and I built a home

— Не грусти, ты бы меня после всего не полюбил, — он отворачивается, за хриплым смешком скрывает разочарование, поглаживая страницы книги тонкими пальцами, и Баки больно от мысли, что он так думал, что он так знал, что в его душе не нашлось места светлой надежде. — Я бы полюбил тебя, — говорит Баки, накрывая его ладонь своей, вычерчивает линию судьбы на её внутренней стороне, простая ласка, — сильнее всего на свете полюбил бы, если бы ты только остался. Почему ты ушёл? — он смотрит на Гельмута тоскливо, усталость отпечаталась на лице и в его синих глазах плещется море, в котором он тонет, не справившись с этой, последней утратой, больше терять нечего. — Потерял слишком много крови, — отвечает Гельмут просто, глядя куда-то в закат, — она точно знала, куда стрелять. — Я убью её, — Баки чувствует беспомощную злость, он обречён вариться в своём безумии совсем один. — Оставь это, — просит Гельмут, соединяет их руки в замок переплетением пальцев и смотрит с любовью, совсем по-живому, будто он здесь, и Баки оставляет, потому что дорожит им сильнее, чем местью, а его нет. Удивительное осознание: свобода на деле состоит из вязкого опустошения, паутины в углах и пыльной пелены на поверхностях, из солёного на губах и по вискам щекоткой посреди ночи, когда чувства обнажены сильнее всего, из синяков под глазами и кофейной горечи во рту, потому что хуже настоящих кошмаров только лживая сладость снов. Развеяться прахом – так это называется в его мыслях, черно-белые воспоминания на диване, потому что как найти себе место в квартире, где его больше нет? Его никогда не было? Если бы можно было вернуться назад, Баки притормозил бы на их лучших моментах, может, сцеловал бы его лукавую улыбку тогда, на высоте птичьего полёта, нашёл бы скрытое согласие в его тёмных глазах, полуприкрытых вуалью ресниц, коснулся бы его прохладных рук, забирая с собой обречённость былого для них обоих. Каково было бы влюбиться впервые в этой, новой жизни? Теперь все невысказанные слова и все неподаренные поцелуи застревают в груди, их всё больше, они, как снежный ком, растут и распирают рёбра, норовят вот-вот сломить сопротивление и лавиной его внутренностей хлынуть под ноги. Он жил кошмарами, жил редкими просветами, жил ночными грёзами, когда кошмаром становится реальность, а теперь вот...только мысли под завязку, и даже алкоголем не зальешь тянущую тоску, и у него между легкими чёрная дыра размером с сердце, она поглотила всё светлое, поглотила всё цветное. Ему бы только взглянуть на небо и увидеть лазурь и росчерки звёздно-белых облаков, но над ним чёрный и белый, будто старая кинолента, над ним безжизненность разделённой пополам души, и с ним та её часть, у которой единственное тепло – это выжженное поле, не успели погаснуть языки пламени; ему бы ветви, одетые в зелёный, за окна, чтобы покачивались, вальсируя с порывами ветра, и он бы понял – живой, но и зелени он больше не видит. Он видит только воспоминания о красном, они пропитывают чёрно-белое раз за разом, расцветают бутоном меж тонких губ, в его взгляде отблески этой тошной свободы, а в животе рваная рана, края не затягиваются, ползут всё вширь. — Я построил дом, — Баки улыбается так, что почти больно, но ему всё равно – он счастлив, толкает деревянную дверь и жестом предлагает войти, и Гельмут, удивлённый, шагает внутрь, а внутри пусто-пусто и заметены пылью стол и подоконники, сквозь большие окна пробивается солнечный свет. — Дом, — с мягким смешком вторит ему Гельмут, оглядывается, поднимая брови, на Баки то и дело смотрит, у него руки спрятаны в глубокие карманы пальто, шарф огромный, можно спрятаться, и ветром растрепанны волосы. Баки хочет поцеловать его. Здесь ведь всё можно, здесь у них впереди целая жизнь, расцветающая тёплым таупом на деревянном полу, кобальтовым узором на кафельном фартуке в маленькой кухне, миндальным на абажурах настенных бра и розовым на щеках Гельмута, когда он Баки нежно улыбается. — Когда только успел и зачем тебе нужен дом? — Всем нужен дом, — Баки равняется с ним, обнимает бережно и по виску мажет губами, — этот будет нашим. Гельмут не спорит, он никогда не спорит теперь, голову опускает Баки на плечо, прижимается к его теплу доверчиво, солнечные лучи, прорезающие комнату, высвечивают рыжину в его русых волосах, заставляют сиять россыпь родинок на коже, разливают янтарь в карих глазах – Баки им любуется, почти не дыша, момент хрупок, и Баки решает навсегда в нём остаться.