубоватых еще рук, ласкающих и обхватывающих его торс. Он прикусил губу, стараясь скрыть улыбку, и потянулся за солонкой, когда Атсуму вдруг отстранился, чтобы взять с кухонного стола свой телефон, заставляя разочарованно вздохнуть от резкого холода по коже: — Оми-Оми (каким-то образом за минувшие три недели его имя удлинилось в два раза, словно одного Атсуму было мало), я вот зачем пришел… — Ну? — Помнишь того парнишку из бара? Этого, как его… «Окоджо»! Я тебе рассказывал про него. Киеми наморщил нос, смутно припоминая бессвязный от чрезмерной жестикуляции и восклицаний рассказ о той ночи. Атсуму мельком упомянул, что, кажется, закорешился с барменом или вроде того, но он тогда не разобрал. Наверняка это было не так важно. — И что же он? Тосты поджарить? — Да так сойдет, — отмахнулся Атсуму, наливая себе стакан молока — они никогда не пили кофе дома, на то имелась «Джеффри’с». — Кстати, надо бы зайти сегодня за продуктами, а то молоко кончается и хлеба почти нет, а еще джема… Так вот, — продолжил он, одной рукой сжимая стакан с молоком, а другой торопливо листая непрерывную цепочку сообщений в поисках чего-то, — мальчишка этот просил на день рождения к нему заглянуть. Сейчас утром написал, что ищет местечко и спрашивает, не против ли я прийти. Киеми только пожал плечами: мол, ему от этого ни тепло, ни холодно, и, если Атсуму желает последний день своего настоящего отдыха провести в компании малознакомого аутсайдера из бара, он ничего против не имеет. Это вовсе не его дело. –…Ну, я спросил, не против ли он, если я кого для компании приведу, — продолжал тот. — И что? — Не хочешь пойти? Он ведь, как сейчас помню, тогда сказал: «Приходите и парня своего приводите», а я так сразу о тебе и подумал, кажется. Ну, а раз мы с тобой так… Судьба вроде бы. Разумеется, тогда Атсуму ни о чем подобном и не думал, не совсем понимая, кого вообще подразумевал тот мальчишка с поддельными документами, но вслух ничего не сказал. Порой всем нам простительно и даже полезно для особенности момента приукрасить историю. — Я не против, конечно, — немного помедлив, чтобы снять с огня сковороду с шипящей пахучей глазуньей, прореженной полосками бекона и присыпанной зеленью, медленно произнес Киеми, сдерживаю зевоту. — Да, не против… Думаю, и Мотоя с девушкой или без мог бы прийти, если этот твой хорек не против. — У хорька имя есть и он не мой вовсе, — буркнул Атсуму, но тут же прибавил. — Я спрошу у него, но, думаю, против он не будет. Да и вообще он славный, тебе понравится, вот увидишь! — Не сомневаюсь, — процедил Киеми, резко становясь холодным, как обычно, и почти чужим. — Ладно, садись завтракать, если хочешь со мной успеть. Атсуму с готовностью занял свое место, чтобы получить ровно отрезанную улыбчивую половину глазуньи. — Успеем посидеть до открытия? — поинтересовался он, мельком поглядывая на настенные часы с маленьким маятником. — Если поторопишься… Медом тебе там, что ли, намазано? — Не то слово, Оми! Киеми улыбнулся, принимаясь за свою яичницу. -- В тишине прохладной полутемной кофейни «Джеффри’с», расположенной в сонном тенистом переулке, куда по утрам не заглядывал солнце, одиноко шумела медленно просыпавшаяся кофемашина. Ветер опять гнал столбами пыль по пустынной дороге, и трехцветная кошка нежилась в ласковых еще лучах на подоконнике дома напротив. Киеми (на работе он всегда был Сакусой, но до открытия, сидя без маски и совсем расслабленный, вполне Киеми или даже Оми) пребывал в особенном настроении, вероятно, сознавая, что такого лета у него больше не будет. Неизъяснимое чувство грусти, легкой меланхолии и теплого тягучего счастья охватывало всего его. Так радуется порой человек, еще не сознающий, но уже предчувствующий грядущие перемены. Как будто заканчивалась одна исписанная тетрадь и за ней следовала новая, в незнакомой глянцеватой обложке с ровными белыми страницами, от которых веяло холодом. Совсем как от его пустой постели с почти хрустящими от порошка простынями. Конечно, они не раз вернутся сюда, вместе или порознь (хотя лучше все-таки вместе), он вполне сможет устроиться на подработку в «Джеффри’с» и Атсуму так же будет приходить по утрам, за полчаса до открытия… Но все станет другим. Не хуже и не лучше, а просто другим. Так дурманяще не пахнёт уже кофе, на языке не будет так сладко от свежих, только что открытых сливок и буроватого, с карамельным привкусом сахара. Не почувствуют они эту странную близость так, как чувствовали ее теперь. Теперь и только теперь были они особенными. — Тсуму, — вполголоса позвал Киеми, поднимая на него взгляд. — Чего? — Атсуму оторвался от созерцания клубящейся на пустой улице пыли и посмотрел на него своими карими, с желтоватыми ободками вокруг зрачков глазами. Киеми на мгновение растерялся. Он не знал, зачем позвал Атсуму и к чему вдруг решил заговорить, прерывая размеренный ход их времени. — Думаешь, когда-нибудь мы будем еще так сидеть? — Ну, а почему нет? — отозвался тот, но затем помедлил немного и прибавил. — Хотя нет, наверное, так уже не будем. Киеми тихо вздохнул, и вновь робкая улыбка тронула его губы. В это утро он на удивление много улыбался. — А почему? — По кочану! — фыркнул Атсуму и тут же сделался вдруг серьёзным. — Знаешь, есть вещи, которые в кайф только раз. Они такие, особенные. Единожды их чувствуешь и думаешь: «Как же все-таки хорошо!» — хотя, почему именно хорошо, и не знаешь. Потому их во второй-то раз и не получится провернуть: слишком отчаянно будешь ждать того же — и так и не дождёшься. Они ещё немного помолчали, не желая разрушать хрупкую, словно росой покрытую тишину. До открытия оставалось все меньше времени, но Киеми казалось, что он не сказал главного, того, чем и должен был закончиться этот разговор, без чего они не казались бы в эту минуту особенными и без чего не парили бы над головами других там, где-то в пыли улицы. Но что именно требовалось сказать, он никак не мог понять. — Странно, — наконец произнес Киеми, — я о том же подумал. — У дураков мысли сходятся, — пожал плечами Атсуму. — А мы с тобой, похоже, те ещё дураки — столько времени потеряли… — Тсуму! — Что?! Неправду, что ль, говорю? Вместо ответа Киеми молча подсел к нему, тихонько целуя куда-то в шею. Солнце светило прямо на эту скамью, отчего глаза и волосы, да и весь Атсуму казался золотистым, точно предсмертное видение чахоточного, на миг очнувшегося больного. Сидя в этом пятне света, палящего, с белым, Киеми и сам казался мягко сияющим и почти призрачным. Так они сидели некоторое время, ощущая, как отведённое им время понемногу истекает и близится момент, когда их бесконечность закончится. — От тебя кофе пахнет, — прошептал Киеми. Глупо, конечно. Такое пристало говорить влюблённой первогодке, но никак не взрослому рассудительному человеку. — От тебя тоже, — пробормотал ему в макушку Атсуму. — Мы сегодня особенные, да? — Мы особенные, — эхом повторил он, позволяя себе забыться ещё на несколько минут перед долгими шестью часами на ногах и почти без перерывов. Он не сказал тогда того важного, что нужно было сказать. Киеми (остаток дня Сакуса) так и не смог понять, чего ожидал, и, задаваясь этим вопросом в очередной раз, опрокинул на пол питчер с молоком, заставляя тихую подслеповатую клиенту в круглых, как рыбьи глаза, очках вздрогнуть и тряхнуть растрепанными кудрями, делавшими ее похожей на ведьму или гадалку. Она испуганно косила то в одну, то в другую сторону, скользя взглядом сощуренных близоруких глаз по всему, что имелось в кофейне, и ни на чем не остановилась. Это почему-то производило на Сакусу неприятное впечатление, порождая в душе смутное давящее серое чувство. Наклоняясь за питчером, он бросил беглый взгляд на необычайно оживленный зал. На том месте, где они с Атсуму нежились утром, сидела какая-то парочка и самозабвенно целовалась. Сакусе (на мгновение Киеми) захотелось согнать их оттуда, крикнуть, что в кофейне нельзя целоваться и вообще, как они могут сидеть так запросто там, где лежало их с Тсуму солнечное пятно? Но правила кофейни не запрещали клиентам целоваться, даже если несколькими часами ранее по этому месту стекал мягкий теплый свет. Торопливо вручив клиентке с ведьмиными кудрями кофе, Киеми по привычке обернулся к высокому стулу в углу возле стойки, чтобы заметить о парочке Атсуму. Но того уже давно не было — он ушел через час после открытия, когда посетителей заметно прибавилось. В кофейне от бесконечной толкучки становилось душно и тяжко, чего Атсуму терпеть не мог, да и Сакуса почти без остановки принимал заказы, болтать даже о чепухе становилось неловко. И все же, что-то было в этой суматохе. Солнечное пятно утром. Что же он должен был сказать? -- Бармен из «Окоджо» действительно был не против и даже настоял на приходе Киеми, Осаму, Суны (этого позвали из приличия и потому, что Мия-старший настоял), Комори, его девушки и их общей подруги, которая почему-то выглядела невероятно счастливой, как будто все собирались справлять ее день рождения. Впрочем, этим энтузиазмом быстро заразились и все остальные, и даже подарки для именинника постарались выбрать поприличнее. Киеми удалось уломать начальника, и тот позволил ему принести в кофейню домашний пирог, испеченный неравнодушной напарницей, за что она получила обещанные три тысячи. Поистине удивительным стало то, что никто из гостей не имел ни малейшего представления об имени бармена из «Окоджо». Все, включая и Атсуму, для которого наличие иного прозвища, кроме «бармена» или «хорька» (по неизвестной причине Киеми именовал его только так, хотя между ним и хорьком не было ничего общего), казалось странным и неочевидным. Именно поэтому, когда он появился на пороге кофейни, впуская в нее раскаленный летний воздух с дорожной пылью, а Атсуму торопливо втолкнул его внутрь, все почувствовали себя неловко. Именинник поежился, оглядываясь вокруг со смесью удивления и смущения, а сам младший Мия плотнее притворил дверь, упираясь кончиками пальцев ему в спину, как будто тот собирался вот-вот рвануть назад или откинуться назад и упасть на спину. — Ну, с днем рождения тебя… — тут он замялся, отчаянно пытаясь припомнить имя виновника торжества, которого, как он быстро осознал, и не знал вовсе. — Миса, — торопливо подсказал бармен, и от этого все почему-то почувствовали себя ещё более неловко. — Да, Миса-чан, конечно, — закивал Атсуму. Тут все стали наперебой поздравлять именинника. Начинали всегда двое, затем один немедленно умолкал, второй неуверенно смеялся и продолжал, после вступал третий и история повторялась, хотя никто вовсе не собирался никого перебивать. Миса тоже смущался и беспрестанно краснел, благодаря каждого по несколько раз и путаясь в именах. Покончив с формальностями, все, однако, стали заметно счастливее. Сели за стол. Атсуму искоса покосился на Киеми, в своей неизменной педантичной манере хлопотавшего за стойкой. Отгула ему так и не дали, да он, как сам Мия догадывался, не слишком-то настаивал, предпочитая уединение стойки шумной разношерстной компании. Поймав на себе взгляд Атсуму, Киеми покачал головой: мол, ждите, пока не закончил. Кофемашина сердито дребезжала за его спиной, перемалывая матовые зерна и поминутно наполняя крохотные чашки с непонятным французским названием «демитас»* (демитас (от фр. Demi-tasse, букв. «получашка») специальные чашки для приготовления эспрессо, традиционно белые, объемом около 80 мл) густым коричневым кофе. — Ну, пока время еще есть, можем заняться чем-то приятным, — заметил Атсуму, комкая в руках салфетку. — Поболтать, например. Разговор завязался не сразу: поначалу обсуждали что-то невнятное и общее, как то всегда бывает в больших разобщенных компаниях или на семейных застольях. Постепенно, однако, привычный гул голосов наполнил кофейню: все разделились на небольшие группки, погруженные в собственные разговоры. Миса щебетал без умолку. Казалось, он один не чувствовал смущения и ощущал себя по-настоящему счастливым среди всей этой компании добровольных страдальцев. Атсуму слушал его, улыбаясь, и изредка кивал головой в знак одобрения. Сам он почти не вслушивался в журчащий бесконечный поток речи, но изредка вылавливал из него, как склизкие водоросли из воды, отдельные фразы, чтобы нацепить на них грузил вопроса и снова закинуть в словесный водопад. Мисе, по-видимому, довольно было и этого: сегодня он наконец мог высказать все накопившиеся на душе. — Честно говоря, — признался он в середине разговора, когда уже подали кофе и все принялись за ещё тёплый яблочный пирог, — я думал, ты один придешь. — Вот как, — удивился Атсуму, — это почему еще? — Ну, — он замялся, ковыряя вилкой свой кусок, — сложно сказать. Я не то, чтобы не рад остальным, — напротив, очень даже, — но когда ты тогда ночью пришел в «Окоджо», в тебе было что-то такое, особенное. Атсуму нахмурился, хрустя золотистой масляной корочкой слоеного теста. Яблочная кислинка таяла на языке, смешиваясь со сладостью теста и пряной горечью крепкого кофе. Приятно, как солнечное пятно на скамье в дальнем углу кофейни. — Понимаешь, Атсуму (мы ведь на ты, да?), когда ты остаешься наедине с кем-то, ты как будто меняешься. Становишься как-то терпеливее, открытее… Более открытым… Короче, таким ты мне гораздо больше нравишься. Повисло неловкое молчание, во время которого Атсуму старательно пытался проглотить кусок пирога, застрявший в горле, но оттого только больше затягивал время ответа. Миса тактично молчал, но сам не ел уже, а лишь сидел, подперев веснушчатую с нежным пушком щеку одной рукой. Почему-то Атсуму отметил для себя, что у него были очень чистые пальцы, но ногти казались почти лиловыми, как у мертвеца. Да и сам Миса в свете солнца оказался очень бледным, как неживой. «Все «Окоджо» виноват, » — подумал Мия и, наконец проглотив несчастный пирог, спросил: — И к чему ты всю эту песню завел? Миса смущенно взъерошил свои и без того растрепанные вихры, заморгал длинными светлыми ресницами. Он был красивым, бесспорно, очень красивым. Атсуму не мог не отметить этого для себя, а затем мысленно усмехнулся: вечно его тянет на кудрявых. — Не знаю… Просто сказать хотелось. Ты ведь мне ни слова с той поры не написал, вроде и не виделись вовсе. — Подумаешь, невелико дело, полчаса знакомы были! — фыркнул Атсуму, но вдруг спохватился и оборвал себя на полуслове. — Миса-чан, ты не сердись, я это так, в шутку сейчас. Да если б не ты, я бы вообще сейчас… Ну да ладно, долгая история. В общем, мне правда жаль, что я так и не написал тебе. Честно-честно. Миса только усмехнулся в ответ и несильно двинул Атсуму в плечо. — Ну ладно, чего ты. Забей. В ответ тот только рассмеялся, но было в этом смехе что-то неловкое и как будто ненастоящее. -- Устав от долгого сидения за столом, вся компания отправилась в ближайший парк. Атсуму задержался и приотстал, помогая Киеми убрать грязную посуду и остатки яблочного пирога. Дело было пустяковое, и Сакуса сам бы, несомненно, справился, но народу в кофейне заметно прибавилось, так что ему пришлось принять помощь и прибереженный для него пирог в масляной бумаге. — Ты еще зайдешь? — поинтересовался он, принимая поднос с горой грязных чашек, когда очередь возле стойки несколько поредела. — Навряд ли, — покачал головой Атсуму. — Сейчас, наверное, прогуляемся, потом я к тебе за вещами зайду, доберу остатки. Потом к Саму на ночь… А потом уже и поезд. Сакуса коротко кивнул, отворачиваясь, чтобы поставить поднос на столик для грязной посуды, возле мойки. Когда он поднял голову, его уже дожидались какие-то парень с девушкой, ужасно неловкие и смущенные перед собой и всеми вокруг. Сбиваясь и путаясь в выражениях, они попросили два стакана карамельного латте. С привычной холодной вежливостью Сакуса принял заказ и велел им ожидать за свободным столиком. — Я пойду, наверное, — заметил Атсуму. — Не буду под руку говорить, да и народу у тебя тут… — Погоди, Мия! — Киеми торопливо закрепил холдер** (холдер (от англ. holder — держатель) часть кофеварки, куда засыпается молотый кофе, который затем прессуется с помощью темпера. Другие названия холдера — рожок, портафильтр) на кофемолке и вернулся обратно к стойке. — Ты, пожалуйста, будь поосторожнее, — он заговорил тихо, цедя сквозь зубы, — с этим барменом. Он какой-то странный, не находишь? В ответ Атсуму только усмехнулся. — Странный? Нет, Оми, он обычный, как все. — Сакуса, Мия-кун, сейчас Сакуса. И нет, он странный, лучше поменьше с ним общайся! Тут уж Атсуму совсем развеселился и, не сдержавшись, фыркнул. — Да ты ревнуешь, что ли?! Киеми сперва не ответил, отвернувшись, чтобы снять холдер с молотым кофе и спрессовать его темпером. Затем, когда он закрепил оба рожка на кофемашине и подставил чистые демитас под струю горячего пряно пахнущего кофе, до Атсуму донеслось его сердитое бормотание: — Может, и ревную, и что с того? Мне скрывать нечего. Ну да тебе решать, чего уж там… — Я пойду тогда, — все еще усмехаясь, произнес Атсуму. — Давно пора, — холодно отозвался Киеми. — Ты только не обижайся. — Я не обижаюсь, и без тебя тошно. — Ну и обижайся себе вволю. Атсуму кивнул и зашагал к выходу. Ему и смешно, и неловко было уходить вот так, с полуссоры, зная, что увидятся они еще раз только на вокзале, если Киеми вообще проснется в четыре утра и отправится его провожать — на следующий день у него стояла смена в «Джеффри’с», пропускать которую он как образцовый сотрудник был не намерен. Что же их ожидало дальше… А ведь в самом деле, что ожидало их дальше? «Разбежимся небось, еще быстрее, чем два года назад — все равно даже с квартирой так ничего и не решили, — уныло подумалось Атсуму. — Эти летние романы, они долго не живут, сам знаю». Ну и черт с ним, спасибо и на том, что вместе пожили. С этой мыслью он решительно зашагал к парку, где его поджидала остальная компания. Шумной разномастной толпой людей полузнакомых они двинулись по аллее мимо волейбольной площадки, постепенно рассеиваясь: приятный, но все же долг был выполнен, и теперь все могли разбрестись по своим уголкам со спокойной душой. Что-то кольнуло сердце Атсуму, когда, проходя мимо усыпанного лиственной хвоей поля, он приметил двух мальчишек-волейболистов, разыгрывавших «три касания». Один, низенький, ладно сложенный, со светлыми волосами парнишка вытягивал вперед руки для приема, клонился вперед под почти немыслимым углом. Было в его движении нечто знакомое, родное, но почти забытое, что много лет может храниться в памяти как предмет очевидный и понятный, однако, стоит ему вырваться наружу, — и он перевернет сознание с ног на голову. — Атсуму, научишь меня играть в волейбол? — полюбопытствовал Миса, когда все остальные разошлись, и они снова остановились у волейбольной площадки, сделав круг. Он вздрогнул и неловко переступил с ноги на ногу. — Не сегодня, Миса-чан. Честно говоря, не мне тебя учить, и сенсей из меня никакой. Миса удивленно поднял светлые брови, пытаясь заглянуть Атсуму в лицо. С его низким ростом это было непросто, даже когда он пристал на цыпочки. — Почему же? Ты ведь играл в волейбол в школе, тебе, говорят, даже спортивную стипендию предлагали! — Да, конечно, — торопливо закивал Атсуму, отчего-то смущаясь, словно речь шла о вещах неприличных и даже пошлых. — Но учить я не умею, для меня волейбол — это совсем про другое, не про игру даже. — А про что же? На мгновение Атсуму растерялся. Помнится, когда-то ему уже задавали ему этот вопрос, и он даже сумел ответить нечто вразумительное, но теперь, как пи пытался, не мог вспомнить тогдашнего своего ответа. А Миса тем временем терпеливо дожидался, глядя на него своими ясными лучистыми глазами. «Как ребенок прям, » — подумалось Атсуму, а вслух он произнес: — Про любовь. Ему показалось, что в ту минуту вокруг стало очень тихо, и даже прохладный, с осенним духом ветерок ненадолго затих. Миса шагнул навстречу, остановился, замер так близко, что, вздохни Атсуму чуть глубже, — и тот коснулся бы кончиком носа его груди. Мия чувствовал даже тепло, волнами исходившее от тела мальчика… да, мальчика, он был совсем еще ребёнок, робкий, наивный, нетронутый. Миса поднял на него глаза, глянул снизу вверх, раскрасневшийся, ошеломленный собственной уверенностью, и прошептал прерывисто, запинаясь: — М-можно тебя поцеловать? Мы ведь больше не увидимся, я знаю… Обещаю… Я никому скажу… Пожалуйста… Вместо ответа Атсуму сам наклонился к нему и мягко поцеловал, обнимая Мису. Тот обвил руками его шею, доверчиво подался вперед, приподнимаясь на мыски, точно стоял на краю обрыва и вот-вот был готов сорваться. Целовался он неловко и неумело, прикусывая нижнюю губу Атсуму, словно пытался одолеть его — и не мог этого сделать. Атсуму чувствовал его безвкусные мягкие губы, скользящий по зубам длинный язык и мысленно отсчитывал, как долго еще можно будет так простоять. Целоваться было колко и неловко, но от этих поцелуев землю что-то словно выбивало из-под ног, и он летел куда-то вниз, вниз… Когда Атсуму все же разорвал поцелуй, Миса бессильно опустился, уткнувшись лицом ему в футболку, и долго стоял так, не делая отстраняться и прерывисто дыша. Мия только поглаживал его по голове, пока он все же не пришел в себя и не отстранился, все такой же раскрасневшийся и почти счастливый. — Все хорошо? — осторожно спросил он, чувствуя, что молчание порядком затянулось. — Да, все отлично, — спешно пробормотал мальчик в ответ. — Тогда давай-ка отведем тебя домой, Миса-чан, — Атсуму похлопал его по спине и, взяв за руку, повел за собой в сторону «Окоджо». Тот резко опомнился и замотал головой: — Не туда, погоди, мне в другую сторону! Всю дорогу Атсуму не выпускал маленькой холодной ладони из своей. -- Распрощавшись с Мисой, Атсуму зашагал в сторону дома с проклятым (трижды благословенным) четвертым этажом в твердом намерении забрать свои вещи и перебраться к брату на ночь. Киеми он подумывал оставить записку, чтобы не тратить времени на дорогу до кофейни — они все равно увидятся еще раз на вокзале, перед отъездом. Однако ноги против воли понесли Атсуму в совершенно ином направлении. Вместо того, чтобы свернуть налево на третьем перекрестке, он зашагал прямо, а затем взял правее, и вскоре очутился на пороге «Джеффри’с». Сакуса поднял на него удивленный взгляд, едва за Мией-младшим захлопнулась, глухо звякнув глиняным колокольчиком. — Ты что-то хотел? — поинтересовался он. — Угу, тебя, — буркнул Атсуму, присаживаясь за стойку и устало пощипывая себя за переносицу. Киеми сделал ему страшные глаза: мол, замолчи, не до твоих шуток на рабочем месте, но тот не обратил на это никакого внимания. Единственной, кто еще оставался в кофейне, была стайка девушек, с полчаса воодушевленно обсуждавших последнюю выставку Брейгеля в Токио. Для Киеми, который вот уже второй год считался одним из лучших учеников факультета изящных искусств, эта беседа стала сущим адом, поскольку ни одна из девушек, судя по всему, ни с одним из Брейгелей даже косвенно знакома не была, а потому отец и сыновья уже давно перемешались между собой, прихватив зачем-то Рубенса и кого-то из итальянцев. — Устал? — сочувственно спросил Атсуму, кончиками пальцев поглаживая Киеми по оплетенной голубоватыми венами руке, нервно отбивающей такт по холодной гладкой столешнице. Тот лишь молча кивнул, стягивая на подбородок медицинскую маску, и зарылся пальцами в свои темные мягкие кудри. Атсуму вздохнул сочувственно. Ему бы и хотелось помочь, притянуть измученного восьмичасовой сменой Киеми к себе и просто гладить по голове, пока он не уснет, но разделявшая их стойка напоминала о том, что Сакусе предстояло простоять так до самого закрытия, то есть до семи. — Уже забрал вещи? — Не-а. Шел за ними, но потом свернул к тебе зачем-то, — усмехнулся Атсуму и, видя что Киеми намеревается что-то возразить, поспешил прибавить. — Не переживай, время терпит, успею еще. Может, провожу тебя… — Я не об этом, — перебил он. — Честно говоря, думал завтра тебе сказать, перед отъездом, но… Ладно, короче говоря, меня уволили. Атсуму, который намеревался сказать что-то еще, так и застыл на полуслове. Киеми с прежней невозмутимостью принялся протирать чистые чашки, поочередно ставя их вверх дном на полотенце. Его пальцы, длинные и тонкие, крепко сжимали белые фарфоровые края, но странным образом переменилась манера перехватывать их за донышки, словно он только пришел в кофейню после нескольких месяцев отсутствия. — А с х… С чего бы? — удивленно вырвалось у Атсуму. — В кофе антисептик пролил или чего? — Очень смешно, Мия, — процедил Киеми, закатывая глаза. — Есть еще шутки? Нет? Я не удивлен. Повисло сердитое молчание. Сакуса, закусив губу, подтирал пятнышко, оставшееся на дне последней чашки после мойки в машине. Пятно все не поддавалось, но не стереть его было нельзя: при расчете могли вычесть из зарплаты за недосмотр. Атсуму молча наблюдал за ним и неловко, по-детски переминался с ноги на ногу. — Вообще-то меня уволили из-за тебя, — тихо произнес Киеми. — Мне уже дважды выносили предупреждения за то, что я флиртую с клиентом на рабочем месте. Эти слова огорошили Атсуму еще больше. Он часто заморгал, глядя на Киеми своими светлыми с золотистыми ободками глазами. Тот держался по-прежнему спокойно, словно только что сообщил не о позорном увольнении и крахе собственной репутации, а о какой-то мелочи вроде так и не купленного пакета молока. — И ты ничего не говорил мне? — Атсуму поднял брови. — Я хотел, но потом решил… Честно говоря, мне плевать. Эти слова вылетели сами собой, так, словно Киеми давно уже хотел их произнести, но все не решался. Стало вдруг очень тихо и легко, даже стайка девушек как будто умолкла на мгновение. — Я не ослышался? — ошарашенно просипел неудавшийся клиент. — Нет, Тсуму, я правду говорю: плевать на кофейню и на их рекомендации. Я понял, что хочу назад, в Токио, — Киеми говорил тихо, словно стыдился того, что его могут услышать, но постепенно его голос крепчал, а в лице засквозило небывалое оживление. — Знаешь, в университетскую квартиру меня едва ли пустят, зато в моей мы вполне могли бы обустроиться. До начала учебы останется неделя, так что можно будет вместе сходить на выставку этого Брейгеля-старшего или еще кого-нибудь — куда захочешь, в общем. Там на нас и коситься меньше будут — людям в Токио вообще мало смотрят на окружающих, в нашу сторону и не посмот. По мере того, как лицо Киеми оживлялось, Атсуму улыбался все шире. Уже когда ему самому сделалось неловко от собственной неловкий улыбки, он прервал баристу на полуслове, чтобы притянуть к себе и поцеловать в губы прямо через стойку. Кому какое дело, в конце концов, если Сакусу уже уволили? Что его, уволят еще раз? — Тсуму, там же… — Да забей, — перебил Атсуму беззаботно. — Хуже уже не будет, так? Киеми неуверенно улыбнулся, отчего в уголках его губ залегли крошечные дугообразные складки. Мало кто знал, но эти складки придавали какую-то особую беззащитность всей его крепкой красивой фигуре, и он словно обращался в того одинокого молчаливого ребенка, которым некогда был. Одиночество никогда не тяготило его — тяготили воспоминания о собственной нелепости и беззащитности. В такие минуты Киеми казался особенно уязвимым. На мгновение он поднял голову, торопливо оглядывая зал. Дальняя скамья с высокой спинкой пустовала, и Сакусе захотелось бросить все и просто опуститься на нее, кладя голову на плечо Атсуму. «Хоть бы полчаса поспать, » — подумал Киеми, вспоминая о той теплой сонливости, которая окутывала его по утрам. А затем он понял, что должен был сделать. — Эй, Тсуму? — негромко позвал он, заставляя Атсуму, теребившего в руках пакетик сахара, посмотреть на него. — Как думаешь, у тебя найдется пара свободных часов? Атсуму задумчиво поскреб подбородок, прикидывая что-то в уме. — Ну, если я сейчас пойду к тебе и заберу вещи… Их нужно оставить у Саму, но можно, наверное, и с собой взять, если дело срочное… Да, наверное, будет часа полтора-два. А что? — Может, тренировка? На лице Атсуму расплылась широкая счастливая улыбка. — С тобой — в любое время. Именно так — близко и сладостно, но легко и спокойно. Иначе и быть не могло.