Вопросы воспитания

— Ты мне всю жизнь испортил, — патетично заявила леди Димитреску, прижимая прохладный компресс ко лбу, пока ее дочери суетились вокруг нее с нюхательной солью, стаканом воды и шелковым веером. Женщина сидела, по-кукольному безвольно обмякнув в кресле, с выражением страдания и ярости на бледном лице, и косилась на Гейзенберга, убеждаясь, что он смотрит на нее, видит, как же ей плохо, однако Карла, кажется, совсем не волновало удрученное состояние Альсины: морща лоб, он шумно листал газету под черный кофе с лимоном и жареные колбаски с овощным пюре. Ел Гейзенберг неаккуратно, прихлебывал кофе, забрызгивая стол, скрипел вилкой по тарелке, игнорируя нож, жевал, стуча зубами, запихивал в рот горячее, давился и задыхался, и таращился в свою чертову газету, как будто ему было плевать. Альсина, возмущенно надув губы, вытянула ногу и толкнула мужчину босой стопой в бедро; Карла качнуло, и он нехотя перевел взгляд на потомственную графиню, вынужденную терпеть столь унизительное обращение. — Ты меня слышал, Гейзенберг? — леди Димитреску недобро понизила голос, и Даниэла, ее младшенькая, золотисто-рыжая, словно солнце, схватила приемную мать за руку, а Бэла метнула на Карла укоризненный взгляд. Кассандра держалась чуть в стороне, сжимая в ладонях стакан с водой, к которому Альсина так и не притронулась. — Слышу. Тебя все соседи слышат, — заметил Гейзенберг, утирая рот манжетой рубашки, — и с каждым днем убеждаются, что с годами ты становишься все паскуднее. Мужчина лениво уклонился от брошенной в него подушки и вновь потянулся за своей кружкой с кофе, простой, белой, керамической, покрытой темными разводами. Карл запрещал прислуге ее мыть, и кружка внутри была черной от кофейного налета, но он говорил, что так только вкуснее. Женщина поджала губы, вскинув голову, манерно поправила повязанный на волосы переливчато-серый платок, заколотый жемчужной брошью; в компании своих дорогих девочек она чувствовала себя королевой, окруженной фрейлинами, а Гейзенберг с его замашками разбойника и манерами бездомного вызывал у Альсины раздражение, как застрявшая под ногтем заноза. И почему она связалась с ним? Ведь с самого начала знала, что из себя представлял этот немец, однако что-то в нем заставило леди Димитреску не только принять его грубоватые ухаживания, но и наслаждаться откровенно похабными комплиментами, уместными больше для девиц из пивной. — И не надоело тебе талдычить одно и то же? Пора бы уже сменить пластинку, — Карл вновь скрылся за газетой, которую Альсине хотелось испепелить взглядом. — Если я пиздец такой плохой, с хера ли ты со мной живешь? Валила бы обратно в свой замок. — Не надейся, что сможешь так легко от меня избавиться, — взвилась леди Димитреску, и Кассандра тут же опустила легкую ладонь ей на плечо. — Мама, прошу, — дочь смотрела на нее умоляюще, — тебе нельзя волноваться. — О, моя милая, — Альсина нежно потрепала девушку по щеке и обняла прильнувшую к ней Бэлу; Даниэла обвила тонкими руками шею женщины и прижалась щекой к ее виску. Леди Димитреску улыбнулась, силясь обнять всех троих дочек разом; не она их родила, однако любила всех троих. Бэла, Даниэла и Кассандра были частью ее сердца, которое болезненно покалывало от тлеющей в нем сдерживаемой злости. — Мои девочки, такие заботливые, — пропела Альсина, метя в Гейзенберга, безмятежно прихлебывающего свой кофе, — похоже, только им есть до меня дело. — Просто ты им напрочь мозги засрала. Держишь при себе, как болонок, они лишний раз чихнуть боятся, — припечатал Карл, — думаешь, много удовольствия твои истерики выслушивать? Что не день, то новый припадок. Как бешеная, кидаешься на всех, стараешься укусить побольнее. Раз уж на меня похер, то дочерей бы пожалела. У шокированной леди Димитреску вытянулось лицо, она приподнялась было с кресла, но три пары рук удержали женщину, уронили ее обратно на подушки, и девушки вновь принялись порхать возле матери. — Мама, — принялась уговаривать практичная, степенная Кассандра, — ты же знаешь, как он много работает в последнее время. Он просто устал… — Его дома почти не бывает, — закивала Бэла, — а на следующей неделе ему придется лететь в Гамбург на выставку… — Что-о? — голос Альсины приобрел генеральскую зычность и мощь. Вцепившись в подлокотники, она тяжело поднялась и сердито одернула шифоновую юбку. — И почему я только сейчас об этом узнаю?! И не от тебя, а от моих дочерей, которым, оказывается, давно все известно?! — Мы не хотели тебя зря беспокоить, — пискнула Даниэла, съежившись под пылающим взглядом матери, у которой от обиды и негодования дрожал подбородок; Альсина ощутила себя преданной: выходит, Карл был с ее детьми откровеннее, чем с ней, а ее дочери, которых леди Димитреску сама вырастила и воспитала, молчали, утаивали, не договаривали. Как они могли? Ладно, Гейзенберг, он всегда был скрытным, когда дело касалось его работы, но девочки… ни одна ведь не обмолвилась — ни смешливая Даниэла, ни серьезная Кассандра, ни Бэла, ее первенец, попавшая в семью Димитреску совсем малышкой. Возможно, стоило бы порадоваться, что девушки были так близки с отчимом, однако Альсина гневно раздувала ноздри, прижав руку к бурно вздымавшейся груди и сжимая в кулаке нить черного жемчуга. Рвануть бы за ожерелье, разорвать, чтобы перламутровые горошины посыпались по полу, но жемчуга принадлежали еще ее прабабке, и поэтому пришлось сдержаться. — Выходит, вы сговорились за моей спиной, верно? — елейный тон леди Димитреску заставил троих ее дочерей втянуть головы в плечи; Гейзенберг продолжал завтракать, шурша газетными листами. — Ты настраиваешь моих дочерей против меня?! — Нахер мне это? Ты и сама прекрасно со всем справляешься, — глумливо усмехнулся Карл, однако тут же посерьезнел, — хватит уже. Блажишь, как овца, которую резать собираются. У тебя молоко скоро скиснет. — Какое еще молоко?! — прошипела Альсина, едва не топая ногами от ярости. — Которым ты ребенка моего кормить будешь, дурная ты баба! — шарахнув ладонью по столу, Гейзенберг вскочил, темнея лицом. — Ты его своей желчью отравишь скоро, и сама захлебнешься. Имей в виду, я с твоими девками нянчиться не буду, попиздуют у меня во взрослую самостоятельную жизнь. Может, хоть мужиков себе найдут, когда выберутся из-под твоей задницы. — Не позволю каким-то плебеям тянуть руки к моим девочкам! — прорычала женщина, сграбастав в объятия сразу всех троих; Бэла полузадушено засипела, Кассандра охнула, ударившись лбом о голову Даниэлы, которая оказалась крепко прижатой к пышной материнской груди. Девушки, сплюснутые, как сельди в бочке, стояли тихо, стараясь не нагнетать обстановку еще больше, однако когда Карл закатил глаза, презрительно передернув плечами, леди Димитреску яростно скрипнула зубами. — Твои девочки сами разберутся. Они не тупые, не слепые, если помощь нужна будет — скажут. А ты вместо того, чтобы истерить, лучше бы подумала о моем сыне. — Вот именно! Именно! Сыне! — выпалила Альсина; ее щеки, недавно болезненно бледные, сейчас полыхали разъяренным румянцем. — А я хотела дочь! — У тебя их уже трое! Куда еще одну?! — развел руками Гейзенберг, и леди Димитреску, отпустив девушек, упала обратно в кресло, трагично скрипнувшее под ее весом. Руки легли на выпуклый живот, слишком большой для семи месяцев, но врачи говорили, что у ребенка нет никаких патологий, беременность протекала как надо, и тревожиться было не о чем. Кроме того факта, что она носила мальчишку. Альсина не сомневалась, что Гейзенберг сделал это нарочно, сам он грезил о сыне, и чтобы получить желаемое, решил использовать ее. Саму женщину радовал сам факт беременности, однако то, что у нее будет сын, внушало опасения: что, если ребенок будет больше любить Карла? Мальчики всегда ближе к отцам, а дочки принадлежат матерям; несправедливо, что леди Димитреску выносила его, родит в муках, будет заботиться о нем, не спать ночами, а Гейзенберг, подлец, потом отнимет его у Альсины, так же, как переманил ее дочерей. — Мама, — робко позвала Бэла, но женщина отвернулась, прижав ладонь ко рту; Даниэла шмыгнула носом, посмотрев повлажневшими глазами на Карла, а Кассандра, взяв сестер за руки, потянула их из комнаты. Оскорбленный взгляд леди Димитреску полоснул их спины. — Правильно, бросайте мать наедине с этим фашистом, — едко бросила Альсина, всплеснув руками, — надеюсь, ты доволен, Гейзенберг? — Ага, прямо ссусь кипятком на твои ковры, — проворчал мужчина и, нарочно, определенно нарочно, приобнял поникшую Бэлу и поцеловал Даниэлу в висок, чтобы побольнее уколоть Альсину. — Не думай, что тебе сойдет это с рук, — пригрозила леди Димитреску, стараясь сесть так, чтобы подушки подпирали ноющую поясницу; дочери ушли, прикрыв за собой двери, женщина знала, что вспыльчивая Бэла ощетинится и будет срываться на сестрах, Даниэла немного поплачет, а умница Кассандра будет успокаивать их обеих. Как же хорошо, что девочки так дружны между собой; Альсина воображала, как они трое будут заботиться о младшей сестре, как весной они все вместе поедут в Румынию, чтобы провести лето в замке и показать маленькой леди ее владения, а теперь, столкнувшись с реальностью того, что носила она не будущую графиню, а наследника Гейзенберга, его несносное подобие, женщина оказалась крайне раздосадована. Если бы Карл поддержал ее, утешил, позволил бы Альсине немного покапризничать, она бы не стала так заострять на этом внимание, но мужчина бесстыдно насмехался над леди Димитреску, чем только сильнее распалял Альсину. Сам виноват; не пламя же виновно в том, что рука человека подбрасывает в него хворост. — Ну? Остыла немного? — Гейзенберг подошел к креслу Альсины, на котором она восседала, будто на троне, и подтащил к нему маленький кофейный столик, на который уселся, как на табурет. Женщина, накручивая на палец жемчужную нить, горделиво задрала нос. — Оставь меня, будь так любезен. Я устала от твоего общества. — А от дряни этой своей ты не устала? Не утомило тебя еще быть бешеной сукой? — Карл потрепал Альсину по округлому колену, игриво выглянувшему в разрезе на юбке, и она замахнулась, собираясь оттолкнуть мужскую руку, но вместо этого утомленно откинула голову на спинку кресла, глухо выдыхая. Ребенок в ее животе вел себя смирно, словно не хотел огорчать мать, однако леди Димитреску знала, что от отпрыска Гейзенберга хорошего ждать не стоит. Наверняка мальчишка будет источником неприятностей и причиной ее ранней седины; это отнюдь не значило, что Альсина не будет его любить. — Скорее бы ты уже родила, — теплая ладонь Карла прижалась к животу женщины, — хочу видеть моего сына. — Ах, как же ты мне надоел, — леди Димитреску ударила его по запястью, отшвыривая ладонь Гейзенберга, — у тебя одни только разговоры, что о «твоем сыне». Позволю себе напомнить, что это и мой ребенок, и я не дам его отнять. И не пытайся подластиться к моим дочерям — ты им не отец. — Так и ты не мать, а просто баба, которой приспичило их удочерить, — ровно произнес Гейзенберг, — и что? Им хуже жить от этого стало? — Они — мои, — упрямо поджала губы Альсина, и Карл вздохнул, запуская пальцы в свои волосы. — Ага, ну, понятно. Ты тут главная, охереть какая важная, а я так, сосед, просто мимо пробегал. — Ну, что за излишний драматизм, — взмахнула рукой леди Димитреску, чуть не ударив мужчину костяшками по подбородку, — оставь, он тебе не идет. Тем более, что я имела в виду совсем не это. — А что ты, гребанная эгоистка, еще могла иметь в виду? — с мрачной веселостью осведомился Гейзенберг, хлопнув себя по колену. — Выдумала хер знает что, а теперь психует потому, что твой роскошный выдуманный мир не влезает в кальку реальной жизни. Из-за этого ведь бесишься, да? Что не все получается контролировать? — Глупости, — огрызнулась Альсина, задетая наставительным тоном Карла; много он понимал! У него ведь еще не было детей, он не знал, каково это — когда они взрослели и рвались из-под родительской опеки. Леди Димитреску не хотела отпускать дочерей, не желала делиться любовью детей, не собиралась отпускать Гейзенберга в этот треклятый Гамбург. Что он вообще там забыл?! — Знаешь, если бы я под твою дудку плясал, как дрессированный пудель, у нас бы нихера с тобой не вышло, — неожиданно выдал Гейзенберг, — я бы тебе быстро надоел, стало бы скучно, и ты бы всадила каблучок своей туфли сорок четвертого размера мне в зад. — У меня сорок второй размер, — жеманно поправила Альсина. — А у меня — сороковой, живи теперь с этим, — расхохотался мужчина, заслоняясь рукой от замахнувшейся на него леди Димитреску; каков хам! Знал же, что из-за беременности у Альсины сильно отекали ноги. — Но речь не об этом. А о том, что заебало уже. Всех довела своими срывами, пацана мне невротиком сделаешь еще до родов. — Все будет в порядке, — обронила Альсина, ласково поглаживая живот, — он же из рода Димитреску. — Он — Гейзенберг, — сурово изрек Карл, рассекая ладонью воздух, — мой пиздюк, поняла? А если ты так уж еще одну девчонку хочешь, то к Рождеству попробую заделать тебе подарочек. Только не обессудь, если опять парень получится. — Ты уж постарайся, чтобы осечек больше не было, — сладко посоветовала леди Димитреску; на сей раз она не стала возражать, когда Карл начал ласкать ее живот. — Заряжу тебе двойняшек, будешь знать, — рассмеялся он, сверкнув хитрыми глазами, — и тоже пацанов. Назовем их Ральф и Фридрих, как моего отца и дядю. А этот будет Йозефом, в честь деда. — Ну уж нет, — немедленно вскинулась Альсина, — своим детям я выберу имена. Не допущу, чтобы их звали в честь людей, с которыми я не имела чести быть знакомой. — Блять, прости их великодушно, что померли все до того, как ты появилась в моей жизни! — рявкнул Гейзенберг, заиграв желваками на щеках; леди Димитреску ответно оскалилась. — Не кричи на меня! Я ношу твоего сына, и уже за это заслуживаю всяческого уважения. — Ремнем по заднице ты заслуживаешь, — мужчина дернул краем рта, — если бы мог, прямо сейчас бы свалил в Гамбург и отсиживался бы там, пока ты не разродишься. — Так от чего же ты медлишь? — ехидно осведомилась леди Димитреску, стараясь не показывать, как сильно ужалили ее слова Карла. Значит, он хочет уехать от Альсины, оставить ее… вот же поганец. Если Гейзенберг полагал, что после такого она примет его обратно, то очень сильно ошибался. На пушечный выстрел не подойдет к замку и не увидит сына! Пусть только попробует протянуть свои загребущие лапы, воняющие моторным маслом и дешевыми сигаретами, к ее семье — останется без них в одно мгновение. — Боюсь, что только выйду за порог, как ты снова вобьешь себе в голову какую-нибудь чушь. Например, что я тебе там изменяю… — Ты мне изменяешь?! — прорычала Альсина, однако Карл не позволил этому огню разгореться достаточно, чтобы перерасти в пожар; схватив женщину за плечи, он привлек ее к себе так резко, что платок сбился на бок, а сама леди Димитреску едва не свалилась с кресла. — Что ты себе позволяешь, грубиян?! — попробовала возмутиться Альсина, однако осеклась, затихла, когда Гейзенберг сжал ее шею и отрывисто поцеловал, оставив у нее на губах привкус кофе и томатного соуса. — Какая нахер измена? Женщина, блять, ты о чем? Кто, будучи в своем уме, пойдет искать себе другую бабу, когда дома ждет такая краля? — Карл игриво хлопнул ее по бедру. — Ты у меня такая здоровая, мощная. Прямо как лосиха. — Дикарь, — строптиво бросила леди Димитреску, собираясь всерьез обидеться на столь сомнительный комплимент, однако в объятиях Гейзенберга ей было так хорошо, что Альсина была почти готова простить ему чертову поездку в Гамбург.