Таблетки кораллового цвета
Пурпурные засосы, молочные рассветы
Всё это — для тебя, всё это — для меня,
Но всё это — не для нас
***
— Чёрт, — от носа к подбородку тянется тонкая струйка крови, которую она тут же нервно стирает едва слушающимися пальцами. На губах остаётся отвратительный металлический привкус, от чего горло сводит спазмом рвотного позыва, но для Сакуры это уже обыденность, ровно как и режущая боль в животе.
Это в ванной настолько жарко? Или она перегрелась, переполненная избыточным количеством эмоций? Может, всё сразу? Как бы то ни было, в ушах уже звенело от аспидской духоты, а в глазах стремительно темнело, словно кто-то понизил в настройках яркость восприятия. Спасение совсем рядом, всего в нескольких десятках сантиметров, и, как ни странно, это вовсе не вентиль крана, из которого мощным напором лилась кипяточная вода, создавая удушливый пар. Сакура хватается за бортик раковины, пачкая фаянс окровавленными пальцами, чтобы хоть как-то удержать равновесие. Другая рука тянется к неприметной баночке, содержимое которой, в свою очередь, удерживает её в этой бренной вселенной. Совсем-совсем скоро дышаться будет легче... Необходимо только добраться до панацеи, открутив так невовремя неподдающуюся крышечку.
— Сука! Да открывайся же! — Сейчас. Ей нужна чёртова доза счастья прямо сейчас.
Пластиковый сосуд выпадает из трясущихся рук на пушистый коврик, и Сакура опускается вслед за ним, судорожно подбирая разноцветную горстку таблеток, стараясь не упустить из виду ни одну. Прежде чем отправить в рот, как ей показалось, самую красивую, несколько секунд любуется. В форме сердечка, с кавайной надписью "xoxo" посередине, которую часто любила оставлять Ино в конце сообщений. Знакомый, нежно-коралловый цвет так и манил поскорее принять чудесное лекарство. Что же он ей напоминал? Точно, почти такого же оттенка были её волосы. Сакура улыбается этому забавному сравнению и ждёт.
Пять минут. Удушающая жара вдруг перестаёт казаться такой невыносимой, просто не имеет значения, как непрекращающееся кровотечение из носа.
Пятнадцать минут. Наконец, утерянная было яркость зрения возрастает в прямой пропорции с настроением. Кажется, что стало даже лучше — она невероятно чётко и красочно видит каждую мелкую деталь скудного интерьера, даже раннее не замеченную.
Двадцать минут. Неподвластные хозяйке конечности перестают трястись. Лёгкость переполняет каждую нервную клеточку организма, избавляя от усталости — следствия надоевшей бессонницы. Сакура уверена, ещё чуть-чуть, и она взлетит, уносимая долгожданным потоком безмятежности. Или уже летит? Банный коврик под разбитыми коленями ощущается мягким, невесомым облачком, и покидать пушистый островок совершено не хочется.
По прошествии получаса, наступает вожделенная эйфория. Сакура восхищённо оглядывает своё нагое тело и удивляется, почему оно до сих пор не искрится брызгами распирающего счастья. Сознание окончательно очистилось от мыслей, оскверняющих момент её собственного восшествия. Неизъяснимое, сладкое блаженство растекается подобно горячей патоке, перекрывая собой уродливые трещины на измученной душе.
Она снова обрела власть над собой. Мнимую, искусственную и кратковременную. Но этого достаточно, чтобы не потерять себя, как только завеса сладостной нирваны спадёт, обнажая истинную грязь, слабость и зависимость — синонимы её уродливой любви. Всё это будет потом. Пока есть драгоценная возможность, дарованная маленькой таблеткой, Сакура будет действовать по наитию, будет поддаваться самым безрассудным желаниям.
Своим желаниям.
***
Довольно просторную, но без излишеств обставленную квартиру освещал только призрачный лунный диск, проливая отражённый свет сквозь громадные панорамные окна в гостинной. Ровно настолько, сколько требовалось для свободной ориентировки в пространстве без опасения напороться на тот или иной предмет мебели. Он не любил слишком давящее на глаза искусственное освещение и включал его только по острой необходимости.
Почему-то концентрироваться и размышлять у Итачи получалось лучше всего только в полумраке, тогда ничто не мешает ухватиться за ускользающую мысль, твёрдо закрепив её в сознании. Но тут были свои минусы — в темноте ты честен с самим собой, она вскрывает все тайные помыслы, обиды, желания. Навязчивые и раздражающие, словно рой шумных ос, они, только и дожидавшиеся этой минуты единения, атакуют мозг и стараются ужалить побольнее. Эдакий парадокс: в стремлении убежать от суетливой реальности, в итоге оказываешься в хитросплетённой ловушке собственного разума. Однако и этот нежелательный фактор можно контролировать (а вернее, просто игнорировать, отметая на самые дальние затворки сознания), чему старший Учиха научился в совершенстве.
Стандартный рингтон входящего звонка резанул по ушам не то чтобы неожиданно, но до стиснутых зубов оглушающе. Расслабленные уголки губ мимолётно и едва ли заметно дрогнули в недовольстве. Всё-таки стоило активировать "Режим полёта", хотя бы в свой единственный выходной. А потом вспоминает, что, собственно, ради этого звонка он всегда подключён к сети. Будет терпеливо сбрасывать назойливые входящие от коллег, псевдо-друзей и прочих достопочтенных лиц, пока на экране не высветится нужный, вызубренный наизусть набор цифр — он принципиально не добавлял номер в список контактов.
Неторопливо дотянувшись до визжащего смартфона, Итачи с десять секунд гипнотизирует отсутствующим взглядом подсвеченный экран и только потом жмёт на красный кружок с незамысловатой подписью "отклонить" — не отвечал он тоже принципиально. Тут же ухмыляется, когда обострённый из-за ещё недавней идеальной тишины слух раздражает трель дверного звонка. Подниматься с насиженного места и встречать незваную гостью Учиха не торопится, и вскоре к звонку прибавляются глухие удары об поверхность двери. Уже набивший оскомину, до смешного предсказуемый сценарий.
— Я знаю, что ты дома! — Очередной удар предшествуется звонким голосом со знакомой развязной интонацией, никак не свойственной его обладательнице. — Если хотел притвориться, что никого нет, то выключил бы звук на телефоне, умник!
"И правда," — думается ему, хотя наверняка знает, что не сделал бы этого. Безусловно, так же из принципа. Совершенно не потому, что ждёт этих опустошающих всё нутро встреч
сильнее не меньше, чем она.
Дверь открывается почти бесшумно, за исключением небольшого щелчка, ознаменовавшего его очередной проигрыш собственному слабоволию. Остаётся лишь недоумевать, куда только подевались хвалёные незыблемые принципы. На пустой, практически до хирургического блеска вычищенной лестничной клетке, это розоволосое недоразумение выглядело как-то неуместно. Начиная с до неприличия спутанных ветром локонов, безнадёжно забрызганного грязевыми разводами пудрового пальтишка (где она только умудрилась найти лужу на идеально асфальтированных дорогах?) и заканчивая разодранными в некоторых местах капроновыми колготами. Перед ним образец человеческого безрассудства.
Неосознанно нахмурившись, Итачи без промедлений хватает пальцами узкий девичий подбородок, фиксируя перед собой неестественно расслабленное лицо. Жадно, пристально вглядывается в болотистые глаза напротив, стараясь не затонуть окончательно в этой гиблой трясине.
Провалено. Он даже не удивляется, когда ему с большим трудом удаётся разглядеть давно знакомый цвет радужек, почти полностью поглощённых чёрными бездонными дырами зрачков. Замечательный момент для запоздалого пробуждения чувства вины.
— Кажется, я просил тебя перестать принимать эту дрянь, — спокойно напоминает Учиха, тем не менее, довольно резко запихивая Сакуру в прихожую.
Она путается в ногах из-за неожиданного рывка и нелепо высоких каблуков, едва не сносит локтём вазу из китайского фарфора, до этого момента мирно покоившуюся на тумбе, но Итачи умело сдерживает в своих руках этот разрушительный розовый вихрь. Ненавязчиво-сладкий аромат с освежающей кислинкой привычно щекочет обоняние, когда Сакура оказывается непозволительно близко. Прикрыв лишь на секунду тяжёлые после суматошного дня веки, он медленно втягивает этот въевшийся в его лёгкие запах, не в силах им насытиться. От неё, в дополнение, разит едким, приторным кальянным дымом, искусственной радостью и тщательно заглушённой обидой, отдающей слабым душком знакомого парфюма. Итачи еле сдерживает зудящее желание охапкой загрести безвольное тельце и сунуть под душ, чтобы скорее смыть постороннюю вонь, оставляя только родной аромат — её собственный, без мерзостных отдушек.
— Ты забыл, что сам показал мне, как хорошо становится от этой дряни? — Невинно хихикает, а он едва удерживает бесстрастную маску, грозящую треснуть под прессом нарастающего груза вины. — Я скуча-ала, — чуть заторможенно тянет она, холодным кончиком носа вырисовывая обжигающую полосу на мужской шее.
Проворные женские пальцы незаметно скользнули под тёмную ткань водолазки, слегка царапая ногтями нижнюю часть живота так, что внутри всё сжалось в один тягучий комок. Мышцы напряглись, кажется, до каменной твёрдости. Сакуре никогда не требовалось прибегать к каким-то особым секретам обольщения, дабы пошатнуть холодность рассудительного Учиха, пусть даже в таком состоянии. Она готова поспорить, что услышала глухой скрип зубов, прежде чем Итачи отстранил от себя её льнущую фигуру, а затем с нотками едва читаемой брезгливости скинул с худых плеч замызганное пальто. И просто не может сдержать глупую улыбку в ответ на своеобразную заботу.
— То была вынужденная необходимость, — безапелляционно отрезает он, спиной разворачиваясь к Харнуо и делает несколько шагов в привычную темноту. Ведь позорно избегать последствий ошибок намного легче, чем взглянуть на ещё одну душу, покалеченную по его собственной милости. Верно? — О которой я жалею.
Это малозначащее откровение с оттенком раскаяния уже не исправит равным счётом ничего. Вспоминая ту ужасную истерику, положившую начало их личному безумию, и почти осязаемую боль разваливающейся в его руках девушки, Итачи понимает, что вряд ли бы тогда смог поступить иначе. Он безнадёжен во всех этих картонных лживых словах успокоения. А ей, сломанной игрушке, могло помочь только моментальное забытье, путешествие в уютный мир осознанных снов, где он и сам давно нашёл избавление. Вот только Учиха никак не хотел, чтобы Сакура возжелала остаться там навсегда, вкусив фальшивую идиллию.
— Зато я не жалею... — Жаркий выдох куда-то ему в затылок распространяется мелкой дрожью по всему телу. — Пожалуйста... Спаси меня ещё раз, Итачи. Ты и есть моя необходимость...
Выпав на ничтожные мгновения из реальности, он не сразу замечает, как его губы стремительно оказываются захваченными в плен сахарных уст Харуно. Отчаянно, настойчиво и совсем бесстыдно — так, чтобы и секунды не предоставилось на отрезвляющий вдох. Обезоруживает, пресекает заранее мало-мальскую возможность отступления дразнящими прикосновениям. Итачи и не думал ломать комедию, строя из себя неприступную глыбу льда. Он заведомо прекрасно знал, что стоит ей переступить этот порог — и можно попрощаться с такими высокопарными понятиями как "мораль", "совесть" и "гордость". Учиха их лишился уже давно, ещё когда позволил Сакуре добровольно сдаться в цепкие лапы его младшего братца, наступив на горло собственному влечению.
Наивно понадеялся, что не обезображенная грязными человеческими пороками душа этой девушки исцелит глупого брата от тьмы, в которой он гряз с каждым днём всё глубже. Но фатально просчитался. Саске удивительно проницателен и хитёр, потому не заметить жгучую заинтересованность Итачи в его давней подружке, а тем более не сыграть на этом в своих интересах, просто не мог. Превратить по-детски невинную, искреннюю любовь Сакуры в способ отмщения и потянуть за собой на зловонное дно, ему не стоило ничего. День за днём, медленно, он туже затягивал гарроту на хрупкой шее розовой дурёхи, нашёптывая на ушко откровенную ложь. Она внимала, подчинялась и угождала, не замечая, как начинает задыхаться, как её собственная воля искажается через призму больных прихотей Саске.
Итачи была определена роль безвольного наблюдателя этого паскудства, в рамки которой он сам себя загнал. Хватался за жалкие остатки принципиальности, пока у него на глазах рушилась чужая жизнь, прикрываясь благородным желанием спасти брата. Идиотское обещание самому себе не навязывать чувства Сакуре и дать ей возможность решать самой, обернулось для девчонки уничтоженной нервной системой, физическим и моральным истощением. Она стала своеобразным оружием в их с Саске извечной холодной войне и потеряла себя.
Так неистово прижимать к себе хрупкое тело в ответ, развязно отвечая на мокрый поцелуй, Итачи не имел никакого права. Понимал, что в эти моменты был ничем не лучше обезумевшего от отравляющей мести Саске. Он должен был остановить это сумасшествие, а не перехватывать инициативу, нетерпеливо дёргая Сакуру в сторону высокой тумбы. Должен был хотя бы попытаться. Дурацкая китайская ваза всё же слетела с законного места. Звон разбившегося фарфора и отлетающих во все стороны осколков на несколько мгновений сотрясли плотную тишину, однако никому до этого не было дела.
"Пожалуйста... Спаси меня ещё раз, Итачи. Ты и есть моя необходимость..."
Какой-то слабенький, противный голосок из глубины сознания твердил ему, что это нужно
ей, что тем самым он дарует
ей забвение
. Но усыпленная совесть скребла жалостливо когтями, напоминая, что суть происходящего — ничто иное как ублажение собственного эгоизма и подавленных чувств к этой девушке, когда-то покорившей его поразительной непринуждённостью и огромными любознательными глазами. Итачи вообразил себя спасителем, но в итоге просто сменил удавку Саске на собственный поводок. Привязал к себе искорёженную душу, показав иллюзорную видимость освобождения.
Испытывая злость и отвращение к самому себе из-за этой пугающей потребности в близости Сакуры, он не нарочно грубо вжимает стройные девичьи бёдра своими в твёрдую резную поверхность тумбы. Слышит короткий болезненный всхлип. Она повёрнута к нему спиной, и Учиха даже рад, что не может видеть по-блядски распахнутые губы, уже распухшие от его неосторожных зубов, и давно опустевшие глаза, искрящиеся поддельным вожделением. Размашисто гладит ладонью довольно длинную копну волос кораллового цвета, с неудовольствием вспоминая, что Сакура всегда предпочитала более удобное каре, но вдруг изменила мнение.
"Хинате идёт новая причёска, верно, Итачи? Получше того мальчишеского безобразия, что она носила на голове раньше. Люблю, знаешь ли, длинноволосых девиц. Так приятно наматывать локоны на кулак, пока..."
Он отчётливо помнит все неуместные, порой язвительные комментарии Саске и то, как их внимательно впитывала Сакура, делая соответствующие выводы и пометки. Братец искусно превратил её несгибаемый характер в мягкую глину, из которой можно было вылепить воплощение любой фантазии, и этого, пожалуй, старший никогда не сможет простить.
Отодвинув запутанные локоны в сторону, Итачи обеспечил себе полный доступ к бархатистой коже шеи, которая всегда была для него чем-то вроде личного пристрастия, фетиша. Учиха не сдерживался и не контролировал силу, безжалостно засасывал и прикусывал самые тонкие и чувствительные участки, с намерением оставить как можно больше ярких следов. Хотел, чтобы с приходом рассвета, когда Сакура совершенно точно покинет эту квартиру, не смела позабыть о том, что тут произошло. Чтобы видела, насколько ему сносит крышу от одного её запаха и более не допускала мысли искать в его руках утешение.
Её, кажется, подобная грубость нисколько не пугает, наоборот, распаляет ещё больше и заставляет покорно прогибаться под натиском требовательных прикосновений. Сакура громко, сбивчиво дышит, иногда морщась от слишком сильных укусов, но возражать не собирается. И эта влекущая, пьянящая вседозволенность будоражит его внутреннюю черноту, что раскалённой смолой стекалась к самому низу живота.
— Прошу, не медли... — Жаркая просьба звучит, скорее, как слезливый писк дворового котёнка, умоляющего о ласке.
Широкая, но не лишённая изящества ладонь Итачи скользит вверх по горлу, добираясь до горько-сладких уст. Он криво ухмыляется, когда Сакура с готовностью принимает его длинные пальцы, с причмоком ловко обхватывая их обжигающе горячими губами. Острые зубки дерзко прихватывают узловатые фаланги, словно в отместку за растерзанную шею. Но момент маленького возмездия испаряется мгновенно, она давится собственной выходкой, когда старший Учиха ощутимо прижимается сзади, заставляя почувствовать собственную твёрдость, ставшую невыносимой её стараниями. Розоволосая протяжно стонет, запрокидывая голову назад, и её поясница рефлекторно выгибается, отчего их соприкосновение ощущается в разы ярче.
Пальцы Итачи выскальзывают из чувственного рта, развратно потянув за собой прозрачную нить слюны. Горячо. Настолько, что он и сам едва сдерживает удовлетворённое рычание, тут же переключившись на одежду, которой было непозволительно много. Застёжка коротенькой замшевой юбки как нельзя удачно располагалась сзади, но и это не спасло металлическую молнию, жалобно треснувшую под его напором. Следующей жертвой нетерпения Итачи стали капроновые колготы, окончательно превратившиеся в бесполезную синтетическую тряпку. Жестоко, в своей манере расправиться и с тоненьким топом он не успевает, потому как Сакура предусмотрительно изворачивается и стягивает его сама — перспектива шататься морозным утром по городу в одном мало согревающем пальто не прельщала Харуно.
Теперь ничто не мешало ему насладиться мягкостью небольшой груди. Итачи нагло этим пользуется и до боли, до багровых отпечатков сжимает полушария, пропуская сквозь пальцы напряжённые бусины сосков. Сакура теряет равновесие от этой восхитительно-жёсткой ласки, и кажется, вместе с тем рассудок. Вынужденная прижаться щекой к приятно холодящей стене, она тщетно пытается боковым зрением урвать один короткий антрацитовый взгляд, желая убедиться, что не одна сейчас была готова взорваться от переизбытка всепоглощающей эйфории. Но Итачи не позволяет подобной роскоши. Лишь крепче фиксирует её голову в этом не слишком удобном положении, вцепившись пальцами во взмокший затылок и отводит внимания языком, во всю развлекающимся с мочкой уха.
Сакура могла бы захныкать от неудовольствия, но всё это не важно, ведь так? Важно лишь то, что сейчас она свободна от оков больной привязанности, что ей ни о чём не хочется думать. Разве только о том, как красивы руки Итачи: изящные, но обладающие мужественностью, матово-бледные, и маленькая родинка на внутренней стороне запястья, совсем как у... Блок. ...сплетения синеватых ленточек вен, так эстетично натягивающих пергаментную кожу, что соблазн прикоснуться к ним подушечками пальцев становится навязчивым, чуть ли не маниакальным.
Длинные ногти отвратительно скрипнули, проехавшись по лакированной поверхности тумбы, когда Сакура почувствовала долгожданные прикосновения к её изнывающей плоти. Учиха определённо знал, куда и с какой силой нужно надавить, чтобы довести до исступления даже через ажурную ткань белья. Он целенаправленно дразнился, игнорируя тот факт, что его самообладание грозилось кануть в пропасть, уступая место бесновавшейся похоти. Но их непременно волнующая игра без того порядком затянулась. Обнажаться самому казалось бесполезной тратой времени, и всё же прерваться на то, чтобы избавить себя от противно липнущей водолазки и стягивающего ремня пришлось. На большее его не хватило. Ощутить, как горячие, истекающие естественной смазкой складки плотно обхватывают его налитую плоть стало просто жизненно необходимо. Это было что-то сродни помешательству, но Итачи уверен, что мог отличить этот терпкий, дурманящий аромат, даже не наклоняясь ближе к источнику порочного желания.
— Скажи, Сакура, — зачем-то начал он, наспех приспуская брюки. — То, что ты приходишь ко мне, тоже один из капризов Саске?
Даже если бы и хотела, Сакура уже не могла ответить. Упоительный момент абсолютной заполненности напрочь вытеснил любую мысль. Её мозг вообще, казалось, превратился в недееспособное желе под воздействием чудотворного "лекарства" и головокружительного удовольствия. Пусть Итачи и не ожидал от неё вразумительного или хоть какого-нибудь ответа, эта навязчивая догадка стала одной из тех самых "ос", что не давала покоя воспалённому разуму даже в спасительном густом мраке квартиры.
Он размеренно, настойчиво растягивает собой горячую тесноту, желая избавиться от ненужных, надоедливых образов. И несдержанные полу-вскрики извивающейся под ним Сакуры активно этому способствовали. Вот она, млеющая, распахнутая, скулящая от резких толчков, и полностью
его. Беспокоиться о чём-то ещё, помимо гладкости её кожи, крышесносной податливости и самоотдачи, было попросту кощунственно. Итачи жадно, ревностно впитывал её запах, до побелевших костяшек стискивал не в меру узкую талию, запоминая на тактильном уровне плавные изгибы. По привычке настраивался, что позволяет себе эту слабость в последний раз, но
уже вёл ментальный отсчёт до его следующего проигрыша внутренним демонам.
Сколько бы Итачи не забивал себе голову убеждениями, что она уже давно была ему не нужна, что его чёртов эгоизм окончательно доломает этот призрачный образ, оставшийся от прошлой Сакуры, он никогда не будет в силах от неё отказаться.
И ему больше не нужны таблетки, чтобы смиренно принять эту обречённую истину.
— Саске... Саске... — Едва различимый, робкий шёпот, оказывается, может быть громче пронзительного крика и способен ранить сильнее самого гнусного оскорбления.
Обмякшая, и уже совершенно не соображающая девушка эфемерной лужицей расползлась по лакированной тумбе, не подавая признаков жизни. Лишь мелкие судороги, сотрясающие измученное тело и совершенно сбитое, как во время тяжёлой лихорадки, дыхание давало понять, что Сакура достигла блаженной нирваны.
Забавно, но к до тошноты приевшемуся сценарию тоже можно быть неготовым, исполняя уготовленную роль даже в десятый, сотый или тысячный раз. Видимо, этот порочный круг, что засасывал в безнадёжную, гиблую воронку сразу несколько жизней, разомкнуть получится не скоро. Итог один — необратимое разрушение одной из составляющих.
И ему лишь остаётся не допустить, чтобы этой самой лишней деталькой не оказалась Харуно.
Не дать ей уйти, позволив навечно затеряться в дурмане коралловых таблеток.
