Дурманяще-сладко и страшно близко

Еще долгое время Атсуму бродил по полутемным улицам, казавшимся ему спутанным клубком в каком-то безмерно широком лабиринте. Он не раз держал в руках эту игрушку, лабиринт: маленькую, легко умещающуюся в ладони, с железным шариком размером не более горошины. Часами шарик можно было перекатывать по узким канальчикам, обводя боковые плоскости, вертя коробок и так, и сяк, пока этот шарик, наконец, не попадал в желобок, ведущий прямиком к колодцу. Зачем именно было закатывать его туда и почему именно колодец становился последней точкой, никто не знал, да и знать не желал. Отец как-то раз отдал Атсуму этот коробок, чтобы занять его, пятилетнего, чем-нибудь, а на все вопросы о том, почему шарик должен оказаться именно в колодце, если колодец — не выход из лабиринта, только отмахнулся нетерпеливо и ушел в гостиную смотреть бейсбольный матч. Осаму, помнится, только пожал плечами и назвал дураком, за что и получил по носу. Целый день он терпеливо возился с лабиринтом, пока шарик не упал в неглубокую лунку, а вечером раздобыл где-то гранитный осколок и, наконец, высвободил его, пробив непрочную пластмассу. С звонким металлическим стуком шарик подпрыгнул и покатился куда-то за шкаф, в место великого забытья, где никто никогда и ничего не в силах был отыскать. Тогда импровизированному освободителю стальных шаров, конечно, влетело и очень сильно, но шарик все равно не томился больше в колодце-лунке среди лабиринта. Теперь Атсуму и сам чувствовал себя металлическим звенящим шариком, которого хмель в голове и чья-то неведомая рука толкали по желобкам города-лабиринта, заставляя редких прохожих шарахаться прочь от него, едва завидев — мокрого, с горящими странно глазами, ступающего нетвердой, пьяной походкой. Должно быть, он выглядел плохо, очень плохо. Впрочем, его теперь мало тревожило то, что думали другие. Дождь уже пошел на убыль, и сквозь пелену бешено мчащихся над головой красновато-серых от городских огней туч проглядывал черный беззвездный небосвод. Ни здесь, ни в Токио звезд никогда не было, и для того, чтобы их увидеть, приходилось уезжать в глубинку, подальше от уличной суеты и бесконечных электрических огней. Лишь размытый круг луны желтушного цвета одиноко мигал где-то там, в вышине. Желтая луна, желтые фонари, желтая вода под ногами, ревущим потоком стремящаяся в водостоки, желтые птицы в свете желтых окон желтоватых домов — словом, все вокруг обрело тот нездоровый желтый оттенок, какой порой еще остается на лице после долгой тяжелой болезни. И среди желтых жутких домов — он отчетливо помнил это — должен был стоять один, не высокий и не низкий, в пять этажей, с обшарпанными стенами и выкрашенными черной водостойкой краской лестницами с обратной стороны, очень похожий на его собственный. На первом этаже в нем, кажется, располагалась бакалейная лавка или пекарня, на третьем жила престарелая пара, которую все видели не иначе как вместе, даже если они собирались на почту за какой-нибудь безделушкой. Там, в этом доме, на последнем, четвертом ярусе (что было очень странно, и, вероятно, во всем городе не сыскалось бы второго дома с четвертым этажом, и не бог весть как эта «4» затесалась туда) (1) ((1) В Японии этажи отсчитываются не от фундамента, а от цоколя, как и в большинстве стран Европы, поскольку этот этаж, как правило, является нежилым: в нем располагаются магазины и рестораны. Данная традиция берет свое начало в Древнем Риме, где в многоэтажных домах запрещено было держать очаги во избежание пожаров. Общественные кухни находились на цокольном этаже, здесь же жители могли приобрести готовые блюда. Со временем эту систему унаследовали и другие страны. Что же до числа 4, то в Японии, как правило, нет четвертого и четырнадцатого этажей, равно как и четвертых палат в больницах, четвертой модели японского телефона Nokia и т. д. Связано это с тем, что число «4» (四) созвучно слову «смерть» (死), разница между ними выделяется интонацией) располагалась небольшая дешевая квартирка, которую Комори с кузеном снимали на пару, видя в несчастливом числе только возможность сэкономить на арендной плате и ничего более. Он не помнил точного адреса, знал лишь, что на углу с той улицей находился какой-то магазин с круглой витриной, в которой стоял старый манекен в хлопковом платье. Должно быть, ателье… Хотя нет, в ателье шьют одежду, а там, наверное, все же продавали… Мысли путались в голове Атсуму, он все больше петлял, пытаясь отыскать ту самую пресловутую витрину, вновь и вновь натыкаясь на какие-то малознакомые переулки, забредая в тупики и возвращаясь на те же улицы, как забредал в тупики тот металлический шарик. Небо стеклянным куполом нависало над ним, светлея мало-помалу. Должно быть, давно перевалило за полночь — шторы почти везде уже были спущены и лишь в нескольких окнах горел еще мерцающий рассеянный свет телевизионных экранов. Надо было возвращаться домой, но Атсуму не спешил — он знал, что не отступится, пока не отыщет это место. Нечто теперь вело его за собой, подталкивало сзади, тянуло вперед, точно живое. Оно обнимало его, дышало им, заставляя ускорить шаг от ощущения этой страшной близости. Одурманенный винными парами рассудок совершенно покинул и без того импульсивного и живого младшего Мию, который и в трезвом состоянии порой отдавался всецело чувству не в пример старшему брату, и заставлял идти куда-то вперед, вперед, дальше, сворачивая куда-то, путаясь в направлениях, но продолжая эту безумную погоню за нечто. Впоследствии он не мог вспомнить, сколько бродил так, но в конце концов краем глаза Атсуму заприметил ту самую полукруглую витрину в районе Тихироте (2) ((2) Тихироте — реально существующий район в городе Аиои, префектура Хиого, в Японии. В японской традиции названия даются только районам и самым крупным улицам, а на почтовых адресах указывают район и номер дома, если он расположен на безымянной улице), и мгновенно вспомнилась ему дорога, которой они иногда проходили с Сакусой: поворот налево, пройти три дома, свернуть во двор, а дальше по лестнице. Они бывали здесь не более пары раз, поскольку большую часть времени Киеми жил в Токио, однако раз или два из приличия наведывался все же к родне из глубинки на каникулах. Почему-то оба раза Атсуму оказался с ним и даже проводил до двора с низкорослыми разросшимися вишнями, хотя внутрь никогда и не заходил. «Наверное, там сейчас куча народу, — подумал Атсуму, — родня эта, потом еще Комоя… Мотори… Нет, Момои… Черт, я слишком пьян, нельзя мне в таком виде!» Эта мысль заставила его, уже свернувшего в сторону заднего двора, куда выходили окна той самой квартирки, остановится и помедлить. Надо было протрезветь для начала, а заглянуть так, за какой-нибудь мелочью вроде зонта… Да, надо было! Вдобавок Сакусы и вовсе могло не оказаться дома… С чего он только взял, что Киеми на ночь останется здесь, а не отправится на ночевку к кому-нибудь из знакомых (Атсуму знал, что друзей у Сакусы отродясь не было, и потому слово «друг» прозвучало бы звонко и пусто, как металлический шарик, катящийся по полу). Он долго кругами бродил по двору, стараясь держаться ближе к деревьям — тем самым невысоким, но крепким вишням с мокрыми стволами и тонкими длинными ветвями-пальцами, растопыренными в стороны. Их маленькие свежо блестящие от воды листья живо трепетали на ветру, отчего казалось, будто сами они, эти вишни, медленно шагают куда-то, испуганно отшатываясь друг от друга. Дождь уже совсем перестал, и бесконечный поток пьяных и горьких слез сменился беззвездным стеклом неба. Оно казалось почти шелковым, гладким и ненастоящим, как если бы на город, точно на клетку со щеглом, накинули полотно, заставляя утихнуть. Вновь из ниоткуда появилась трехцветная взъерошенная кошка, которая крадучись пробежала по мокрому асфальту, неслышно ступая своими мягкими лапами. Кошка пробежала мимо Атсуму, затем вдруг остановилась и посмотрела на него своими огромными стеклянными, как у горностаевого чучела, глазами. В них не отразилось ничего, кроме света фонарей, отчего они на мгновение вспыхнули и тут же вновь угасли. Что-то странное почудилось ему в этой кошке, впрочем, он тотчас позабыл о ней, проходя очередной круг в надежде, что хмель пройдет сам собой. Вскоре ноги сделались словно ватными, и Атсуму устало привалился к стене доме, глядя, как мечутся испуганные тени по двору. Яркий свет уличного фонаря бил прямо в глаза, однако другого укрытия он не мог отыскать, да и не хотел: ноги сделались точно каменными и не желали двигаться с места, а глаза слипались от усталости. Привалившись боком к железной решетке, на которой, по-видимому, должен был расти девичий виноград, Атсуму на некоторое время погрузился в дремоту. Он не знал, сколько прошло времени, однако из состояния полусна его вывел какой-то резкий звук, он уже не мог точно припомнить, какой именно. Перед глазами мелькнули мчащиеся на Атсуму ветки мокрых вишен, стая птиц и трехцветная кошка побежала за металлическим шариком куда-то мглу. Стало еще холоднее, мокрая одежда неприятно липла к телу, заставляя нервно вздрагивать. Небо где-то там, над верхушками деревьев, уже заметно посветлело. «Только бы эта дурацкая ночь не закончилась промозглым дождливым утречком (3) ((3)реминисценция 90-го сонета У. Шекспира: «Уж если ты разлюбишь — так теперь, / Теперь, когда весь мир со мной в раздоре <…> Пусть бурная не разрешится ночь / Дождливым утром — утром без отрады»), еще один такой день я точно не выдержу, — подумал Атсуму, поеживаясь от холода. — Ну и погодка же тут. Да неужели я почти всю ночь здесь простоял?» Идти домой не хотелось, да и не было сил. Он порядком продрог и вдобавок страшно проголодался: на свежем воздухе хмель почти прошел. Должно быть, Сакуса спал и даже не подозревал, что он, Атсуму, стоит тут, у самого его дома. От этой мысли Мие стало почти обидно и вместе с тем смешно. Вот он, сонный, усталый и, кажется, страдает, а Киеми где-то там, высоко, на этом проклятом четвертом этаже. Немного помявшись, Атсуму все же решился подняться и попросить о какой-нибудь мелочи. О зонте, как и собирался, или о полотенце — словом, о чем угодно, чтобы только оказаться в теплой квартире и хоть немного отогреться, прежде чем отправиться домой. Пожалуй, даже можно было бы позвонить от него Осаму, тот наверняка спит сейчас, ну, да что обрадует его больше, чем весть о живом и здоровом брате? На полпути Атсуму остановился, поставив уже ногу на следующую ступеньку лестницы, по которой за ним тянулась цепочка мокрых следов. Ему вновь пришла в голову мысль, что Киеми может и вовсе не оказаться дома, только теперь он видел все гораздо яснее, и она колоколом звенела в его ушах. Впрочем, он тут же заверил себя: если Оми нет здесь, значит, так и должно быть. В конце концов Комори не стал бы выгонять Атсуму за дверь в таком состоянии. Между добродушным улыбчивым Мотоей и Киеми, несомненно, существовала колоссальная разница, но ни один из них не преступил правила приличия, чтобы выгнать давнего друга даже среди ночи. Миновав семь лестничных пролетов, Атсуму успел придумать какую-то отговорку и, уже готовый к тому, что дверь ему откроет именно Комори, неторопливо поднялся на лестничную площадку, не переставая стучать зубами от холода. Затем не без колебания нажал кнопку дверного звонка. Где-то в глубине квартирки послышался оглушительный, как показалось Мие, звон, однако ничто не шевельнулось в ее недрах. В эту минуту Атсуму в голову пришла ужасающая мысль о том, что никто вообще не ночует дома, и ему придется через весь город тащиться к себе за нагоняем от брата и его парня. Суна, конечно же, волновался больше за Осаму, чем за него самого, однако упрекал бы не менее, а то и более того. Затаивши дыхание, Атсуму все же нажал на кнопку звонка еще раз, слабо надеясь еще, что обитатели квартиры уснули слишком крепко и не услышали его с первого раза. К его облегчению, так и оказалось: после второй оглушительной трели за дверью послышалась какая-то возня, затем раздраженный полустон — очевидно, некто мельком глянул на прикроватные часы — и, наконец, в коридоре раздались мягкие шаги. «Точно Комори, » — подумалось Атсуму, но никакого разочарования эта мысль в его душе не вызвала. Напротив, он был рад тому, что хоть кто-то пустит его погреться. На секунду человек у двери замер, очевидно, заглядывая в глазок, затем послышался едва различимый вздох, заскрежетал в замке ключ, и она, наконец, раскрылась. К удивлению Атсуму, на пороге стоял вовсе не Комори, но заспанный, растрепанный, в домашних серой футболке и шортах Сакуса. Он выглядел усталым и мрачным, как обычно, однако в его чертах сквозило что-то незнакомое, чего сам Атсуму никогда раньше не замечал по отношению к себе. Он не мог точно сказать, было это нечто хорошим знаком ему или нет, однако оно явственно ощущалось во всей поджарой, как у породистой охотничьей собаки, фигуре Киеми. Нечто казалось сложным и неопределенным, но имелось в нем сходное с тревогой. За него ли, за себя — неясно. — Атсуму, — выдохнул вместо приветствия Сакуса, — ты что тут делаешь? Этот хрипловатый тихий голос прозвучал столь непохоже на тот холодный и ровный звук, который обычно исторгали его губы, что Атсуму на мгновение оторопел. Но лишь на мгновение и лишь потому, что все было в этом живом, и трепещущем, и неизъяснимом звуке. После же он торопливо, извиняющимся тоном затараторил: — Оми-кун, ты это, извини меня, я просто заплутал малость… Свернул куда-то ночью, пока возвращался, а тут ливень, и эта кошка, и вообще… Я, ты не подумай, я ничего такого и не думал, просто хотел попросить, там, зонт или еще что от дождя, а то я того… Ну… Не слушая его боле, Сакуса схватил своего непрошенного гостя за рукав плаща и втащил в квартиру, ежась от гуляющего по площадке сквозняка. Атсуму оступился и едва не упал, но налетел на что-то высокое и довольно солидное и смог удержаться на ногах. Киеми захлопнул дверь, на мгновение погружая прихожую в абсолютную темноту, но поспешил включить свет. — Так, снимай с себя эту дрянь и иди мой руки, — хозяйским тоном велел он, всучив Мие вешалку. — Я пойду… Бог ты мой, да на тебе сухого места нет! Снимай все живо и иди умойся, я за полотенцем. И штаны тоже! Последнее он почти прокричал, исчезнув в своей комнате. Атсуму усмехнулся и пропел с издевкой: «Уже, Оми-кун? А ты быстро!», но ответа не последовало, отчего ему сделалось вдруг стыдно и неловко за свои слова. Заявиться в чужой дом, где Мие точно не были рады, среди ночи, и так развязно шутить с его хозяином — вот настоящая глупость! Мысленно упрекая себя за эту пошлость, он торопливо стянул заляпанный не бог весть чем мокрый плащ, стянул забрызганные белым ботинки и мокрые носки, и только после этого, подвернув брючины, решился на цыпочках пробежать по чистейшему полу до ванной. Наверняка Сакуса придет в ярость, увидев цепочку мокрых следов, оставленную им, однако иного выхода у него не было. Впрочем, тот не выказал никакого недовольства, лишь молча всучил своему непрошенному, а теперь еще и обнаженному гостю стопку чистой одежды, увенчанную аккуратно сложенным полотенцем, и тактично прикрыл за собой дверь. — Э-э, Оми-кун, надеюсь, я там не всех вас не перебудил? — неуверенно произнес Атсуму. — Всех, — послышался прежний ровный голос в ответ. — Прошу прощения в таком случае. И ты, Комори-сан, тоже прости! Ответом ему была тишина. — Эй, Комори, не сердись, пожалуйста, я честно не хотел! И это, Суна передавал привет, просил заходить, если что… Вновь никто ему не ответил. Атсуму сунул голову под струю теплой воды из крана, вымывая мелкий сор из волос, и снова позвал робко: — Комори? — Что ты кричишь, он у девушки ночует, — раздался по ту сторону двери голос Сакусы. — Я передам ему, если нужно, а сейчас умолкни, коли не хочешь перебудить всего дома. Внутри Атсуму что-то испуганно дрогнуло, и он яростнее принялся оттирать темные разводы с лица. Он понятия не имел, откуда они взялись, и едва ли мог вспомнить, где и когда ему приходилось оказаться под угольным дождем. Впрочем, теперь это не имело ни малейшего значения, равно как и все происходящее за пределами темной квартирки на четвертом этаже. Нечто, преследовавшее его на протяжении всего пути, затаилось где-то здесь, очевидно, выжидая лучшего момента, чтобы напасть и утопить в себе. Атсуму поспешно натянул на себя черную футболку и спортивные штаны, которые, к его удивлению, пришлись ему впору, разве лишь были несколько длинноваты. Сунув за щеку пару мятных пастилок, чтобы заглушить запах перегара, он бросил короткий оценивающий взгляд на свое отражение в безупречно чистом зеркале, отметив и неприятную опухлость лица, и темные круги под глазами, почти как у Тендо, и сами глаза, еще безумно горящие. В эту минуту он самому себе показался противен, и сама идея отправиться к Сакусе теперь выглядела нелепой и до жути эгоистичной. «А все же есть что-то там, в его лице, особенное. Красивое такое, — подумал он, невольно отметив, что повторяет «там» уже в третий раз. — Вот же привязалось! Да где вообще это ваше «там»?» Идти не хотелось вовсе. Утро обещало выдаться ясным и безоблачным, но ясность казалась в тысячу раз хуже серенького унылого дождика болезненной резкостью своих очертаний. Пожалуй, Атсуму многое бы отдал за то, чтобы вернуться сейчас на улицу — только бы Киеми не видел его теперешнего. Сакуса уже дожидался своего гостя на кухне, где давно вовсю шумел чайник. Забрав всю грязную одежду своего гостя, он велел ему дожидаться чая, а сам ушел с ней в коридор, неприязненно морщась. Атсуму налил себе еще дымящегося зеленовато-бурого чаю из прозрачного чайника, покрытого водным налетом от жара. Дрожащими руками он взял чашку и отхлебнул немного. Зубы мгновенно свело от боли, язык неприятно заныл, а вслед за ним и гортань. В груди тоже ныло, но, кажется, не поэтому. «Ему даже вещей моих касаться противно, — подумал Атсуму, нервно отстукивая пальцами какую-то мелодию по столу. Какую-то до боли знакомую, хоть он и не мог вспомнить, где слышал ее, да и вспоминать не слишком-то хотел. — Зачем я только пришел сюда?» Сакуса тем временем неспешно вернулся в кухню, вытирая на ходу руки чистейшим белым полотенцем, очевидно, только что извлеченным из недр бельевого шкафа. Небрежно закинув его на спинку свободного стула, он сам устроился там же и тоже плеснул себе чаю, но скорее из вежливости. Отпил немного — Атсуму искоса поглядывал на него, избегая, впрочем, прямо смотреть в глаза, — и замети: — Не горячо ли? — и, не дожидаясь ответа, поднялся, протягивая руку к бутылке с минеральной водой, оставленной у раковины. — Гм, еще и крепковат, опять передержал… Я разбавлю. — Не надо, мне и так хорошо. Киеми остановился, бросив на Атсуму презрительный взгляд. Мягкий желтоватый свет лампы отразился в его красивых темных глазах, и тут же пропал, словно утонул. — Я тебя и не спрашивал, — заметил он и снова вернулся на свое место. «Зачем он это говорит? — с тоской спросил себя Мия. — Знаю ведь, что спрашивал». Вслух он ничего не сказал. Больше всего ему хотелось в ту минуту исчезнуть и не появляться в этой квартире с ее желтым светом никогда больше. Или взять и пробить сходу несколько блоков самому, не давая никому паса — пожалуй, только блоки и могли тут помочь. Но увы, бить их было негде и некому, потому ему не оставалось ничего, кроме как молчать и время от времени отпивать неприятно жгущий горло горьковатый чай. — Что ты вообще забыл в такую ночь на улице? — поинтересовался Сакуса скорее для того, чтобы нарушить напряженное молчание, повисшее на кухне, нежели действительно желая знать ответ. — Тебя, — едва слышно выдохнул Атсуму, вспоминая то щемящее чувство, которое он испытал при виде оттаявшего счастливого Тендо, растерявшего разом всю свою самоуверенность. От этого весьма громкого заявления Сакуса ничуть не изменился в лице, лишь выразительно поднял брови. — Меня? — Тебя забыл спросить! — огрызнулся тот. Они снова замолчали. В голове у Атсуму начинало шуметь, а виски словно сдавливало тугим обручем — Атсуму видел такой однажды у одного из противников, высокого, крепкого и с длинными волосами. Почему-то теперь ему казалось, что такой обруч должен был давить очень туго и болезненно и, пожалуй, глупо было отращивать длинные волосы, если он играл в волейбол. Впрочем, какое ему, в сущности, дело? Чувствуя, что шум похмелья только усиливается с каждой минутой, Мия тяжело вздохнул — наверное, он и правда хватил лишнего ночью, так что утром наверняка голова будет раскалываться от боли. Киеми неприязненно сморщил нос и проговорил с некоторым удивлением: — Погоди-ка, ты что, пьян? — Протрезвел уже, — машинально отозвался Атсуму. — Сильно перегаром несёт? — Нет, не то, чтобы… Но я не люблю, когда… — Тебе противно? — Мне противно. «Пора», — Атсуму торопливо проглотил остатки чая, едва не поперхнувшись, и поднялся со своего места. Сакуса даже не шелохнулся, глядя прямо перед собой усталыми ничего не выражающими глазами. Должно быть, он давно хотел уже выставить своего незваного гостя за дверь, но правила приличия не позволяли ему это сделать. — Что ж, тогда я пойду, пожалуй… — медленно произнес Мия. — Я потом принесу тебе одежду. Постираю — и сразу принесу, хорошо? И свою заберу, хоть сейчас могу, а? — Я выстираю, — отрезал Сакуса. Атсуму нерешительно приблизился к мойке и поставил кружку. Сполоснуть или вымыть ее с мылом? Наверное, Оми все-таки больше нравится, когда посуду получше моют — он ополоснул кружку водой, снова поставил, затем все-таки решился взять мыльную губку и неуверенно несколько раз обвел стенки изнутри, так, чтобы осадок исчез. — А, спасибо тогда, — пробормотал он. — И за то, что пустил, и вообще… Находиться долее в кухне было в тягость им обоим. Атсуму прошлепал босыми ногами в прихожую, с неудовольствием покосившись на мокрые ботинки, но выбора у него не оставалось. Киеми молча наблюдал за ним, сонно привалившись к шкафу и растирая ладонями усталое лицо. — Ну и куда ты пойдешь, скажи мне на милость? По улице шляться? — поинтересовался он вяло. Взявшийся уже было за дверную ручку Атсуму остановился. — Суна с Осаму волнуются, — бросил он в ответ, обернувшись, но глядя мимо Киеми. Киеми с раздражением закатил глаза и застонал: — Ты очень наблюдателен, Тсуму, но можно было подумать об этом тремя часами ранее, чтобы мне не пришлось вставать среди ночи? — Вот, видишь! — воскликнул Атсуму. — А, если я уйду, ты сможешь спать спокойно! Своими длинными сухощавыми пальцами Киеми вдруг стиснул рукав футболки своего гостя, словно щипцами. Пожалуй, ему противно было касаться Мии, но к собственной одежде он отвращения не испытывал. — Не смогу! Если тебя убьют, я попаду под подозрение первым же! От этих нелепых слов Атсуму залился визгливым нервным смехом, заставляя Киеми отпрянуть. — Я же сеттер, Оми, что они мне сделают? — Бывший сеттер, — наставительно поправил тот. — И потом, за последние два года ты значительно подрастерял форму, как показала вчерашняя тренировка. — Брехня! Все вокруг только и говорят, что я в отличной форме! Сакуса неодобрительно покачал головой, вновь сощурив свои черные глаза, в которых волнами плескалось теперь то самое нечто, которое преследовало Атсуму на протяжении всего вечера. Оно съежилось и стало совсем крохотным, таким, что могло уместиться в глазах, но уходило глубже, точно в омут. — Не верь. Жалкие льстецы, которые просто восхищаются твоей красотой… точнее, тем, что они называют красотой. Чувствуя, как от едких слов Киеми в душе остается неприятный осадок, болезненный и мерзкий, Атсуму с горечью усмехнулся. — Ну вот, видишь, я тебе противен, — заметил он. Все его мужество трещало по швам, а в глазах неприятно щипало. Хотелось уйти наконец. — Вовсе нет. — А вот и да! Иначе бы ты никуда не ушел ни тогда, ни сегодня, и вообще… — он вовсе не желал говорить, но в ту минуту слова сами собой вырвались на волю. — Оми, ну скажи просто, что это так. Ну, пусть мы хоть друзьями останемся, что ли… Ну, хотя бы знакомыми, а? Что ж ты со мной, как с щенком каким-нибудь бездомным, я ведь… Густая дрожащая пелена слез стояла у него перед глазами, заставляя слепо таращиться на мыски своих ботинок. Он был жалок, несомненно жалок в эту минуту. «Кто бы мог подумать: Атсуму Мия не хватило сил просто выйти за дверь, » — насмешливо произнес чей-то голос, но он не знал, мерещится ли ему это или Сакуса впрямь смеется над ним. Теплые тонкие руки мягко обняли Атсуму и притянули к себе. Он уткнулся носом в сильное мускулистое плечо, не ощущая в душе ничего от этого жеста, кроме пустоты и странной легкости. — Дурак, дурак, какой же ты дурак, Тсуму, — шептал Киеми, тихонько похлопывая его по спине и крепче прижимая к себе. — Да, впрочем, и я того не лучше… Ну, кто же ты, как не щенок, а? Совсем еще щенок в душе, что и говорить… Прости, прости ты меня. — Два года, Оми, — прорычал Атсуму с самому ему неведомым чувством озлобленности и гнева, которые давно таились там, в глубине его души. — Я знаю, — шелестяще выдохнул Сакуса, губами касаясь его щеки. Не целуя, как целуют обычно в щеку, но едва ощутимо прикасаясь к ней сухо и горячо, невзначай дотрагиваясь кончиком носа до влажной холодной еще кожи. — И эти два года… Мне тоже было нелегко. Я очень виноват, знаю, но ты постарайся, прошу тебя… Атсуму молча зарылся носом в ткань чужой футболки, чувствуя, как она мокнет и становится теплой от его слез, совершенно бесполезных и бестолковых, горячих и глупых слез. — Ну и чего ты молчал все это время? Что, его королевское величество сил не имел написать мне хоть пары слов? — Я не знаю… Мне стыдно было… Мне и сейчас стыдно перед тобой, — поправился он. — Я все хотел тогда признаться тебе — и не мог. Я ведь и целоваться-то не умею… А с тобой и вовсе… Да и неправильно это все, понимаешь? Ты неправильный, а я… Тут он тихо усмехнулся вдруг, очевидно, совершенно потеряв самообладание. Атсуму не ответил ничего, хотя и понимал прекрасно. Родители. Девушка. Эта нелепая пьяная ночь и желтый мир лабиринта. Трехшерстная кошка. «Она приносит удачу, » — отстраненно подумал он, вздрагивая отчего-то. Киеми мягко провел кончиками пальцев — он вообще касался его очень мягко и осторожно, точно стеклянного — по спине Атсуму, дотрагиваясь губами до шеи. Мие тяжело было стоять, колени предательски задрожали — совсем как у испуганного мальчишки! — и он тяжело опустился на пол, утягивая Киеми за собой. — Не хочешь в спальне лечь? — шепнул тот. — Доспишь тут, а утром домой пойдешь. Я уж сказал Комори, чтобы он соврал Суне, будто ты у меня ночуешь. — Нет, давай здесь посидим — я не дойду, Оми, — пробормотал Атсуму, всем телом прижимаясь к Киеми. Тот лишь слегка улыбнулся — Мия почувствовал, как дрогнули чужие губы, все еще касающиеся виска — и зарылся носом в его светлые влажные от дождя волосы. Что-то желтоватое полыхнуло за веками Атсуму. Нехотя он открыл один глаз, и понял, что они сидят в желтом пятне света, пролитом из окна. Утро было вовсе не серенькое и даже не голубоватое, оно было темно-синим и чистым — предвестник теплого солнечного дня. Солнце еще не успело высоко подняться, но первые его лучи осветили именно их, сидящих прямо на полу, усталых, счастливых и самих сияющих, как это летнее утро. — Откуда ты знал, что я приду? — вновь прикрывая глаза, пробормотал Атсуму. — Я не знал, — последовал короткий ответ. — Но не хотел, чтоб ты нарвался из-за меня. — А откуда знал, что я пойду напиваться из-за тебя? — Ушиджима тебя видел вместе с Тендо. Понятия не имею, почему он решил сказать мне, но предупредил, что вы выпили порядочно. От воспоминаний о минувшем вечере Атсуму вздрогнул. — И тебе не противно сейчас? Я ведь пьян еще. — Да, разумеется, дистанция два метра, Тсуму! — пробормотал Киеми, глубже зарываясь носом в его волосы. В голосе Сакусы ощущалась улыбка. Они умолкли ненадолго, но эта тишина вовсе не была тяжкой и душной, как ранее в кухне. Оба жались друг к другу, хотя солнечное пятно казалось теплым, даже почти горячим. Они прижимались так, словно были последними людьми в мире. Впрочем, в их мире они и правда были первыми и последними людьми — остальные лишь изредка заглядывали туда, чтобы через минуту исчезнуть — в ту минуту это казалось ясным, как озерцо света на полу. — Придурок, — отчетливо произнес Киеми, разрушая хрупкое молчание. Атсуму тихо выдохнул, не то всхлипывая еще, не то усмехаясь, и от его горячего дыхания Сакуса ощутил давно забытые мурашки, волнами бегущие вниз по коже. Но когда Мия заговорил, его голос звучал обиженно: — Ну вот, и ты туда же, Оми! От тебя оскорблений раз в пятьсот больше, чем слов любви, и то, это если считать твое «это они называют красотой» комплиментом! — Осмелюсь напомнить, Мия, что ты ввалился ко мне в дом в половине второго ночи совершенно пьяный и грязный, — в прежней холодной манере отозвался Сакуса, не меняя, впрочем, своего положения. — Не треснет ли у тебя кое-что, если получишь все и сразу? Атсуму поднял на него свои сонные лучистые глаза, в которых плескались усталость и остатки пьяной развязности. Как ни странно, в эту минуту Сакуса Киеми все еще улыбался, хотя улыбка его выглядела скорее как ироничная усмешка, нежели та бессмысленная полная счастья ухмылка, в которой так часто расплываются губы влюбленных. Не бог весть что тревожит их умы в такие минуты, однако нельзя не заметить: в это время они ощущают себя особенными. Так вот, едва ли столь пессимистичный реалист как Сакуса чувствовал свою особенность, но все же было в его улыбке нечто такое, особенное, что редко можно встретить в жизни. И Атсуму это знал. Знал — и оттого его губы тоже тронула эта мягкая усмешка самому себе. — А все же, Оми, почему ты молчал все это время? — поинтересовался он, глядя из полуопущенных длинных ресниц на мертвенно-бледное в свете солнца лицо, усеянное точками родинок. — Неужели даже по пьяни написать не хотелось? — Хотелось, и ещё как, — подтвердил глухо Киеми, в усталой рассеянности глядя перед собой. — Но я никогда лишнего не беру, сам знаешь. И вообще, хороший способ уберечься от глупостей –отключать телефон вовсе в такое время. — Допустим, а зачем? — Атсуму понимал, что его вопрос звучит неопределённо и почти бессмысленно, но пояснять не стал — в такие минуты пояснения обычно и не говорят. — Зачем отключать? — ожидаемо переспросил Сакуса, переводя, наконец, взгляд на него. Его темные бархатные глаза несколько скосились при этом к носу, как-то по-детски совсем и несколько удивленно. Тень улыбки отразилась на лице Атсуму. Ему приятно было думать, что именно он и только он видит это нелепое удивление на лице Киеми и что только ему, пожалуй, дозволено заявляться к нему на квартиру в половине третьего утра и сидеть в прихожей в солнечном пятне. Однако, когда он заговорил, его голос вновь звучал обиженно и почти сердито: — Нет, зачем вообще все это? Оми, ты ведь знал, целых два года знал — и молчал, шутка ли! — Тише, тише, — мягко зашелестел тот, осторожно притягивая к себе встрепенувшегося Атсуму. — Тсуму, я… Нет, не так, не так это надо сказать… Вот что, я не знал. Я думал, ты забыл уже, ты ведь такой… — Ну-ну, какой? — Да не знаю я, какой! Просто я думал, что уж кто-кто, а ты сохнуть долго не будешь! И я не буду. А оно вот как вышло… Первая любовь вообще глупая вещь, правда? «Глупый сейчас только наш разговор, — подумалось Атсуму. — В дешевых мелодрамах нытье остроумнее звучит! Ну, хоть бы поцеловал для приличия разок, я что же, многого прошу?» Но, разумеется, ни слова из того, что тревожило в ту минуту его усталый разум, он не сказал, заметил лишь: — Нет. Хотя, наверное, и да. Но если я скажу «да», то выйдет, что я и тебя глупой вещью считаю. — А ты, можно подумать, не считаешь? — фыркнул Киеми. — Оми-кун, ты, может, и глупый, но не вещь. Что-то неуловимо переменилось в лице Киеми, и оно вдруг приобрело то выражение нежной горечи, которое всегда трогает лица слышащих самое важное для себя. Он подался вперед, проводя кончиками пальцев по подбородку Атсуму, а затем осторожно и робко коснулся его губ своими. Это было почти невесомо и ввергало в какую-то странную дрожь по всему телу. И Атсуму и это чувствовал, понимая, что едва ли вновь ощутит такую легкость, как теперь. Они даже не целовались по-настоящему — просто мягко касались губами, заполняя теплом многолетнюю пустоту внутри. Им и не хотелось целоваться по-настоящему в ту минуту. Потом Атсуму некоторое время все еще сидел, положив голову на плечо Киеми, пока тот в прежней рассеянности перебирал его волосы. Это казалось глупым и смешным, но именно в этом глупом и нелепом пятне света, где они сидели, заключалось что-то, чего искали они оба. — Ты так и не объяснил толком, почему молчал, — негромко заметил Атсуму. — Да… — эхом отозвался тот и нехотя продолжил. — Тсуму, я уже говорил: мне казалось, ты забыл давно меня, как страшный сон, и не хотел лишний раз напоминать о себе. Вдобавок мои родители были против, разумеется. Это ведь неправильно, и я должен работать, создавать семью и всякое такое. Мой отец в юности пережил похожую влюбленность, но это было преходяще, и он всегда твердил, что в молодости можно раз позволить себе, а дальше стать и о других подумать. Он-то и попросил познакомить меня с той девушкой, потом, когда мы разбежались — с другой, с которой мы скорее изображали пару, чтобы скрыть ее отношения с какой-то студенткой. Атсуму усмехнулся. Нелепее ночи он и представить не мог. Странно было слушать о любовных похождениях Киеми, который всегда казался столь отстраненным, что чудом казались даже те редкие фразы, которыми они с ним перебрасывались на совместных тренировках. — …В какой-то момент я, разумеется, не выдержал. Попробовал найти парня, но оказалось, что и он был несильно лучше тех двух, даром что репутацией рисковал только. Почему-то его особенно сильно раздражала моя мизофобия, в публичных местах просто до безумия. Должно быть, ему нравилось показывать свою любовь. Киеми вздохнул уныло. Атсуму слегка упираясь рукой ему в грудь, приподнялся, и коротко поцеловал его, хотя сам втайне сомневался, что поступает правильно. Тот, однако же, вновь улыбнулся, хотя немного натянуто и как бы виновато. — Спасибо, Тсуму. Словом, мы со скандалом порвали и больше не общались. Ну, а потом была последняя девушка, которую моя мизофобия тоже порядком раздражала, но больше всего задевал порядок в квартире. Ну, а потом ты, и мне вновь было стыдно перед тобой и как-то горько, наверное… Мне казалось, ты от скуки это со мной. От этого Атсуму вновь вскинулся, недовольно фыркая. — Ну и кто из нас двоих дурак, спрашивается! Оми, если ты не пожалеешь утром о том, чего тут понаговорил, я… — Ты? — Я не знаю еще, что сделаю, но я буду рад, наверное. Киеми вновь едва заметно улыбнулся и прижал к губам крепко сплетенные со своими пальцы Атсуму, дотрагиваясь до содранных где-то костяшек и не успевших еще сойти мозолей. У него самого были такие пальцы: загрубевшие от бесконечных тренировок, сухощавые и крепкие, но именно у Мии кожа казалась непривычно розоватой и красивой. Тот вновь поцеловал Киеми, на этот раз куда более уверенно, слегка прикусывая тонкую нижнюю губу и дотрагиваясь языком до ровного ряда зубов. Как ни странно, Сакуса не противился, хотя отвечал еще с прежней робостью и как будто неумело, но и то было хорошо, и правильно, и тепло. Они так и заснули в прихожей, утомленные событиями прошлой ночи. Они еще не знали, что утром, часов в одиннадцать, их в том же положении найдет вернувшийся от девушки Комори, что Сакуса в прежней своей ледяной манере выговорит Атсуму за ночное вторжение и, сунув новую зубную щетку и полотенце, отправит в душ, что Комори все это время будет внутренне усмехаться попыткам кузена выглядеть невозмутимо-холодным, и прочая, и прочая, и прочая. А перед уходом совершенно уже растерянного и огорченного Атсуму Киеми поцелует его, стоя на лестничной площадке, и шепнет: «В кофейне в четыре, только переоденься», и почти всю смену Сакусы в «Джеффри’с» Атсуму просидит у стойки, а тот будет время от времени наклоняться к нему с невидимой улыбкой под маской, чтобы получить короткий поцелуй за ушком, бормоча: «Я ж на работе, Тсуму…» Ничего этого, разумеется, они еще не знали, прижавшись друг к другу в пятне света. Впрочем, очень скоро им предстояло узнать и о кофейне, и о парных тренировках, и о совместном переезде в Токио, и много о чем прочем, отчего стоит избавить, пожалуй, остальных, кому нет ни малейшего дела до всех этих мелочей. Пожалуй, особенные они, то есть мелочи, лишь для тех, кому так дурманяще-сладко было в то синее утро.