Вопросы воспитания

Простая керамическая кружка, голубая, от кипятка меняющая цвет на зеленовато-синий, по сравнению с манерными фарфоровыми чашечками с золочеными изогнутыми ручками казалась огромной, словно ведро, хотя Карлине ее содержимого было всего на три глотка, не больше; того, что влезало в сервизные чашки, расписанные кобальтовой сеткой, хватало ровно на то, чтобы слегка смочить губы. Женщина вылила в свою кружку почти половину чайника, заливая крепким зеленым чаем горсть размокшего в бренди изюма, дольки вяленой груши, звездочки бадьяна и веселую зелень мяты, присыпанную корицей. Карлина резко поставила чайник на стол, бряцнув неровно сидящей крышкой сахарницы, и, потянувшись через весь стол, зацепила кончиками пальцев вазочку с конфетами, чтобы притянуть ее к себе. Посеребренные края вазочки с неприятным скрежетом прошлись по столешнице, сминая скатерть, несколько шоколадных трюфелей шмякнулись на стол, роняя посыпку с ароматом пряной вишни, а когда Карлина запустила в сладости руку, загребая разом полную ладонь, глаза лорда Димитреску округлились до размера чайных блюдец. Неловко кашлянув, он поправил шелковый шейный платок, блестящий бриллиантовой булавкой, и торопливо глотнул из своего бокала. Густая, темная до черноты жидкость оставляла на хрустальных стенках зловеще-алые следы. Карлина, поддернув мешающий подол, шире развела ноги, привычно развалившись на стуле; она чуть сутулилась, постоянно ставила локти на стол и облизывала пальцы, собирая с них шоколадные следы, пила чай, шумно глотая, жевала, по-лошадиному стуча зубами, и совершенно не замечала, как лицо Альцина становилось мрачнее с каждой секундой. Его брови, иронично приподнятые в начале вечера, опустились, сходясь над переносицей, лоб пересекли морщины, рот строптиво сжался, а подбородок выдался вперед; взгляд лорда Димитреску больше не искрился весельем, а раздраженно потух, равняясь цветом с застывающей смолой. — Я прошу прощения, — начал он, дергая нижней челюстью, — однако не могу избавиться от чувства, что вы надо мной издеваетесь. — С хера ли? — проворчала Карлина с полным ртом, от чего Альцин досадливо поморщился. Деликатно промокнув губы тканевой салфеткой и сложив ее так, чтобы пятна крови были не видны, мужчина закинул ногу на ногу с поразительной для его габаритов грацией; когда Гейзенберг просто откинулась на спинку стула, она умудрилась толкнуть носком ботинка ножку стола, запутаться в собственной юбке и уронить чайную ложку, из-за которой стукнулась локтем, когда полезла вниз, чтобы ее достать. Увидев под столом ступни Альцина, обутые в сшитые на заказ ботинки из мягкой итальянской кожи — сучонок никогда не скупился на свои тряпки и побрякушки, — Карлина с трудом подавила желание связать его шнурки вместе; вот была бы потеха, если бы этот детина грохнулся! Верно, и пол бы собой проломил, и провалился бы на нижний этаж. Смешок толкнулся в горло женщины, она приглушенно хрюкнула, по-прежнему прячась под столом и крутя в пальцах подобранную ложку, на ручке которой красовалась именная монограмма семейства Димитреску. — Куда вы пропали, моя дорогая? Нашли там что-то интересное? — от звуков глубокого голоса мужчины Карлина подскочила, стукнувшись головой о край стола; скатерть, спускавшаяся почти до пола, заглушила ее брань. — Если так, то я тоже хочу взглянуть. — Ты все равно сюда не поместишься, — огрызнулась Гейзенберг, вылезая из-под стола, чуть встрепанная, недовольная, оттягивая чуть тесноватый ворот платья, украшенный кружевным воротником. На легком черном шифоне распускались оранжевые острые бутоны, похожие на всполохи огня; платье было немного мало Карлине в плечах и груди, юбка немного топорщилась и цеплялась подолом за высокие ботинки, которые женщина обычно носила на фабрике. Другой обуви у нее попросту не было, а ломать голову над своим нарядом из-за чаепития в замке его сиятельства Кровавого Хера, женщина не собиралась. Вот еще! Не хватало только, чтобы Альцин подумал, будто Карлина пыталась ему понравиться. К черту, обойдется как-нибудь и без его симпатий. О том, что в таком случае не стоило принимать приглашение лорда Димитреску, Карлина как-то не думала. — Так… на чем мы остановились? — задумчиво протянул Альцин, щуря свои звериные глаза; через мгновение на его губах распустилась улыбка, широкая, радушная, как у палача, встречавшего свою юбилейную жертву. — Ах, да!.. Мы говорили о том, что вы, мисс, бессовестно меня провоцируете. — С хера ли?! — повторила Карлина, растерянно моргнув. — Ты говорил, что я над тобой издеваюсь. Хотя это не так. — Отнюдь, — мужчина озорно погрозил пальцем; вся его угрюмость улетучилась, было видно, как Альцин искренне забавлялся ситуацией, и у Гейзенберг в ту же секунду испортилось настроение. Из чувства протеста она взяла из вазочки сразу несколько трюфелей и с мятежным видом сунула их в рот, отправив за щеку. Лорд Димитреску, сбившись с мысли, осекся, темнея лицом; острый прищуренный взгляд полоснул лучащееся злорадством лицо Карлины. — Вот об этом я и говорил. Вопиющее бескультурье, хамство, дерзость, но с этим я еще готов примириться. В конце концов, чего еще ждать от пролетария? — Ты допиздишься, — хмуро пригрозила Карлины, упираясь локтем в столешницу рядом со своей кружкой; Альцин от ее угрозы небрежно отмахнулся. Сложно воспринимать всерьез женщину, которую он мог носить на плече, как попугая, однако Гейзенберг уже не раз доказывала раздувавшимся от самомнения мужикам, на что способна. Этому крупнокалиберному напыщенному засранцу было мало того, что Матерь Миранда сочла Карлину достойной Каду, лорд Димитреску, кажется, не пытался увидеть в ней что-то большее, чем шаловливый, невоспитанный ребенок, пытающийся вмешиваться в дела взрослых, хотя кровосос был немногим старше Гейзенберг и уж точно не знал, через что ей пришлось пройти и что пережить. Самодовольный, эгоистичный напомаженный здоровенный ублюдок, наверное, каждый вечер наяривал на самого себя перед зеркалом; представив себе Альцина, голого, бледного, как мертвец, в одной руке держащего бокал со своим пойлом, а в другой — собственный хер, женщина едва не поперхнулась родившимся в груди смехом. Она попыталась утопить его в чае, но только подавилась, забрызгав платье и скатерть, что еще больше рассмешило Карлину, а лорда Димитреску заставило мученически возвести глаза к потолку. — О чем я и говорю, — он постучал ровными крепкими ногтями по столешнице, прозрачными и твердыми, точно стеклянными; ногти самой Карлины были подстрижены коротко, однако под них все равно забивалась грязь и копоть, оседавшие траурной каймой. — Однако, полагаю, все дело во времени, в которое вам довелось появиться на свет. Война оставила сильный отпечаток на вашем характере. Вы загрубели, забыли, как быть женщиной, стараясь превзойти мужчин. Это не плохо, моя милая, но совершенно противоестественно. Карлин несколько раз осоловело хлопнула веками; в груди саднило, горло слегка першило, а Альцин смотрел на нее с таким видом, словно собирался исповедовать, и Гейзенберг, не сдержавшись, отправила следующий трюфель в рот, после чего запила его чаем, прихлебывая. Золото в глазах лорда Димитреску полыхнуло ярче. — Не нужно пытаться вывести меня из себя, — прорычал он; когда Альцин сжал зубы, его холеное лицо напряглось, черты приобрели суровую чеканность, и Карлина чуть не поперхнулась снова, чувствуя, что краснеет перед бледнозадым кровопийцей, словно школьница. Она знала, что лорд Димитреску хорош собой, и он сам это прекрасно осознавал, однако в эту минуту, глядя на него, стоящего на пороге ярости, Гейзенберг видела мужчину, перед которым у нее слабели колени — властного, жесткого, уверенного, способного работать руками не только для того, чтобы завязать свой шелковый платок. — А что не так-то? — удивилась Карлина, почти не лукавя; в самом деле — чего Альцин от нее ждал? Реверансов, как на приеме у королевы? Даже Миранда при всем ее дутом пафосе не требовала от своих лордов соблюдения этикета. — Я всегда себя так веду. — Будучи моей гостьей, могли бы и постараться вспомнить о такой полезной вещи, как манеры, — процедил лорд Димитреску. Женщина апатично пожала плечами. — Нахер надо, — честно призналась она, — я и так специально приоделась, чтобы ты не слишком придирался. — О, это платье заслуживает отдельного разговора, — Альцин спешно сделал глоток и совсем некультурно облизнул губы, — оно выглядит так, словно когда-то принадлежало вашей матери, а перед тем, как вы его надели, им вдоволь попользовалась моль. Карлина мотнула головой, глядя на мужчину поверх своей кружки, которую специально для этого чаепития принесла из дома. — Не матери. А бабушке, — пояснила она с ухмылкой и в ответ на шокированный взгляд лорда Димитреску развела руками. — А что?! Я не ношу платья! Они мне не нужны, мне хватает моей обычной одежды. И вообще — всем похер, что на мне надето. — И вам самой, как я вижу, тоже, — лорд Димитреску поднялся, выпрямляясь, и Гейзенберг усилием воли заставила себя сидеть на месте, а не попытаться забраться на стол, чтобы оказаться выше этого гренадера; она думала, что Альцин скажет ей уходить, не прямо повелит убираться к чертям собачьим из его замка, а сухо намекнет, что Карлине пора, и что он готов выделить ей сопровождение из числа своих слуг, чтобы женщина безопасно добралась до своей фабрики. Как будто Гейзенберг есть, чего бояться. Карлина ждала; ей одновременно было весело и как-то горько: пусть донимать Альцина было довольно забавно, женщина ненавидела эту его снисходительность, покровительственный тон, жеманность, сквозящую в каждом жесте. Подумаешь, салфеткой она не пользуется и юбки не носит, разве это главное? Из-за всех насмешек лорда Димитреску Карлина начинала думать, что недостаточно хороша, что из-за отсутствия тяги ко всему женственному в ней есть какой-то изъян, хотя это полная херня. Наличие или отсутствие хуя не значит ровным счетом ничего, как и то, что Гейзенберг не могла отличить вилку для мяса от вилки для сыров. Вернее, могла, но просто не хотела. Ей это было не нужно. Так же, как и Альцину не требовалось перебирать двигатель, чтобы почувствовать себя настоящим мужиком. И при этом Карлине совсем не хотелось уходить; она не любила замок Димитреску, его хозяин вызывал у нее приступы бешенства, его дочерей Гейзенберг считала глупыми кривляками, однако Альцин приготовил для нее чай и сладости, возможно, отравленные, но все равно это было даже мило. А вот Карлина даже не пыталась быть с ним любезной, потому что слишком много чести выродку, который зачем-то выбрасывал из огромного гардероба вещи: платья и юбки, разлетаясь, падали на кресла и диван, пестрые и яркие, словно лепестки цветов и крылья бабочек. Женщина, нервно одергивая рукава, следила за ним, непонимающе хмурясь; конфет уже не хотелось, как и чая, а ведь такой был удобный случай перетаскать под шумок все сладости. Пусть Альцин питался одной только кровью и к трюфелям и бисквитному печенью был равнодушен, вести себя как вороватый енот было задорно, это будило в крови азарт, так же, как и суженные в гневе глаза лорда Димитреску и его неумолимо сжатый рот, словно он вот-вот собирался отдать приказ о расстреле. — Хули ты делаешь? — выпалила Карлина, устав наблюдать за летающими по комнате вещами; когда она встала, поводя плечами, ткань на спине натянулась, затрещав, и женщина замерла. Не хватало еще, чтобы платье порвалось прямо перед Альцином, он же этого никогда не забудет, вечно будет припоминать. Гейзенберг запоздало заслонилась рукой, когда в лицо ей прилетело скомканное платье, зеленое, с серебристым узором и бахромой на подоле, похожее на старую портьеру. Оно упало ей под ноги смятой тряпкой, и отсветы свечей мерцали на замысловатой вышивке. — Можешь выбрать любое. Бери, что нравится, — распорядился Альцин; щеки у него чернели от румянца, больше похожего на пятна тлена. — Во всяком случае, это выглядит гораздо презентабельнее, чем старое платье твоей бабушки. — И чем это платье моей бабушки хуже тряпок, оставшихся от твоих жертв? — едко осведомилась Карлина, перешагивая через упавшее платье. — Оставил их себе на память? Заставляешь дочерей в них наряжаться? — Ну, что за глупости, — устало обронил лорд, опираясь на дверцу шкафа, — почему в каждом моем поступке видится подвох? Такое недоверие очень задевает. — Ну, пиздец, — хихикнула женщина, оглядывая ворох вещей, больше подходящих какой-нибудь расфуфыренной старлетке, но никак не ей; и что ей делать с этим тряпьем? Разве что руки вытирать или перегревшийся вентиль обматывать. — Не знаю, что ты задумал, да и как-то похер на самом деле, но в твои игры с переодеванием я играть не буду. — До чего же с тобой трудно, дитя, — произнес Альцин с таким видом, словно Карлина была младенцем, отказывающимся есть кашу. — Неужели носить обноски лучше, чем принять мою помощь? — Помощь в чем? Раздеть меня? — рявкнула Гейзенберг, мгновенно рассвирепев; чайная ложка слетала с края стола и примагнитилась к ее бедру. — Ну, если ты попросишь, то я готов, — мягкие вкрадчивые нотки в голосе лорда Димитреску вынудили Карлину слегка напрячься; она резко выкинула в сторону руку, не заметив, что плечевой шов треснул, и обхватила пальцами рукоять вспорхнувшего в ее ладонь молота. Знала же, что Альцин ее не тронет, однако слабость в коленях и легкое головокружение встревожили женщину. Сукин сын точно отравил конфеты, накачал ее какой-то дрянью, чтобы потом беспрепятственно воспользоваться и играть ею, как куклой. Больной ублюдок; за этим пусть к Донне катится, будут веселиться на пару. Беневиенто и тихая, и кроткая, и утонченная, прямо-таки эталон женщины, разве что с головой у нее не лады, но кто сейчас без недостатков? Почему-то от мысли, что на чай Альцин будет приглашать Донну, а не Карлину, в груди стало горячо, словно на сердце ей плеснули расплавленный металл. — Осади назад, — потребовала Гейзенберг, когда между ней и лордом Димитреску оставалось не более пяти шагов; взмах молотом снес со стола половину посуды; ковер смягчил падение, но несколько чашек все равно раскололись, у кружки Карлины отлетела ручка, блюдце треснуло, а край серебряной вазочки погнулся. Альцин искоса взглянул на осколки фарфора, оставшегося от крышки сахарницы, и перевел внимательный взгляд на женщину, у которой в волосах потрескивали короткие электрические импульсы. — До чего же своенравная барышня. Не хочет учиться, не слушает умных советов, не принимает помощь. Хамит и дерзит, как будто остальные обязаны это терпеть, — под его ногой чашка лопнула, фарфор минорно захрустел, а Карлина вздрогнула, ощущая себя слабой и беспомощной, будто кролик перед удавом, хотя могла ползучую гадину в узел завязать. Женщина стояла, не шевелясь, находя странное наслаждение в своем положении, в том, что Альцин тянулся к ней, такой обманчиво хрупкой по сравнению с ним, и от этого дыхание волнительно участилось. Это было глупо; все равно, что львице возбудиться от близости аллигатора, однако Карлине хотелось, чтобы Альцин подошел и… и что? Поцеловал? Снял с нее бабулино платье? Посадил за учебники по этикету? Карлина сама не знала, чего от него ждала и чего хотела. Пока ее разум пребывал в прострации, тело на приближение лорда Димитреску среагировало само: когда он протянул к Гейзенберг руку, она с силой вмазалась набалдашником молота в живот Альцина. Осознание того, что сделала, пришло к женщине лишь тогда, когда лорд Димитреску снес собой диван и завалился вместе с ним, задрав ноги в своих заказных ботинках. Штанины слегка задрались, продемонстрировав Карлине его носки, полосатые, как рождественские леденцы. — Ну, пиздец, — вновь выдала Карлина, пламенея лицом. Не дожидаясь, пока Альцин поднимется, она рванулась вон из комнаты, действительно чувствуя себя круглой дурой, еще более умственно отсталой, чем Моро и Донна вместе взятые. Хер теперь она придет в замок Димитреску; впрочем, вряд ли Карлину сюда еще пригласят. К досаде и облегчению женщины, Альцин не пытался ее догнать; дочери тоже не высовывались, и Карлину сопровождал только звук ее злых торопливых шагов и, кажется, далекое эхо смеха. Ей могло и померещиться, однако это вполне мог быть и лорд Димитреску, потешавшийся над срывом Карлины, от чего она в беспомощной ярости скрипнула зубами. Не чувствуй Гейзенберг себя такой глупой, нелепой и так бездарно облажавшейся, обязательно бы вернулась назад, чтобы вломить Альцину еще раз. И узнать, что же он все-таки хотел с ней сделать.