И грянул Гром...

Игорю нравится – не то слово как, восполнять для Сережи всю ту нежность, которая так долго обходила его стороной, с самого появления в этом мире и почти всю его далекую от спокойствия жизнь. Нравится – не то совсем слово, но более годного майору Грому все равно не отыскать; ужасно нравится без остатка дарить Сереже всю годами копившуюся на сердце нежность, которую тот рад с благодарностью принимать, что все равно как еще одно чудо. А главное чудо – Сережа. Его рыжее невероятное чудо. Сережа так сильно нравится Игорю, что ему иногда становится страшно. Вовсе не потому, что мало ли что вдруг Разумовскому опять в голову стукнет, после чего он снова стукнет по голове его, или еще чего придумает, о чем должно бы было страшно только подумать, однако на этот счет ему не страшно нисколько. Страшно, что все внезапно оборвется, закончится непоправимо, ускользнет безвозвратно, недаром ведь сложилась в народе присказка о том, что не может быть правдой, когда что-нибудь оказывается особенно хорошо. Так всегда любящие боятся за любимых ими, но, по счастью для иных, обстоятельства, повсюду сопровождающие незримым конвоем каждый шаг их пары, прочим и в самых дурных кошмарах даже не снились. Игорю дико нравится гладить Сережу по мягкому огню его шевелюры, которую тот почти сразу же взялся отпускать, и сейчас рыжее пламя его волос плавно струится сияющим сплавом бронзы и золота уже ниже лопаток. Он это сделал для него, и это совершенно по-особенному приятное для любого влюбленного. Ему нравится легонько, типа шутливо, касаться губами кончика Сережиного носа, немножко напоминающего ему остренький птичий клюв. Про жуткую маску, которую пришлось поносить ему самому, первое время Игорь старался не думать, стоило в его голову прийти такой милой, в общем-то, ассоциации, но очень вскоре стараться ему стало незачем, поскольку и это воспоминание однажды просто само собой кануло в Лету. О том, как ему нравится вкус Сережиных поцелуев, Игорь бы мог написать поэму, целую серию сонетов, запросто хоть Шекспира за пояс бы заткнувших по страстности и красоте. Точняк бы написал, будь он поэт. Был бы художником – посоперничал и победил бы всех грандов Возрождения, одного за другим. Чувство, во всяком случае, у Игоря было исключительно такое. Много, много бьющего через край чувства к его рыжему чуду по имени Сережа! Иногда Игорю становилось малость стыдно за такие мысли. Но никак не за чувства. Было, однако, и то, что ему так нравилось, что держись держава. Как же ему нравилось заниматься с Сережей сексом! Не любовью, нет, при всей их друг к другу какой угодно неправильной, но искренней, глубокой и самозабвенной любви. Сексом! Как в их первый раз, когда они именно им, и ничем другим, фактически занялись. Когда подрались с такой страстью, что огонь – безо всяких там Сережиных милитаристских прибамбасов. Нежность нежностью, так же, как любовь любовью, это как дыхание, когда что-то естественней некуда. А секс… Тот секс, какой был у них. Столько, что казалось удивительным, как на все остальное оставалось сколько-нибудь незаметно в такие часы пролетавшего времени. - С тобой каждый раз как первый. - Ты подумал о том же, о чем и я? - Ты сейчас озвучил мои мысли. «Я люблю тебя» - произнесенное следом, в единое дыхание, разом обоими.