Узел

Под пересвет закатного солнца думалось тяжело и медленно, каждая мысль к концу дня давалась с трудом и сквозь приложенное усилие, почти с сосущей болью за лопаткой, как после удара в хребет. Думать пореже, попроще, почти искусство, и овладеть им почти также сложно, как мокутоном, приручить его можно с трудом. Но Хаширама привык делать всё со смаком, стараться от души, поэтому едва сдерживал себя от того, чтобы провалиться в сон. Тобирама толкнул в бок, когда он уже был в полудрёме, почти спал, лишь горячее солнце отсвечивало утробно жёлтым пятном под веками, сквозь них светило. Хаширама снова пытался вчитаться в свиток, который не мог осилить уже час. Или два. И Тобирама точно готов перегрызть ему глотку, если он решит оставить его один на один с кучей нерешённых вопросов. Хаширама здесь главный, и он хотел спать, хотя бы глаза закрыть на секунду, чтобы перестало рябить от коричневых стен и серых бумаг, от прожигающего веки заходящего солнца, которое заглатывал уходящий в горизонт непроглядный лес, острые пики сосен и дубов протыкали огненный шар, он выливался на поверхность воды языками пламени. — А ну не спать, иначе я выдавлю тебе глаза и нассу в глазницы, — брат сам едва держался на ногах, но его угроза взбодрила, голову растуманила, и Хаширама сел, попытался читать, хорошенько проморгавшись, но споткнулся глазами о первое же чернильное слово: ему лениво, скучно и хотелось спать. Тобирама сам не прочь уйти, но нужно заняться делом, чтобы утром не вопить от старых, которые ещё со вчера, и новых, которые уже на завтра, а между ними — зияющая пропасть, куда падали отдых, еда и сон. Дыра для всего лучшего, что было у Хаширамы в его не лучшей жизни. За окном послышался шорох, возня — перебор ногами по черепице не спутать ни с чем. Хаширама поднял голову, навострил уши, Тобирама же шагнул ближе к окну, он тоже услышал и прыжком вскочил на крепкий подоконник, высунулся в окно, вглядываясь в узкие улочки, а потом сложил печати и выжидающе затих. Несколько человек спешили к главным воротам, там часовые их не пропустят, справа — Учихи, слева — Хьюги, а на краю — Хаширама с Тобирамой, просиживающие над свитками до глубокой ночи. Им не уйти, им не пробиться и Тобирама собрался за ними по пятам. — Я пойду, — уверенный шаг брата, его голос мягок. Хаширама отпустил бы, будь чуть спокойнее в последнее время, но внутренний голос тихо нашёптывал вставать и идти, толкал со стула, к брату поближе. Он привык этому голосу доверять, а ещё ему хотелось немного размяться. — Я тоже пойду, вместе припугнём говнюков. Шиноби не сильные, но смелые до глупости, раз не боялись, и глупые до смелости, раз решились подойти так близко. А когда Тобирама выскочил через окно, мягко и бесшумно ступив на черепицу, они пустились наутёк, большими шагами понеслись прочь задыхающейся кучей в пролесок, огибающий деревню, по борозде из вырубленных сосен, где чуть позже должен взрасти дом для клана Яманака. Им от Тобирамы не уйти, им с Хаширамой не справиться, брат резво перебирал ногами, будто ничего не весил, нёсся вперёд дальше от деревни, ближе к сгусткам чакры, которые сдавали на ходу: уставали, паниковали, боялись. За Тобирамой не поспеть, он быстрый и лёгкий, и съедал ногами шаг за шагом, пока не миновал границы деревни, за которой лишь густые леса, что касались краешка раскалённого неба. Здесь воздух, провонялый горелым деревом, гарь забивала ноздри, била по глазам: подальше от деревни, подальше от кланов, и если завяжется бой, то это даже неплохо. Вскоре бег у шпионов стал вообще никакой — Тобирама их нагнал немногим раньше и Тобирама растерян: несколько мальчишек, они альфы и они смеялись, бесстыдно тыча пальцем в него, а в руках у одного — смятая бумажка, которую мальчишка боязливо бросил себе под ноги. Хаширама ухватился глазами за пару слов, что остались видны: «нижний альфа», и хотел было потянуться к ней, как те же ноги её вдавили в пыль, траву и грязь под собой. Брат наверняка эти слова тоже увидел, но он спокоен, реакции ноль, хоть и смотрел на ребят взглядом детоубийцы. Он бы вырвал им глотки, будь они старше, не будь на их одеждах витиеватого рисунка листа. Нескромный замах тяжёлой ладонью, звонкий шлепок, разорвавший тишину притаившегося леса — Тобирама всё так же спокоен, но один мальчишка у него под ногой, другой — горлом в его сжатой руке. Сильно и резко, до хрипа из испугано открытого рта одного из подрастающих альф, который слабо трепыхнулся, уже не такой смелый, да и остальные уже не такие: они бросились вроссыпную, когда Тобирама первого схватил, когда за вторым успел. Тобираму не стоило злить, поэтому Хаширама подошёл к нему осторожно, положил руку у сгиба на локте, где под кожей напряглись мышцы, и попросил: — Отпусти мальцов. Брат отшвырнул мальчишку от себя, вытер руку об штанину и зашагал впереди, спеша вернуться в штаб Хокаге. Ему есть, что сказать, но он молчал, он очень обижен и не очень унижен, но не на столько, чтобы затевать ссору. У него шаг быстрый, он шёл впереди, но так, чтобы Хаширама мог дотянуться до его плеча, сделав выпад вперёд — легко догнать в полшага. И Хаширама поспешил бы сравняться с ним, но не сейчас, брату не стоило мозолить глаза, пока он не остынет. В штабе душно, поэтому окно открыто даже ночью, а днём горячий ветер залетал через дверь на входе, бежал по коридорам и ступенькам сквозняком и вваливался в кабинет, путаясь в волосах, ударялся о кожу, доводил до удовольствия и ангины. Поэтому Тобирама прикрыл окно. Стало нечем дышать, хоть они и только с улицы. Нужно было закрыть входную дверь, вот нужно было, отгородиться от ветра на подступах в кабинет, чтобы пользоваться своим правом работать с открытым окном, но спускаться настолько лень, что лучше духота или сквозняк. Тобирама избавил его от мук выбора. — Они не понимают, что делают, — начал Хаширама, когда Тобирама сел на место Хокаге, откинулся назад лишь для того, чтобы упереться спиной в спинку кресла. Он был напряжён, раздражён и зол, поэтому Хаширама подступал осторожно: — они всего лишь дети. А дети глупые. Они вырастут и поймут, что творили ерунду. — Да, да! Всё дело в глупости этих детей, а не в том, что ты, имея жену и дочь, бессовестно имеешь меня. — Он развёл руками и выгнулся, потягиваясь, отчего рубашка закатилась вверх, оголила бок. Хашираму от вида его белеющей кожи пробрало до костей, сделалось ещё жарче. Он мягко подступил ближе, Тобирама бы возразил, если бы заметил, но он занят своей злостью и раздражением. — Давай, расскажи о том, что истинных не выбирают и объясни, какого чёрта тогда ты делаешь со мной? Или что ты делаешь не со мной, когда придаёшь так много веса истинности? Всё просто: без Тобирамы ему не быть, а с Тобирамой быть нельзя, как сильно бы этого не хотелось. Тяжёлая ладонь на его плече не поддалась, когда брат попытался её сбросить, лишь сильнее сжалась, погладила неторопливо и нежно. Хаширама упёрся со спины, нагнувшись, поцеловал в затылок, прижался лицом к голове. — Нам от этого уже никуда не деться… Тобирама возразил с полуслова: — Это ты испоганил всю мою жизнь! — голос у него высокий и звучный, а ещё злой и рычащий, похожий на волчий вой. Он и есть волк, крадущийся на мягких лапах подальше, совсем чуть-чуть, лишь на полшага, но этого достаточно для резкого рывка вперёд, чтобы схватить его руку своей, чтобы притянуть к себе за шкирку, отпихнув стул, разделяющий их (Тобирама точно ждал, надеялся на то, что стул мог уберечь его от Хаширамы. Но Тобираме не скрыться, не убежать и не спрятаться), пустить руки, словно змей, вокруг его крепкого тела и носом прижаться к шее, глубоко вдыхая: от брата несло за версту подпечённой солнцем переспелой сливой, вязало язык и нос. Но Хаширама закрыл глаза, коротко вдохнул ртом, пробуя его запах на вкус, и мелко задрожал от удовольствия. — Я сделал её весёлой и увлекательной, — свои же слова рваные, голос хрипел на слогах от напряжения, которым прошивало тело спазмами: давило голос разума, выпускало желание из затхлых глубин сознания, куда Хаширама его всё гнал и гнал, давил в себе. Хотеть Тобираму — нельзя. Тобирама — младший сын главы клана сначала, он младший брат главы клана сейчас. А ещё он альфа, меченный альфой, и метку носил больше десятка лет: в раннем детстве, в разгар очередной бессмысленной ссоры с визгами и криками, брошенными друг в друга, Хаширама не смог сдержать эмоций, вцепился зубами в плечо брата, кость погрузилась в мясо со всхлипом, а когда понял, что натворил — извинялся настойчиво и долго. Обида быстро прошла, а вот метка никуда не делась. След от человеческой пасти с краю ключицы на правом плече въелся, как шрам, но шрамом не был: он давил в Тобираме его собственный запах альфы, он отбивал у Тобирамы чувствительность к омегам и укорачивал цикл гона. Тобирама не чувствовал омег, омеги чувствовали на нём запах сильного альфы и обходили стороной: им не тягаться с Хаширамой, даже если бы они захотели Тобираму. Тобирама мечен, метка не сходила, инстинкты в нём глушила — Хаширама был его истинным, его альфой, его жизнью. И раз так сложилось, то Хаширама готов повиноваться, впервые поплыть по течению, вода в котором — Тобирама, и его затягивало в круговорот чувств, мириад эмоций, в которых он тонул, которыми захлёбывался. Если уж смерть, то только такая. В ответ на поцелуй в шею под подбородком короткое рычание, сильный рывок, но не достаточно для того, чтобы вырваться из упругой хватки. Хаширама провёл по бедру крупной ладонью, некрепко сжал, нырнул ею между напряжённых ног, лишь на пробу, а Тобирама на прикосновения выжидающе замер — сильный альфа под давлением альфы ещё сильнее становился податливее, уступчивее, чувствовал за собой обязанность подчиниться. Тобирама себя ломал, напрягался, заставлял упорно верить, что Хаширама его альфа и омега, Хаширама его инь и янь, Хаширама его всё и немного больше: так учил отец, так велел клан, и Тобирама бы не посмел не повиноваться. Поэтому не оттолкнул рук и шею легко прогнул, подставляя под губы, сначала неловкие, — под языком быстро отстукивала живая жила, кожа горчила, как саке, и пьянила не хуже, — а потом напористые, — губы на шее, на сонной артерии, Хаширама прилип к ней, как пиявка, присосался, втягивая короткими полувдохами через рот воздух и кожу: до полопанных капилляров, до содранной покатыми зубами кожи, а потом этими же зубами вошёл в место, где шея переходила в плечо, до крови, до боли, и языком прижался к ране, задышав через нос. — Видишь, как здорово нам вместе. — На выдохе, забывая вдохнуть, Хаширама беззвучно ахнул: вкус кожи, крови и соли, запах тела, волос и альфы ему голову сносили, обжигали, прожигали и выжигали насквозь, горячили и тело, и сердце, и голову, окуная в круговерть желаний: нестерпимая тяга вцепиться зубами в шею, колючая жажда целовать эту шею, и эти губы, и эти руки, болючая необходимость вжаться в неподатливое тело и вылизать схмурившееся лицо. Но рот у Хаширамы один, а терпение на исходе. — Если бы ты был омегой, у нас была бы целая гора детей! Прошептал Хаширама и развернул его, прилип со спины, со стоном ныряя носом в серебристую кромку волос у уха. Брат толкнулся бёдрами назад, никакого подтекста, лишь желание вырваться из тисков хашираминых рук и стола, который давил чуть выше лобка. Но Хаширама погладил его ладонью по ладони, что лежала с краю деревянной крышки: «потерпи, милый», и поцеловал в позвонки на шее. — Я бы не был одним из тех дурочек омег, которые хотят от тебя детей. Он — лучше; он — альфа; с крупным и  сильным телом, гибкий и стремительный, своевольный и своенравный, сильный и смелый. Он лучше, потому что он — Тобирама. А ещё их общий запах, кислящий немного, горчащий местами, щиплющий ноздри, громче крика о том, что Тобирама — его: его брат, его жизнь, его смысл, но больше всего — его любовь. Хаширама издал выдох, похожий на рык, и сильнее прижался лицом к его шее, тяжело вдыхая, Тобирама лишь вздохнул, будто устал, но всё же закинул руку назад, схватился ею за волосы Хаширамы у плеча, большим и указательным пальцами за прядь, как за тонкую верёвку, потянул, прижимая ближе к себе. Хаширама провёл по его пальцам языком, грузно закрыв глаза — ему грудь кололо, ему жгло пах, его тело горело, но спешить нельзя, ведь Тобирама нетороплив, не возбуждён, не заведён, ему нужны поцелуи и ласка, а не проникновение. Пока. — Мне не нужны от тебя дети, мне нужны лишь твои взгляды, касания, слова и мысли, я хочу быть с тобой, я хочу быть в тебе, хочу трогать тебя, целовать, обнимать. О, Ками, как же я хочу! И вдогонку слов обе руки завёл за его бёдра, мажа уверенными ладонями между ног, прижался пахом к ягодицам, а зубами схватил кромку волос, потянул на себя, заставляя брата откинуться спиной ему на грудь, бестолково взмахнув руками в попытке уцепиться за край стола перед тем, как они упали на пол. Тобирама всё ещё младше, всё ещё легче, он всё ещё ниже и слабее: его тело без особого труда можно направлять, им легко можно управлять, можно подчинять при особом желании, а вот его разум… — «Лишь»? Ты перегибаешь, братец, я не твоя собственность. Его всю жизнь учили подчиняться Хашираме, сначала по праву старшего брата, потом по праву главы клана, а сейчас он Хокаге. Лишь Хашираме, остальных было позволено подчинять и прогибать, и если Тобирама умел искусно подчинять себе, то подчиняться Хашираме он так и не научился: слишком непокорный, как воды, выходящие из берегов. И из его руки он вырывался, гнулся и ломался, шипел и рычал, и на каждый поцелуй отзывался выкинутым вперёд лицом, как перед укусом — у Тобирамы гордость, она давила желание, притупляла любовь. А ещё он ногтями метку драл, расчёсывал до мяса, будто надеялся, что вместе со следом детского рта и запах уйдёт. Но метка — это не про следы, это про чувства, а их ногтями не содрать, кунаем на живую не вырезать, они так глубоко корнями внутри проросли, что вырвать их можно только вместе с жизнью, дёрнуть под корень вместе с внутренностями. Поэтому Тобирама и был мечен, поэтому метка на Мито и двух дней не держалась, поэтому Хаширама принимал всё, как есть. Хаширама выпустил брата из своих рук, тот зол и растрёпан, готов по рукам бить, пресекать любую попытку прикоснуться, но Хашираме и не нужны руки: он лицом прижался к его плечу, потёрся, почти заскулил от удовольствия, под лицом напряглись мышцы, нервно сжались, надавили на кожу щеки — прижался к метке сквозь рубашку, чуть сгибаясь в коленях, и потянул послушную ткань вбок, оголяя укус. — Я тебе десяток таких наставлю, их и чеши, а этот не трогай, ты понял? Вместо ответа вернувшаяся на плечо рубашка: не понял. Он понимать не хотел и тут уже Хаширама его понимал, он мечен альфой, но всё ещё альфа, что важнее — он Сенджу и самолюбия в нём через край, а это гремучая помесь. Хаширама об этом знал — он не умел обманывать себя, а они с Тобирамой слишком похожи, отчего и самолюбие знакомо и горячая кровь. — Себя пометь, дурень. От меня тобой за версту воняет, меня люди обходят стороной, ты об этом знаешь? Хаширама знает. Хашираме нравится. Тобирама пах переспелой сливой, вязкой и глубокой сладостью с горчинкой от подпалённой солнцем кожуры, а хаширамин запах альфы — запах скошенной молодой травы прямо из-под косы, пока она была ещё живая и сочилась соком. Трава давала сливе кислоту, вытягивала из неё, выдавливала сладость до последней капли, не вытесняла, лишь оттеняла, тщательно перемешивалась, въедливо сплеталась, становясь сплошной горечью и кислотой. Едва ли приятный запах для людей, который Хаширама до одури любил. А ещё этот запах омег от Тобирамы гнал, его и их обоняние притуплял, и кричал во всё горло о том, что он — хаширамин, он им отмечен, любим, и это взаимно. Он хаширамин и большей ничей, никогда не был чьим-то и уже никогда не будет: никто не посмеет тягаться с Богом шиноби, а омеги по сути своей — насторожливы, дальновидны и живут намного дольше альф, что уже говорит о их уме и прозорливости. Им Тобирама не нужен, или нужен не на столько, чтобы рисковать семьёй, кланом и жизнью. У Тобирамы — рука смелая и взгляд укоряющий, он схватился за стол так отчаянно, словно оттуда мог вылезти запасной Тобирама и вынести в одиночку весь напор Хаширамы: все руки на ягодицах, бёдрах, животе и руках, все губы на лице, шее и плечах, и поцелуи, чуткие и пытливые. Он оседал потихоньку, словно поцелуи тянули из него силы, вытягивали чакру понемногу, он тяжело дышал и каждый выдох был похож на стон на грани. Хаширама тянулся за ним — сгибался в ногах, пока не подмял под себя с прижатыми к шее брата губами, с братом между коленями и трясущимися в нетерпении руками, развернул к себе лицом, ножка стола упёрлась Тобираме куда-то в бок, и брат попытался отпихнуть стол бедром, но стол — часть здания, рос из пола техникой мокутона, а у Тобирамы сжатые от боли в шипении зубы. Ещё немного его подтолкнуть — и ножка переломилась бы, но Тобирама не отползал назад, а спину гнул, кренился к полу, запрокинув голову в немом стоне, пока не лёг под стол. Хаширама с восторгом навис сверху: клетка захлопнулась, когда он вскочил сверху, — ноги по обе стороны от бёдер брата, а руки рядом с головой. — У каждой клетки есть дверца, и твоё тело — малая плата за свободу. В ответ — полуулыбка, в довесок — проскользившие в стороны бёдра, заставившие шатнуться, почти упасть, придавить его к полу, окунаясь в объятия: его руки на шее и хищный взгляд, губы у самого уха и голос, от которого замурашило, пробрало изнутри до костей. — Из нас двоих в клетке лишь ты, — голос вяжущий и вязкий, от него у Хаширамы на шее дёрнулась живая жила, застучала бешено, будто хотела порваться. Он хотел эти губы, и этот голос, и сделать со своим желанием ничего не смог: наклонился и прижался к острому краю раскрасневшегося рта, и задышал тяжело и грузно через нос. Тобирама ахнул и продолжил: — Это ты хочешь меня до кровавой пелены перед глазами, это тебя уносит даже от мыслей обо мне. Хаширама возражать не стал, ему крыть нечем, он и правда хотел. После нескольких лет в браке с хорошей, но не любимой женщиной он понял, насколько истинность важна для обоих: от неё бралось не только желание, но и уступчивость и отходчивость. Истинному хотелось угождать, с ним хотелось быть, и жить, и спать, и есть, а с остальными просто моглось. Или дело не в истинности, а лишь в Тобираме: он его первый младший брат, первый близкий друг, первый дорогой сердцу человек, первая любовь, первый поцелуй. Хаширама не умел без него жить и спать, а с Тобирамой жить и спать никто бы не решился. У него общая с Хаширамой кровь, одно на двоих имя клана, у него хаширамина метка на плече, засосы и следы от зубов на шее, и его запах — он таким никому, кроме Хаширамы, не нужен и это именно то, чего сам Хаширама хотел. Руки под рубашку, Тобирама сам поднялся на локтях, согнулся в пояснице, чтобы в один рывок сбросить её через голову. Под рубашкой всё та же разодранная метка, Хаширама потянулся к ней рукой, на которой зелёной чакрой горело медицинское дзюцу. Брат снова лёг, плечи с глухим стуком столкнулись с полом, он зашипел, коротко и тихо, скривился. Хаширама успокаивающе погладил по плечу: «ну чего это ты?!», Тобирама не ответил. Он перевалился с одного плеча на другое, ломано покренился к полу головой. Ему было некомфортно, сколько бы раз они это не делали, ему приходилось всё давить и давить свою альфью сущность, которая отзывалась на другого альфу, более сильного, статусного, старшего, с опаской и агрессией. Вины Тобирамы здесь не было, альфы с ним все такие, с разницей лишь в том, что брат напрягался и рычал, но всё же ластился под руки, тёрся о ладонь головой и мычал тихо сквозь плотно сжатые зубы от касания настойчивых губ на его шее, плечах и груди. С разницей лишь в том, что этого альфу не хотелось оставлять позади себя, только рядом с собой по правое плечо, идти не рука об руку, а взявшись за руки, и лететь с ним на досчатом полу туда, где они ещё никогда не бывали на силе взаимных чувств, толкающих кверху. — Расслабься, мой милый маленький брат, — зашептал Хаширама низко и медленно ему на ухо. В ответ смешок, полуулыбка и тихий смех, от которого по рукам прошерстили мурашки, — я хочу, чтобы мы постарались сегодня и насладились друг другом, ладно? Чего же ты хочешь? Спросил Хаширама и призадумался сам — он бы хотел быть и на нём, и под ним, и вместе с ним, а ещё ему бы хотелось не скрывать не только истинность с Тобирамой, но и взаимность. Брат вынырнул из рук, поднялся, выпрямляясь в ногах, Хаширама поспешил пуститься следом: порывнулся вылезти из-под стола, тянясь ладонь по-пятам, но Тобирама торопливо бросился на колени, навостряя руки к оби, развязал их и опустил голову, чуть криво улыбнувшись. — Хочу посмотреть, как сильно ты хочешь меня, — пробормотал он и полез под ленты фундоши. — Тебя так легко завести, родной, странно, что ты не наделал Мито гору детишек. Легко завести, когда ласкали любимые руки, смотрели родные глаза, шептали дорогие сердцу губы — он с Тобирамой всегда, а с Мито потому что нужно, велено, правильно, хоть она и заслуживала больше, чем вынужденное внимание в период течки. Но он — раз в году, несколько неловких дней, когда Мито покладиста и мила, в иное время она чопорна и черства, черствее Тобирамы, хоть и относилась к брату со снисхождением, жалела, потому что знала, как с Хаширамой. А с ним непросто, он слишком напорист, он излишне близок, а такие, как Мито и Тобирама, навязчивой близости не любили, но любили Хашираму. Это сглаживало углы. — Встань, — мягко скомандовал брат. Хашираме подчинялась вся деревня, Мито подчинялась вся деревня, кроме Хаширамы, а Тобираме подчинялся Хаширама, поэтому он и встал, не колеблясь. Брат же присел на колени, поджав ноги под себя, посмотрел вверх, высоко задрав голову, улыбнулся. Один несильный рывок для того, чтобы скинуть с бёдер ослабшие фундоши, что держались из последних сил, отбросил их в сторону и коротко мазнул языком по возбуждённому члену. Хаширама ахнул, разинув рот, он слишком сильно обострён чувствами, а Тобирама слишком напорист: его руки на бёдрах сжимались, небольшой на первый взгляд рот втянул в себя тяжёлый конец, зубы несильно сжались, а язык тесно прижался к уздечке — тело Хаширамы мелко затрясло, ему хотелось быть глубже. Несильно ведя бёдрами вперёд, он закрыл глаза, громко и быстро вдохнув через открытый рот, а зубы брата предупреждающе сжались — он здесь главный, он тут вёл.  Хаширама, недолго думая, подчинился, убрал руку с его головы и замер, за что получил свой член глубоко в его глотке, отчего потемнело в глазах, а в ушах забился бешеный пульс, заглушивший собственный голос. Узел тяжелел, раздуваясь во рту Тобирамы, язык брата настойчиво давил на взбухшую крепкую вену снизу, он зубы сжимал, словно хотел откусить, и каждый глоток слюны и смазки сокращающимся горлом давил на узел почти до боли. Рот Тобирамы больше, чем могло показаться на первый взгляд, он жёстче, чем можно подумать, и Хаширама редко входил в этот рот глубоко, потому что — опасно: Тобирама груб, зубы у него острые, а челюсти — сильные. Тобираминых нежеланий нужно бояться, особенно если это нежелание подчиняться, подминаться и гнуться под кого-то. Даже если рот он добровольно открыл, о ногу ниже колена тёрся запалено, и рук Хаширамы со своего затылка не убрал, лишь свою накинул сверху, заставив схватить за волосы крепче: как альфа, как лидер, а не как любящий старший брат. Тобирама выжидающе покладист — тих и ведом, как лев, который ступал по пятам у добычи, от него не уйти, его не спугнуть. Но Хаширама здесь царь зверей, лапы у него шире, грива гуще и сил в разы больше, поэтому у Тобирамы закрыты глаза, мокрые от слюны рот и подбородок, и бескостная плоть гнулась под остротой зубов, натягивая опухшие губы брата до предела. Тугой рот и горячий язык до одури доводили, к беспамятству приводили, по натянутым до предела нервам били, и Хаширама сдался: схватил дрожащей ладонью густую копну волос, почти снял его рот с себя, и вошёл по самый лобок, ткнув Тобираму в кромку жёстких паховых волос. У брата широко распахнулись глаза, потекли неожиданные слезы и сжалось горло, проминая под собой член, но он не сопротивлялся, лишь нашёл руку на затылке своей, и делал каждый новый толчок медленнее и плавнее, пока Хаширама не излился, не выходя из него. Тобирама сглотнул, задергал носом, повёл глазами вверх и сощурился, словно от солнца, когда взглянул на Хашираму. Голову уже не сносило, но дурманило, вело поволокой, густо туманило, но Хаширама не встревожен, не отвлечён, он мазал парой пальцев по вязкому подбородку, крючком цеплял брата ими за нижнюю губу, цепляясь за зубы, и с негромким всхлипом снял его с себя. У Тобирамы глаза мокро заблестели, голова вскинута, щёки горели, а Хаширама сел, взял его в кольцо ног, полы одежды разошлись, и Тобирама несильно шлёпнул пальцем по посиневшей головке. — Больно же! — высокий почти визг  —подходящая реакция, хоть Хашираме и стало неловко, когда Тобирама игриво усмехнулся. — Так я к этому и стремился! Шипение, рычание, несколько забористых слов. Хаширама слишком чувствительный. Не сейчас, а с Тобирамой в целом: ему сцепка не нужна, ему омега не нужна, ему запах её не нужен, лишь брат, что неловко погладил, там где ударил — просил прощения, а в ответ лишь касание губ о губы, крепкая рука на крепком члене, крепкий запах сливы и травы, ударивший в нос, когда он вцепился зубами в шею. Не до боли, до дрожи, конвульсивно сжавшихся пальцев на плечах, и тела брата, прогнувшегося почти до пола за спиной с протяжным мычанием через закрытый рот. Хаширама потянулся за своим альфой, снова оказался на нём, снова прижался к губам поцелуем, пытливым и чутким, снова втянул полными лёгкими, ноздрями и ртом горько-кислый запах, чувствуя приятное головокружение, брался за плечи, за шею, ноги, руки и бёдра, сжимал, тискал, мял, покачиваясь на волнах свербящего в груди чувства собственичества: он для Тобирамы — первый брат, первая любовь, первый поцелуй, первая близость, первый глава клана после отца, первый Хокаге. У Тобирамы не было никого до него и уже никогда никого не будет. Брат был с ним, он был у него, для него, только Хаширама имел права на этого альфу. Тобирама это признавал: их связь и  истинность, он осознанно давил в себе инстинкты, которые влекли к сцепкам, толкали на продолжение рода, где нужно лишь брать, а не себя отдавать. Но Тобирама терпелив, он сдержан, и гон у него проходил вдали от омег, один на один с Хаширамой, и подмять его под себя в эти дни особенно сложно: он сам подминал, он ложил на лопатки, он громоздился сверху, и глубокий запах сливы вытеснял запах травы, брал наскоком, на скорую руку растянув, — не будь Хаширама шиноби, будь в его теле силы и смазки чуть меньше, Тобирама бы точно его порвал. Он подчинял, получал, брал, направлял, управлял, умел это делать незатейливо, под руку и исподтишка, для Хаширамы подчиняться было в новинку, но быть ведомым братом не так уж и плохо. Это даже хорошо, ведь кто бы ещё мог решиться? Опыт-то какой! А удовольствия сколько! — Не могу поверить, что влюбился в альфу, да ещё и взаимно, я переиграл эту чёртову жизнь, — Хаширама мягко мазнул носом по шее, глубокий вдох, тихие слова благодарности, смелые руки на оби, и оби упавшая в стороне, откинутая ловкими пальцами: голое тело грузно свисало сверху, волосы падали на плечи брата, член упирался в бедро. — Поверить не могу, что влюбился в такого идиота, как ты, — хоть голос Тобирамы серьёзен, совершенно не обидно. Совершенно тут только его ломано прогнувшееся тело, когда Хаширама в отместку схватился зубами за кожу под ребром, несильно поскрёбся костью о плоть, раздирая до мелких царапин. Чуть позже он извинится и царапины залечит, но сейчас ему хотелось только запах Тобирамы, его вкус, его голос, его тепло, но сначала — заставить пожалеть о своих словах, поэтому вслед за укусом в ребро, укус в соседнее, что сразу под соском, а от Тобирамы сопение и полурык, предупреждающий о том, что Хашираме пора спрятать зубы, пока их не лишился. Нежеланий Тобирамы стоило бояться, а его желаниям — потакать, потому что желания нередко были опасны для здоровья. Хаширама сомневался, что у него вырастут новые зубы, поэтому откачнулся от брата. Ему хотелось скорее ещё раз кончить, это уже почти необходимость, ведь крупные вены вздулись на пахе, на члене, а узел дергался, как в припадке — ему хотелось в местечко потеснее, потеплее, поукромней, но сейчас в Тобираму не пролезть. Поэтому спасали лишь руки (свои, и его на своих), мягкий рот на пульсирующей вене под узлом, быстрый, скользкий, скользящий язык и усмешка сквозь прикосновения, когда Хаширама нервно задёргался от напряжения. Быстрые движения руками: все четыре бегло вверх-вниз в унисон, Тобирама вёл, задавал темп, Хаширама толкался бёдрами, шипел и рычал, не открывая рта, а потом потянул брата к себе, одним рывком за волосы для поцелуя в мокрый, открытый рот с протяжным, грудным стоном, плотно закрыв глаза. Брат замер, его руки зажаты между их телами, всё ещё на возбуждённом члене, и он их не разожмёт, пока Хаширама не кончит или пока не попросит. Руки в его штаны забрались, как в свой дом, взялись за перевязь фундоши, нервно попытались развязать узел, но слишком напряжены мышцы, слишком затуманена голова, поэтому Тобирама сам потянулся одной рукой не глядя, спустил штаны и бельё к коленям, подался бёдрами вперёд. И когда о Хашираму затёрся, он, наконец, кончил, задушено проскулив брату в плечо. — Столько семени Бога Шиноби опять пропало за зря. Тобирама присел, тряхнул рукой, с неё густое семя полетело по полу, и цокнул, сожалея об этом. В кабинете Хокаге несомненно несло возбужденными альфами, потом, смазкой, спермой и сексом, в нём было душно и тесно, а теперь ещё и придётся мыть пол. — Почему же? Говорят, увлажняющие маски из спермы полезны для кожи. Брат откинулся на спину, по руке смело шлёпнул ладонью, когда Хаширама потянулся к его возбуждению: а ну брысь! Натянул штаны, перед этим до конца развязав и скинув с себя фундоши. Хаширама же закрываться не стал, лишь упал сверху, шумно втягивая носом запах его тела и кожи, тихо выдохнул через рот, закрыл глаза: счастлив! — Она сушит, поэтому может быть полезна только для очень жирной кожи, я не из их числа. Он из числа других, он высок и тонок, и глаза у него такие красивые, что в них хотелось упорно тонуть; он из числа тех, от кого голову сносит напрочь. Он из числа тех, кто голову кружит, кто нервы тянет и мысли занимает от первой до последней за редким исключением, что не считается, и не потому что истинные, а потому что хочется, и можется, и получается, и нравится, и Хаширама бы бросил мир к его ногам, будь этого мира хоть немного. Но мира нет, и дружбы нет, и Хаширама точно бы загнулся без крепкой руки, которая сейчас мягко жала плечо, без губ, что сейчас целовали крыло носа, тоже не выжил. Ему без Тобирамы не жить, в этом не было ничего плохого. — Я люблю тебя и ты ведь любишь меня?! Любишь?! Тобирама упал назад лишь для того, чтобы столкнуться спиной с полом, цокнул, хмыкнул и закрыл глаза: устал. Хаширама прибился к нему под бок — там тепло и спокойно, там Тобирама сразу положил руку на шею, ища лицо ладонью на ощупь, и тихонько вздохнул, поворачивая голову и открывая глаза. В них ответ очевидный, жирный, ясный, но брат промолчал, ему говорить о подобном всегда неловко, а Хашираме понятно без слов. — Можешь не ломать себя, я знаю, что любишь. Разве могло быть иначе? — он помолчал немного и продолжил: — я хочу получить мир, чтобы отдать его тебе. Без Тобирамы и мир не нужен, не нужен и воздух, и жизнь не нужна, потому что Тобирама и есть мир, воздух и жизнь Хаширамы. Хаширама слишком часто о нём, и почти никогда — о себе. И сейчас ему тратить время сверх рабочего на брата совсем не жаль: когда в дверь боязливо постучали, Хаширама бодро отозвался. — Входи, Сарутоби Хирузен. Подрастающий альфа воровато проскользнул между косяком и дверью, но не так близко, чтобы Хаширама мог достать его, потянувшись. Он не боялся, но был насторожён, потому наверняка знал, почему был здесь. — Здравствуйте, господин Хокаге, — тугой и низкий поклон выдавал в Хирузене тревогу и страх, и тревожиться поводы были. Хаширама хорошо разглядел лица мальчишек с крыши, и Хирузен был одним из них, но не единственным. — Что для тебя любовь? К кому она бывает? Мальчик призадумался, хоть ответ очевиден, он боялся разочаровать Хашираму, поэтому для начала решил подумать. Хаширама встал, прошагал к столу с другой стороны и присел на край на против Хирузена, сузил глаза: «отвечай же». — К истинной! — воодушевлённо ответил тот, а затем немного смутился, когда поймал на себе задумчивый взгляд Хаширамы. Хаширама ждал иной ответ, этот ему совсем не понравился: — К женщине-омеге, которая будет заботиться и любить, чтобы завести с ней семью и детей, как у вас! — Мой истинный не женщина-омега, Сару, а мужчина-альфа, и ты знаешь об этом, — уточнил Хаширама и улыбнулся, — иногда всё идёт не так, как мы привыкли и как мы этого хотим. Любая любовь имеет право существовать, и Тобирама как никто заслуживает этой любви. Хаширама пригласил его ближе, махнув рукой: «сяд на стул», рядом, чтобы лучше разглядеть реакцию во взгляде. Но даже когда подошёл, Хирузен не поднял головы и не сел. — Это неправильно! — Но это так. Я предупреждаю, больше говорить не стану, дитя, кто ещё раз посмеет унизить Тобираму, пожалеет об этом, и я не сделаю исключение на ваши кланы и возраст. Хирузен постоял немного и кивнул — он не был напуган, но и слова Хаширамы он не пропустит мимо ушей. Уже не плохо. Поспешить бы домой, но в штабе ещё немного дел: пара безотлагательных бумаг. Их закончить побыстрее и пуститься, спеша по узким улочкам деревни, что разрастались, как трава после дождя, густые и тесные, к поместью родного клана, к дому. А в доме запах сливы: он ложился слоями на воздух, прошивал ветер и тянул Хашираму во двор. Запах не робкий, но и не смелый, он не вытеснял другие запахи, но и не пропадал, приятная кислота щекотала язык, щепала за губы и щеки. Хашираме не устоять, ему не найти сил, чтобы сопротивляться, запах любимого альфы слишком терпок и силён для того, чтобы противиться. Да и Хашираме не хотелось даже попытаться, потому что незачем. Он вытер рот ладонью, когда робко заглянул между приоткрытых створ: там горячий голый Тобирама и открытое холодное саке. В полыхающую жару, после работы, выжавшей последние силы, ему бы хотелось выпить животворящее пойло из неглубокой ямки на шее под кадыком у брата, которая появлялась, когда он напрягался. Сейчас её не видно, Тобирама лежал на боку, в тени его кожа казалась ещё белее, бёдра — шире, а чувственный изгиб позвоночника горячил не хуже солнца. Хашираме захотелось провести ладонью от позвонков на шее до копчика, чувствуя под кожей тепло и кость. Он никогда так не делал и сейчас об этом жалел. Тобирама перевернулся на спину, повернул голову. Брат его точно заметил, Хаширама видел бесстрастный взгляд на себе перед тем как нырнул за створу, и не знал, зачем это сделал. Половицы под коленом заскрипели, едва слышно, но слишком очевидно, чтобы не услышать. Хашираме хотелось бежать, хорошо бы туда, где есть непроглядный лес, чтобы спрятать там всю неловкость момента и двоякость своих действий. Тобирама же продолжил лежать, лишь немного изменилась поза, с ладонью под головой вместо рук, лежащий вдоль тела. Так Хашираме нравилось больше. Когда он снова высунулся между створами, брат его окликнул: — Ты можешь войти, если хочешь. Не думал, что я могу тебя так смутить, это ведь всего лишь моё тело, оно и твоё, если быть совсем откровенным… — Нет, — пылко возразил Хаширама, тихонько вползая в спальню брата на четвереньках. Он от себя такой пылкости не ожидал, поэтому возражение могло показаться агрессивным, Тобирама этому значения не придал, — я не смутился. Я просто смотрел на тебя со спины и думал: «кому-то же достанется этот шикарный во всех отношениях мужчина!», и совсем забыл, что этот мужчина мой. Я был готов сражаться за тебя! Тобирама поднялся, сел, выпрямился, а Хашираме хотелось, чтобы он улыбнулся, потому что сам улыбался какой-то тяжёлой, неуместной улыбкой, от которой делалось неловко. Брат редко был так открыт, это немного смущало. — Чем занимался весь день? Я вот спал и пил. Его голос мягок до неприличия, его взгляд осторожен, как никогда, от этого хотелось пороть чушь. Хаширама не знал, чем это поможет, но процесс пошёл: — Ловил майских жуков на поляне. У меня все руки болят! — хохотнул и притих, подползая ещё ближе, на расстояние двух вытянутых рук: если бы он протянул руку и Тобирама в ответ, они бы смогли коснуться друг друга. Но брат не потянется, он и так открыт телом, сильнее ему не открыться. — Все? И сколько же у тебя рук? Ты что, сорокаручка? У тебя две руки, так и говори: «обе», — кивок головой — молчаливое предложение подползти ближе. Хаширама с радостью пошаркал коленями по полу, почти к его ногам, почти затёрся о его руку: «поласкай же немного, потискай, посжимай, как любимого пса». И Тобирама его загладил ладонью по голове, мягкие пальцы прошлись по собранным в хвост волосам за спиной, закинули их на грудину и перешли на плечо — уверенно и нежно, выдёргивая из глотки Хаширамы почти-стон, доведя до почти-наваждения. Тобираме для этого понадобилось лишь немного тепла и ласки. Хаширама слаб перед ним. — Выпьешь со мной? Брат руку от плеча не убрал, а во второй у него обморосившаяся от холодности напитка рюмка. Хаширама хотел было взять её в свою, но Тобирама рыкнул, — не сегодня, — и подтолкнул рюмку к его рту, наткнувшись на с готовностью разомкнутые губы, опрокинул и улыбнулся от вида разочарованного лица Хаширамы. — Самый слабый саке, который я когда-либо пил! Тобирама улыбнулся и разочарование пропало, осталась лишь горькость трав на языке, теплота кожи на плече, где брат всё ещё держал свою руку. Хаширама накрыл её своей и тоже улыбнулся. — Это чай… — Я уже понял, — Хаширама зябко передёрнул плечами, — ты знаешь, что если человек пьёт чай из рюмок, то с ним не всё в порядке? — Займёмся любовью? Устроим потный, грязный, летний секс на открытом воздухе, — голос бодрый, отдохнувший. Тобирама, похоже, правда лишь спал и пил, а не терзал своё тело на износ тренировками. Он редко себе такое позволял, хоть и заслуживал почаще. Тот, кто говорил, что общаться, ссориться, мириться с истинными — раз плюнуть, никогда не плевал. Хаширама своему не мог возразить. Не мог, потому что не хотел. Он стремился угождать, соглашаться, любить и хвалить, особенно когда брат был открытым и откровенным, несмотря на то, что не хотел заниматься любовью под палящим солнцем. А вот выпить ещё немного чая из ямочки под кадыком брата ему очень хотелось. Своими желаниями можно поступиться ради желаний Тобирамы. — Займёмся! Первый поцелуй — криво под носом, брат так торопился, что промахнулся, ударил губами по коже и затих, точно ждал нормального поцелуя в ответ. Хаширама же сам едва удерживал себя от того, чтобы в прыжке вжаться в поджарое, упругое тело. Пальцы покалывало от нетерпения, даже в глубокой тени тобираминой спальни становилось невыносимо душно, проступающий пот на коже по ощущениям почти кипел, а брат хотел выйти на солнце. Тобирама — медленный убийца. Хашираме с ним и без солнца жарко, пылко и душно до беспамятства, а хорошо с ним ещё сильнее. С Тобирамой ему всегда не хватало воздуха, а конкретно сейчас — ветра, прохлады, простора и сплетённых рук. Но брат предпочёл поцелуй, теперь куда чётче и яснее, хоть и без милейшей неловкости в прикосновении. — Жарко, — Хаширама и подумать не мог, что такое короткое слово можно произносить так долго, но у него получилось, — к финалу я расползусь по полу кучкой мяса, жира и костей. — Разве кто-то вроде меня может принудить кого-то вроде тебя к сексу? Ты всегда можешь отказаться, — его голос мягкий, но слова острые, не до боли, но неприятны. Хотелось возразить, объяснить, убедить, но Тобирама не станет слушать, ему хотелось вести губами по лицу, от виска до шеи медленно и терпеливо, заставляя стойкость пошатнуться, а голову пойти кругом. Хаширама согласился, потому что сам этого хотел. — Кто-то вроде тебя — это красивые, высокие, горячие, остроумные, сексуальные, будоражащие, умные, решильные, сильные?.. — Идиот! Тобирама отшатнулся, наклонился, (Хаширама был готов поспорить) улыбнулся, прикусив губу, — брат находил эту улыбку своей слабостью, но правда в том, что она — слабость Хаширамы: он перед ней открыт и безоружен, он ради неё готов если не на всё, то на очень многое и сейчас она заставляла потянуться к Тобираме, потереться щекой о подсохшую кожу над разодранной меткой. — Я бы хотел, чтоб у меня была такая от тебя, — честно признался Хаширама, тепло и упруго обогнул его тело руками, зашептал: — я бы носил её гордо, как дар. Несправедливо, нечестно и жестоко, что у тебя метка есть, а у меня — нет. Несправедливо потому что взбрыки природы сделали лишь Тобираму меченным альфой, когда их чувства взаимны. И эти чувства не о любви, а о всецелой преданности, безмерном доверии, желании идти рука об руку, смешить, радовать, быть честным, правдивым и близким — возможно, это и есть «любовь», если совсем коротко. У Тобирамы есть метка, говорящая, что он хаширамин, а у Хаширамы метки нет, поэтому и жестоко. — Я мог бы попробовать поставить её ещё раз. — Не лги, ты просто хочешь цапнуть меня за плечо и не получить пендаль в ответ. Тобирама спорить не стал, лишь прилип к шее сначала губами, а потом обнажил зубастый рот — Хаширама не успел опомниться, не вскрикнул даже, когда кость прокусила плоть: возможно, брату стоило попробовать вырвать из его тела кусок мяса, чтобы сработало, чтобы остался шрам. Укус же регенерация стягивала за секунды (годы тренировок, чтобы лишить себя возможности быть меченным своим альфой), хоть и проступала кровь. Всё впустую. Снова зря тобирамин рот в крови и зря Хашираме снова больно. — Прости. — Пустяк, — мягко отозвался Хаширама и вытер его рот рукавом кимоно, там на плече уже темнело несколько пятен крови, она поостыла, свернулась, и её не вывести с одежды, если сейчас же не застирать. Но сейчас Хаширама занят поцелуями в ладони брата, начал с последней фаланги указательного и выцеловал до сгиба на локте: это не горячило, не распаляло, но держало в напряжении. Тобирама тоже напряжён, его напряжение упёрлось Хашираме в бедро. Хотелось спуститься к ней глазами, но брат обогнул его шею рукой, вытягивая Хашираму вдоль себя. Тобирама слабее Хаширамы, но всё ещё сильный, и встряхнуть рывком он всё ещё мог. Когда они оказались лицом к лицу, стало попроще: брат улыбался оголтело, пока ослаблял узел на оби, с хашираминого же лица эта оголтелая улыбка и не сходила. Поцелуй через улыбку получился каким-то неожиданно пылким, хоть Хаширама едва устоял от нервно смеха, когда оби упало, кимоно сползло, а тобирамины пальцы поползли по чувствительным рёбрами. Щекотно. Приятно. Потянуть Тобираму на себя, усадить на колени и вдохнуть с неприкрытым восторгом, когда от брата ни слова, ни взбрыка, лишь руки, окончательно скинувшие с хашираминых плеч кимоно, остались одни фундоши. Их Тобирама не тронул. Затерся о пах, медленно задвигал бёдрами, заскользив возбужденной плотью по напряжённому животу, туго потянулся вдоль мышц: на сухую не пошло, а плевать себе на член брат точно не станет. В кабинете и спальне Хаширамы надёжно спрятаны тюбики смазки, распиханы по углам, потому что там они часто делают это. В спальне Тобирамы же это происходит впервые. — У тебя нет?.. — Всегда нашу с собой жопную смазку, — Хаширама фыркнул, но попытался сделать это по-доброму, чтобы не вызвать раздражение брата, но тот слишком запален, чтобы недовольничать, обижаться и уходить. Сейчас их желания совпадали, а Хаширама хотел лишь того, чтобы Тобираме было комфортно и приятно. — Сейчас, подожди, достану из карманов, которых у меня нет. — Какой невиданный юмористический аттракцион. — рывок и брат почти сорвал с него фундоши: заскрипела ткань, заболела кожа под ней. Хаширама бы мог его остановить или придержать, но Тобираме хотелось действовать резко и хлёстко. Хаширама ему это позволил. — Мне нравится. А тебе понравится то, что я подготовил себя для тебя. Тобирама весь день спал, пил и трахал себя пальцами, пока Хаширама затрахивал до дыр свои глаза и язык, уставал до пелены перед глазами от пресной работы. Кому-то бумаги, усталость и боли в спине, а кому-то пальцы в заднице. Несправедливо, досадно и обидно. От того, что пальцы эти должны быть его и напряжённое, сосредоточенное лицо Тобирамы во время подготовки ему тоже очень хотелось видеть. Хаширама бы обиделся на брата, если бы умел. — Так чего мы ждём? — Ждём, когда ты проглотишь слюну, иначе захлебнёшься. Тобирама прав — Хаширама в нетерпении. Он оперся на плечи и ступни, приподнимаясь в пояснице, стянул бельё, откинул кимоно. От того, что под спиной жёстко и прохладно, почти хорошо, потому что сверху — горячо и мягко, когда Тобирама приподнялся, подполз ближе, наклонился к распластанному по полу Хашираме, но не поцеловал, хоть Хаширама и потянулся к лицу, лишь завёл руку себе за спину. У него между бёдер хаширамин член, и он резво подтолкнул его к ягодицам. Ствол постелился по ложбинке, а головке не хватило места, она тёрлась о поясницу, когда Тобирама тихо покачивался, прижимая свои ягодицы друг к другу. Мало, медленно, почти до нетерпения,  член то и дело выскальзывал из тощих булок, раздражая брата до напряжённо перекошенного рта. Пока Хаширама не накрыл его руки своими и сам задвигал бёдрами — он почти в Тобираме, совсем близко к подготовленному для него входу, лишь подними брата чуть выше и разожми руки. Но Тобираме хотелось проверять на прочность самообладание Хаширамы, узнать его стойкость и крепкость. А он крепкий, и лишь смотрел, как член Тобирамы упруго отскакивал от взмокшего, смуглого живота, хоть и хотелось поймать его губами. Нужно быть сильным, чтобы отказаться взять то, что уже твоё. — Не дразни меня, брат, — предупреждающе низко. Такой глубины в голосе Хаширама от себя не ожидал, но ему понравилось. Тобирама же цокнул, хмыкнул, но всё же убрал руки с ягодиц, утянул руки Хаширамы вместе с собой, запутался с ним пальцами. — Иначе обидишься и заплачешь? И обидится! И расплачется! Если Тобирама захочет. Но он хотел придвинуться к члену Хаширамы своим, медленно покачивая бёдрами. У него тело горячее, а у Хаширамы мысли горячие и слюной наполненный рот, а ещё затуманенный от нетерпения взгляд, немеющие от желания руки, он в них не чувствовал рук брата, хоть и сжимал со всех сил. Тобираме наверняка больно, но он виду не подал. Хаширама попробовал его приподнять, но получил укус в щеку и неожиданный вскрик, сорвавшийся с губ, напугавший обоих: Хашираму до отступления и замирания, Тобираму до растерянного полусмешка-полувыдоха. — Тобирама!.. — Я дам то, что тебе нужно, если ты обещаешь, что в следующий раз я буду вести, — брат притих и подумал немного: — что я буду сверху, — Хаширама посмотрел на него снизу вверх, улыбнулся. Так тоже не верно. — Что я войду в тело самого сильного воина мира Шиноби, заставлю его рыдать от наслаждения и потешу своё самолюбие. Вот, что мне нужно. Ты согласен? Впустить Тобираму в своё тело? Да. Рыдать в наслаждении от близости с ним? Да. Потешить этим его самолюбие? Да, да, и ещё раз да. Брат умел делать предложения, от которых сложно отказаться. — Согласен! Пожать бы ему руку, но они и так сцеплены, прижаты крепко друг другу, сдавлены, скреплены, и если бы у Хаширамы не онемели руки, ему наверняка было бы больно от сжатых пальцев брата на своих. Желанной хватки, всегда не хватающей, к которой Хаширама всегда яростно стремился. Он бездумно толкнулся пахом вперёд, ударился о бедро Тобирамы, ему хотелось быть ближе, туже — довериться самому и увидеть доверие в ответ. — Скорей же, мой милый. Иначе я закончу, даже не начав. Тебе это нужно? — умоляющий почти скулёж. Хаширама перед Тобирамой слаб, неумел, ведом и это нормально. — Это прозвучало бы, как угроза, если бы голос был чуть ниже, — Тобирама хохотнул, Хаширама замычал сквозь зубы, когда он рукой направил член ко входу. Тепло и упруго почти до дрожи, уже до удовольствия. — Это она и есть. Хотелось толкнуться вперёд, но нельзя — тело альфы снаружи сильное, крепкое, но не внутри. С Тобирамой нужно неторопливо, плавно: целовать ладони, согнувшись в спине, тянуть губами кожу на шее, зубами сосок, руками мять колени и бёдра, пока он, опрокинув голову назад, тихо выстанывал имя в четыре слога, протягивая каждый утробным стоном, от которого у Хаширамы скрутило за грудиной. И движения его тихие, размеренные, как волны на спокойной воде. У Хаширамы закладывало уши. У Хаширамы скрипели зубы. И он чувствовал, знал, что такое напряжение, такое наслаждение он мог испытать лишь с истинным. С Тобирамой. С братом. Тобирама на грани, а ещё на Хашираме, на его бёдрах, которые его до этой грани довели. Ещё толчок, ещё шажок, совсем немного и Хаширама сам бы оказался у этой грани, но отпускать узды нельзя, нельзя отпускать содрогнувшихся под руками бёдер, потерять его лицо из виду тоже нельзя, ведь на нём сейчас удовольствие, которое близилось к оргазму, запрокинута голова, открыт рот и обнажены верхние зубы, об которые ударялся каждый выпавших из горла стон, становился глубоким и низким, не чётким и не ясным, будто проходил через воду. Или, возможно, Хашираму подводили уши и его стоны не переставали быть высокими и хлёсткими, как порыв ветра, как вода в лицо, как земля из под ног. Тобирама альфа и его тело не заточено под альфьи члены, стенки не так пластичны и гибки, как у омег, поэтому Хаширама очень аккуратен, спокоен и собран, хоть и хотелось ему глубины, яростности и сумасшествия. Ему хотелось быстро, мокро, грязно и кончить в унисон со своим мужчиной, пачкая семенем тела и пол, но он согласен и на сплетенные пальцы рук, когда второй Тобирама упёрся ему в грудь. Он не торопился и не медлил, — ни себе, ни Хашираме, — мягко приподнимался и опускался, придерживаемый хашираминой рукой под поясницей, редко постанывал и его стоны голову мутили, затуманивали взгляд, забивали уши, с этим нужно было что-то делать: рывок, переворот и мгновенная смена позиций. Тобирама под ним всклокоченный, растерянный, но не возразивший, Хаширама же замер, прилип ртом к его губам, разрешая себе насладиться его всклокоченностью и растерянностью, Тобираме привыкнуть к тяжести своего тела, и зачем-то подумал, что зря убрал кимоно из под себя. С ним брату было бы мягче. — Если ты продолжишь таращится на меня, как извращенец, то я тебя ударю. Хаширама и не подумал отводить взгляд — «бей!», но Тобирама не ударил, взялся за его бёдра и подтолкнул к первому толчку в новом положении. С Тобирамой сверху ему нравилось больше, но и так с ним очень хорошо. С ним всегда замечательно, но когда он открытый, доверяющий и нежный, как сейчас, особенно приятно. — Мы должны это делать чаще, намного чаще, мне так нравятся быть в тебе, — Хаширама остановился, подумал и передумал: — быть с тобой! Не обязательно без штанов в постели, просто… Ну, ты же понимаешь, как это обычно бывает. — Не понимаю, поэтому просто одобрительно кивну. Но не кивнул, Хаширама не дал: поцеловал и зачувствовал сильную слабость от туго сжимающихся тобираминых колен вокруг своих бёдер, и слабую сильность от туго скользящего внутри него члена, которой на долго точно не хватит. Выносливость всегда подводила в такие моменты. Но Тобираме больше и не нужно — он повил руки по шее, одним рывком прижимая к себе, под лицом его шея и плечи, чуть выше его перекошенный удовольствием рот, в котором стоны, рыки и мычание, резкие, бьющие по ушам, а снизу — часто вздымающаяся грудь, Хаширама чувствовал её своей: Тобираме хорошо, его ломило от того, насколько. И нужно лишь плавно повести бёдрами разок, или пару раз, для того, чтобы брат, содрогнувшись, кончил. — Всё нормально? — замерев, спросил Хаширама. Тобирама выглядел уставшим, но не измотанным, знать, что всё в порядке, необходимо, как дышать. — Всё хорошо, — отозвался он, — ты можешь продолжать. И Хаширама не стал медлить: закинул его ногу себе на плечо, подымая таз над полом и в нетерпение продолжил. Его хватило не надолго, но накрыло с головой, он захлебнулся ощущениями, звуками, запахами, когда чувства обострились, когда тело стало чувствительным донельзя. Ему хотелось уваляться сверху, на грудину брата, в его руки и объятья, но не стал — Тобираме нужно отдохнуть, ему нужна передышка. Хаширама готов ждать, сколько нужно, поэтому упал ему под бок. — Потрясающе, — зашептал Хаширама ему в ухо, затёрся плечом о плечо, перекинул руку через грудину, — невероятно, волшебно, неописуемо, невозможно. Вот так с тобой, мой альфа. Мой мужчина. Мой брат. Мой Тобирама. И поцеловал куда попало — в щёку, ухо и линию челюсти. Тобирама под поцелуи подставляться не стал, устал, а Хашираме и этого хватит. Ему полувзгляда достаточно, полувдоха, чтобы убедиться, что Тобирама думает также. — Если бы сейчас мне предложили убрать метку и создать семью с омегой, я бы всё равно выбрал тебя. Выбирая между кем-то и тобой, я всегда выберу тебя, Хаширама. Всегда помни об этом, даже когда я говорю, что это не так.