Вопросы воспитания

Девчонка совсем крохотная, умещалась на ладонях Альсины, словно камушек; леди Димитреску держала ее на вытянутых руках, позволяя своим по-гиеньи хихикающим дочкам посмотреть на нее. Девицы кружили коршунами над ребенком, и Гейзенбергу делалось не по себе всякий раз, когда Бэла или Кассандра протягивала к Розмари замаранные в крови пальцы. Трогать девочку ведьмы не решались, но у Карла все равно в груди екало, когда они начинали шипеть и щелкать зубами; кровососки поганые, могут заиграться, и тогда от Розы и косточек не останется. За малявку Миранда им всем головы снимет, не помилует и дуреху Беневиенто и пугало Моро, которых даже нет в замке, однако Альсине, кажется, глубоко похер, что ее дочери захлебываются слюной, как голодные псины при виде мясной кости. Леди Димитреску с умилением взирала на Бэлу, Даниэлу и Кассандру, которые толкались, хихикали, скалились, делая вид, что хотят укусить. Розмари, лежа на ладонях Альсины, будто в колыбели, лупала сонными глазенками и пускала пузыри из слюны. Гейзенберг брезгливо скривил рот; мелочь еще, а уже такая заноза в заднице. И угораздило же ее попасться Матери Миранде! — Какая хорошенькая! — восхитилась темноволосая ведьма, шумно облизываясь; ее рыжая сестра истово закивала. — Она как куколка. Можно нам с ней поиграть? — Даниэла вытянулась в струнку, обратив к снисходительно усмехавшейся леди Димитреску лунно-бледное лицо. — Пожалуйста, мама, ну, пожалуйста! Мы будет очень осторожными! — С ее головки и волоска не упадет, — поклялась Бэла, в приступе умиления прижав ладони к щекам, но отскочила, выставив клыки, когда подошедший Гейзенберг взмахнул молотом, разгоняя воздух. Взметнувшийся порыв ветра захлопал черными юбками ведьм, которые юркнули за спину своей рослой матери, сидящей в кресле размером с добрый оружейный шкаф. Черное жужжащее облако из кровавых мух росло над головой Альсины до отвращения довольной. Ее золотящийся взгляд был полон такого злорадства, что Карл, передернув плечами, сплюнул прямо на вытертый паркетный пол. — Осади своих девок, — рявкнул Гейзенберг; эхо его голоса, отскочив от сводчатого потолка, разлетелось по всей зале. — Пусть даже не облизываются на соплячку! Я им лично головы размозжу, если хотя бы оскалятся в ее сторону. — Хам, — в грудном голосе леди Димитреску звучало ленивое презрение и уверенность в собственном превосходстве, — наглец, как смеешь ты указывать мне в моем же доме? Если я пожелаю, то ты никогда не покинешь этих стен. Мой замок станет для тебя последним пристанищем. — А чем это ты собралась меня тут удержать? На цепь посадишь? В комнате запрешь? — мужчина, усмехаясь, потер заросший подбородок. — Я согласен только на твою спальню. Уверен, кровать у тебя здоровенная, вдвоем мы там легко поместимся. — Думаешь, я пущу тебя, грязного клопа, в свою постель? — бросила Альсина, дернув могучим плечом. — Все равно, что паршивого пса рядом с собой уложить. — То-то я и смотрю, что рядом с тобой давненько никто не лежал. Поэтому ты так на всех кидаешься? — осклабился Гейзенберг, отступая на почтительное расстояние от женщины и ее скалящихся в остервенении дочерей; ведьмы, сгорбившись, шипели, по-звериному тряся головами; их спутанные волосы — белокурые, рыжие и черные — походили на свалявшуюся шерсть. — Мама! — хрипела Бэла, припадая на руки и выгибая спину, как разозленная кошка. — Позволь мне вырвать ему горло! — Выдавить глаза! — вторила Кассандра, а Даниэла, истерично хохоча, парила над полом, окруженная черным жужжащим облаком кровавых мух. — Вскрыть его от глотки до паха за то, что так говорит с тобой! — надрывалась рыжая, и залу заполнил ее тонкий, высокий голос, сверлом вгрызающийся в голову Гейзенберга. В ушах засвербело, словно туда залетел комар, лоб и затылок отозвались ноющей болью, остро заломило в переносице; почесав мизинцем в ухе, морщась от удовольствия, Карл взглянул на щерившую окровавленный рот ведьму и легко подкинул на ладони молот. Даниэла отшатнулась испуганной псиной, которой может достаться от рассерженного хозяина, однако Бэла и Кассандра продолжали бросаться парочкой шелудивых сук с молчаливого одобрения Альсины, откровенно наслаждавшейся заступничеством своих дочерей. Розмари Уинтерс в ее руках как-то уж подозрительно морщилась и сопела своим носиком-пуговкой. — Да, девочки мои, — леди Димитреску откинулась на спинку кресла, закинув ногу на ногу; ткань платья на ее бедре натянулась, обнажив контур тела; крутой изгиб напоминал Карлу холмистую местность, такую, по которой едешь на велосипеде без педалей специально, чтобы свернуть себе шею. — Я тоже считаю, что за свои слова он должен заплатить, однако… Матерь Миранда за что-то его ценит. Поэтому закроем глаза на невоспитанность Карла. В конце концов, он всего лишь мужчина. Темно-алые, как перезрелые черешни, губы тронула надменная улыбка; ведьмы, мерзко хихикая, устроились у ног Альсины, ласкаясь к ней; руки женщины были заняты ребенком, поэтому дочери терлись об ее колени, обвивали их темными от грязи и подсохшей крови руками и ехидно поглядывали на Гейзенберга, который не имел права касаться так Альсины. Стервы спесивые; насекомые, поганые падальщицы, а нрав как у бешеных гарпий, прямо вылитая их мамаша. Леди Димитреску и мух выдрессировала себе под стать. — Вы сейчас допиздитесь, — беззлобно бросил Карл, ухнув молотом об пол; мощный удар сотряс стены залы, задребезжали стекла в окнах, паркет хрупнул тихо, как яичная скорлупа, и когда Гейзенберг закинул оружие на плечо, пылающему взгляду Альсины предстала внушительная вмятина в полу. Женщина шумно вздохнула, затрепетав крыльями носа, зло приподнялась в кресле; Бэла, Кассандра и Даниэла напружинились, будто гончие перед броском, и в это мгновение Розмари Уинтерс решила напомнить о себе требовательным ревом. Ведьмы пугливо притихли, Альсина уставилась на ребенка во все глаза, а Карл, ухмыляясь, хлопал себя по карманам плаща в поисках сигарет. Он отошел на пару шагов, с затаенным весельем наблюдая за обескураженной Альсиной, успевшей, видимо, позабыть, что дети, особенно, такие маленькие — те еще крикливые засранцы. Леди Димитреску переложила Розу с ладоней к себе на колени, неуклюже покачала вопящую девочку, красную от натуги, и, донельзя недовольная, покосилась на Гейзенберга, безмятежно попыхивающего сигаретой. Играя посеребренной зажигалкой, на которой был выгравированы конь и счастливая подкова, Карл сквозь темные очки и клубы сизого дыма наблюдал за растерянной Альсиной и тремя ее дочурками, которых плач ребенка встревожил хлеще, чем крик петуха — болотную нечисть. — Я не хочу играть с ней… такой, — изрекла Даниэла, отпрянув от девочки, а Бэла зажала уши руками. — Пусть она замолчит! Мама, сделай что-нибудь! — Ненавижу, когда они кричат, — добавила Кассандра, единственная, кто осталась рядом с леди Димитреску, — почему она плачет? Ей больно? Холодно? Может, она хочет есть? Я готова поделиться с ней кровью. Ей же хватит несколько глотков? — Глупая, — манерно фыркнула Бэла, уперев руки в бока, — дети не пьют кровь. — Тогда, может, дать ей вина? — предложила Даниэла, склонившись над девочкой, которая замолчала, увлекшись ее ожерельем, протянула к нему розовые ладошки, но снова захныкала, когда рыжая ведьма, пожадничав, прикрыла украшение рукой. Альсина уложила Розу на сгиб своего локтя, бережно придерживая ей головку; лицо женщины превратилось в маску с трудом сдерживаемой ярости. — Несносное дитя, — процедила леди Димитреску; Бэла, самая спокойная и рассудительная из личной своры Альсины, пожала плечами. — Если зажать ей рот, то она замолчит. — А если и нос, то умолкнет навсегда, — захихикала Даниэла и втянула голову в плечи под прицелом негодующих глаз названной матери. — Этот ребенок принадлежит Матери Миранде. Она не должна пострадать, — отчеканила женщина, дергая подбородком всякий раз, когда Розмари брала новую октаву. Девчонка разревелась всерьез, не просто канючила, а конкретно голосила, и ее плач раздражал Гейзенберга посильнее причитаний Моро или ведьминского хохота. Альсина выглядела такой обескураженной, словно выкатившаяся на лед кобыла: она понятия не имела, как поступить и как успокоить девочку, однако знала, что делать что-то надо, хотя бы для того, чтобы малявка заткнулась и перестала терзать уши всех присутствующих. Леди Димитреску трясла Розу на руках, словно «Дайкири» взбалтывала, ее дочери, насупившись, жались друг к другу, предпочитая держаться в стороне, а Карл, задавив окурок носком ботинка, потянулся за новой сигаретой. Горький, царапающий нос запах табака заглушил аромат духов Альсины, но оказался слишком слаб перед плотным кровавым душком, пропитавшим стены замка. — Что, мамаша, не выходит? — издевательски поинтересовался он. — Это тебе не твоих пиявок нянчить. Когда в последний раз ребенка на руках держала не для того, чтобы сожрать? — Тише, — властно бросила леди Димитреску, непонятно, к кому обращаясь: к Гейзенбергу, к Розе или к взволнованно перешептывающимся дочерям. Розмари продолжала плакать, возможно, требуя отца или мамку, но у Альсины не было ничего, что могло бы успокоить девочку. Дебелая, статная, безобразно высокомерная и гордая леди Димитреску оказалась абсолютно беспомощной перед хнычущей соплячкой. Не будь девчонка нужна Миранде, Альсина использовала бы ее вместо аперитива или решила бы создать из Розы новый прожорливый, жадный до крови гибрид, который впоследствии бы удочерила, но ребенок был для Миранды ценнее всех ее лордов вместе взятых, и на малявку нельзя было даже лишний раз дышать. А вот Альсина пыхтела громче паровой машины, безуспешно пытаясь укачать ребенка; Розу подкидывало у нее на руке, от чего мелкая только громче заходилась плачем. — Ах, простите, миледи, — продолжил Карл ядовито, прохаживаясь напротив кресла женщины, — запамятовал, что вы из дворянского рода. Не полагается вам руки пачкать грязными пеленками да самим детей своих успокаивать — этим обычно слуги занимались. Только вот беда — вы всех сожрали. Прикончили половину деревни, ненасытные твари! — Не смей повышать на меня голос, — голос Альсины креп с каждым словом; Розмари верещала так, словно надеялась ее перекричать. У девчонки, похоже, был характер папаши — такая же неугомонная паршивка. — Сама не ори! Видишь — мелочь ревет! Сиську ей дай, может, тогда умолкнет. Вот я бы точно заткнулся, — осклабился Гейзенберг и крепко затянулся сигаретой; ведьмы встретили его слова недобрым шипением, разлетаясь по зале полчищем мух, немедленно облепившими золотую лепнину на стенах и потолке; леди Димитреску приподняла верхнюю губу, тускло блеснув заостренными резцами. — Если хочешь чем-нибудь занять свой рот, то я могу предложить тебе множество кляпов на выбор. — У меня кляп для твоего рта один. Он же и для других твоих дырок пригодится, — Гейзенберг смахнул со своего рукава муху; хотел прихлопнуть, но не стал, чтобы не злить и без того взвинченную Альсину. Матерь Миранда, истекая елеем благодушия, величала их своими детьми, но продолжала молиться на останки своей Евы; Карл в гробу видал таких родственничков, не нуждался ни в брате, ни в сестрах, тем более в такой, как верзила Димитреску. Нет, Альсина ему виделась в другом, более интересном амплуа, и, возможно, у них что-нибудь да вышло, если бы не спесь и паскудство, которые буквально перли у нее из задницы. Из крепкой, сочной задницы, держась за которую не страшно будет сразу и сдохнуть. — Боюсь, твой «кляп» маловат окажется, — заметила женщина, держа Розу уже на вытянутых руках; девочка явно устала от плача, но продолжала ныть. Гейзенберг швырнул недокуренную сигарету в самый рой мух, на что насекомые отозвались яростным жужжанием. — Для тебя — в самый раз. Даже с избытком будет, — Карл поправил сползшие очки; он сам не понимал, нахера, собственно, явился к Альсине, однако наблюдать за ее бессмысленными потугами сладить с Розмари Уинтерс уже надоело, и Гейзенберг решительно направился к женщине. Мухи бросились к нему наперерез, но одного взмаха молота хватило, чтобы их отогнать; гневно гудящее облако взвыло голосами Бэлы и Кассандры, а Даниэла выскочила из-за кресла Альсины, размахивая серпом. — Убирайся прочь! — прорычала рыжая ведьма, однако вскрикнула по-девичьи жалобно, когда Гейзенберг совсем не по-джентельменски двинул ее кулаком в подбородок. Леди Димитреску задохнулась в приступе негодования, но не двинулась с места, не смея лишний раз потревожить раскапризничавшуюся Розу, к которой Карл бесцеремонно тянул руки, перепачканные мазутом и машинным маслом. — Что ты делаешь? — Альсина приподнялась готовой к броску коброй. — Даже не думай, Гейзенберг. Не смей. Я не позволю!.. — Ой, не блажи. Побереги горлышко, я еще найду ему применение, — зажав молот подмышкой, словно свернутую газету, мужчина ловко забрал у опешившей леди Димитреску зареванную Розу. Девочка собиралась снова заплакать, однако отвлеклась, округлила глазенки, когда Карл побренчал перед ней связкой ключей. — Что, нравится? — ухмыльнулся он, глядя, как Розмари протянула к ключам свои лапки, крохотные, будто у крольчонка. — Любишь блестящее, да? Все бабы любят: чем больше блеска, тем лучше. Это пока ты маленькая, тебя можно и ключами отвлечь, а как подрастешь, то все — золото и алмазы подавай. — Ну, и чему ты ее учишь? — возмутилась Альсина. — Настоящей леди корысть не к лицу. — Да похер. Она еще маленькая, не соображает ни хрена, — отмахнулся Гейзенберг, продолжая использовать свои ключи как погремушку для Розы. Он не любил детей, считал их слишком слабыми и бесполезными, непригодными для экспериментов, однако Розмари имела определенную ценность в глазах Карла, ведь девчонка была так важна для Миранды. Гейзенберг считал церемонию бредом: Миранда просто заигралась, спятила окончательно. Ясно же, что она не могла больше стоять во главе: детки все выросли, пришла пора отступить, однако Матерь Миранда не из тех, кто безропотно уползет в свою плесневелую дыру, да и остальные лорды ее поддерживали. Моро был готов целовать ей пятки, Альсина и вовсе воображала себя наследницей Миранды, Донна Беневиенто хоть и была себе на уме, но мамочку слушалась; Гейзенберг был один против них всех. Даже если бы он сейчас попытался сбежать с Розой, это не к чему бы ни привело: с одной стороны — Карла преследовала бы Миранда, а с другой — караулил бы Итан Уинтерс. Который рано или поздно вломится в замок Димитреску. — Матерь Миранда скоро ее заберет, — напомнила Альсина, величаво поднимаясь с кресла; ведьмы потянулись за ней строем, словно утята. В руках девушек сверкнули полумесяцы заточенных серпов, леди Димитреску протянула было руки к Розе, но девочка снова начала морщиться, готовая заплакать, и женщина сочла за лучшее оставить ее у Гейзенберга, который позволял Розмари играть с ключами, но не давал тянуть их в рот. — Эй-эй, мелочь, куда?! Это тебе не соска! — Никогда бы не подумала, что ты умеешь ладить с детьми, — Альсина с ехидной улыбкой сложила руки на груди. — Хотя чему здесь удивляться? Ты же не намного ее старше. Ваш уровень развития примерно одинаковый. Нужно будет сказать об этом Матери Миранде — в качестве няньки для Евы ты будешь ей куда полезнее. — А ты тогда кем заделаешься? Кормилицей? Твоим выменем можно всю деревню прокормить, — Гейзенберг демонстративно облизнулся и громко сглотнул; Роза у него на руках тихо попискивала, цепко, словно ящерка, ухватившись за ключи. — Разрешишь к сиське приложиться, а? По-родственному. — По-родственному я могу только убить тебя быстро и безболезненно, — прорычала леди Димитреску; паразиту, живущему в ее теле, доставалась вся кровь, Альсине ее не хватало даже для того, чтобы покраснеть. Глядя на лицо женщины с выразительными, тяжелыми чертами, Карл подумал, что румянец ей бы пошел. — Дорогуша, со мной быстро не получится, — Карл Гейзенберг наслаждался досадой и сдержанной яростью Альсины; мнившая себя хорошей матерью, она оказалась беспомощной перед махонькой, не больше воробушка, девчонкой, которая безмятежно играла с ключами, лежа на сгибе руки мужчины. Утереть нос леди Димитреску было приятно; слаще будет только забраться ей под юбку.