Вопросы воспитания

Карлина прикурила от спички; руки у нее были грязные, все в черных масляных разводах мазута, и она периодически вытирала пальцы о плащ, попыхивая сигаретой. Зажав ее в зубах, она выдыхала дым через уголок рта, затягиваясь через каждый вздох. Молот стоял у нее между ног, по-мужски широко расставленных, в расхристанном вороте рубашки виднелась не стесненная бюстгальтером грудь, а волосы, собранные в небрежный узел, Карлина спрятала под сдвинутой на затылок шляпой. Она постоянно шмыгала носом — сломанная в 1943 году носовая перегородка до сих пор давала о себе знать, — постукивала носками потертых сапог и, подслеповато щурясь, смотрела на Альцина сквозь клубы сизого, как туман над болотами, дыма. Он тоже курил; манерный до тошноты, весь такой прилизанный и отутюженный, лорд Димитреску держал мундштук, отставив мизинец, сидел, закинув ногу на ногу, покачивая стопой, обутой в лакированный ботинок размером с небольшое каноэ. Пятно света скользило по носку, играло на бриллиантовых запонках и хрустальном циферблате наручных часов, а платиновый зажим для галстука украшал черный агат; стрелки на брюках Альцина были идеально прямыми и длинными, словно рельсы, воротник рубашки расходился острым клином, как крылья чайки, а в петлице сидели три черных цветка, напоминавшие Карлине траурный букет. Шляпа лорда Димитреску, широкополая, похожая на зонт, одиноко висела на спинке пустующего соседнего стула, который должен был занимать Моро, но мерзкий уродец предпочитал жаться поближе к Миранде, поэтому секотил возле мраморного постамента, который обычно занимала белобрысая сука. Миранде, этой спятившей тщеславной твари, напичканной мутамицелием по самые гланды, нравилось изображать из себя сраную богиню, хотя все ее лорды знали, что она — такой же мутант, выродок, как и они, только свои патологии Матерь Миранда возвела в абсолют, и теперь простые люди казались ей несовершенными. Карлина Гейзенберг запрокинула голову, вдыхая дым через нос; еще при первой встрече она поняла, что у Миранды с головой не все в порядке, а сейчас ее вагонетка неслась в далекие дали, оставив Миранду и дальше барахтаться в своем безумии, как свинья в грязи. Еще немного — и она спятит окончательно; и тогда Карлине не составит труда с ней расправиться. Выплюнув окурок, женщина задавила его каблуком, после чего, шумно облизнув зубы, принялась чесать мизинцем в ухе. Альцин, гладко причесанный, благоухающий лавандой и горьким апельсином, нахмурился; его кожа была бледной, словно присыпанной пудрой, и Карлина ухмыльнулась; она бы совершенно не удивилась бы, узнав, что этот фат пудрил свои щеки и подрисовывал брови. — Мисс Гейзенберг, — начал лорд Димитреску церемонно, словно они оба были на светском рауте, — я понимаю, что для вас слишком сложно соблюдать элементарные правила приличия, однако не могу не заметить, что для дамы ваше поведение совершенно не допустимо. Не могли бы вы проявить немного уважения и вспомнить о манерах хотя бы в присутствии Матери Миранды и прочих лордов? Карлина прищелкнула языком, недовольно сведя брови над переносицей; рукоять молота она поглаживала вверх-вниз с весьма двусмысленным видом, и усмехнулась, поняв, что волчье-желтый взгляд Альцина неотрывно следит за ее рукой. — А нахер бы тебе не пойти, щегол? — бросила Гейзенберг, глядя на лорда Димитреску исподлобья. — Своих щенят воспитывай, а меня не надо. Поздновато уже. — Отнюдь, — Альцин картинно выпустил ровное колечко дыма и одарил женщину ублюдской улыбкой. — Учиться никогда не поздно. — Вот и учись пасть держать закрытой, — посоветовала Карлина, зло дернув верхней губой; безобразная кукла, сидящая на коленях у Донны Беневиенто, радостно задрыгала ножонками. — Кто-то сердится, сердится, сердится, — заверещала она, вращая стеклянными глазами; Моро, косясь на Гейзенберг, отошел, нервно заламывая покрытые волдырями и кожистыми наростами пальцы. Альцин Димитреску склонил набок голову со скорбным выражением лица; тонкие выпендрежные усики над его верхней губой будили в Карлине желание взяться за бритву и срезать их к чертям вместе с половиной его смазливой физиономии. — Как грубо. Вам это совершенно не идет. — Сказать, куда ты пойдешь, если не заткнешься? — воздух вокруг правой руки Карлины задрожал, потрескивая от напряжения, молот прыгнул в ее ладонь, будто живой, и каменные плиты треснули, когда женщина, размахнувшись, опустила набалдашник на пол. Энджи зашлась визгливым мерзким смехом, пока Донна изображала истукана в вуали, Моро шарахнулся в угол, а зараженные, прячущиеся по углам и в щелях, как крысы, отозвались воем и рычанием, которые, сливаясь единым гулом, заполнили полуразрушенную залу собора. Карлина мятежно взглянула на Альцина, готовая колотить его до тех пор, пока молот не пробьет ему грудную клетку; уже за одни его намеки и шуточки лорд Димитреску заслуживал, чтобы ему выбили нахер все зубы. Рев, вой и тявканье доносились со всех сторон, но перешли в подобострастный скулеж, когда Альцин звонко щелкнул каблуками, поставив обе ноги на пол; ликаны и зомби поджимали при нем хвосты, как шакалы перед тигром, однако Карлина, может, и проигрывала слегка в размерах, но вполне могла уложить этого гренадера на лопатки. Или хотя бы слегка взлохматить ему волосы. Или сбить галстук. Испачкать пиджак, порвать брюки, плюнуть на начищенные до блеска ботинки; что угодно, лишь бы Альцин стал похож на обычного живого мужика, а не на картинку из модного журнала тридцатых годов. — Откуда в тебе столько злости, девочка? — лорд Димитреску говорил ласково, вкрадчиво, будто с ребенком, зная, как подобное обращение выводило из себя Карлину. — Мы же семья. — Мы — местное шоу уродцев, а ты — звезда нашего цирка! — подбросив молот, Гейзенберг легко поймала его другой рукой и вскочила, крутанувшись на каблуках. Полы ее потертого плаща взметнулись, шляпа едва не слетела, но женщина успела придержать ее рукой. — Дамы и господа! Мальчики и девочки! Только сегодня и только у нас выступает лорд Пиявка! Сколько бы крови он не хлебал — ему все мало! — Мало! — вскинулась Энджи, размахивая тонкими ручками. — Нужно больше крови, больше! — Проказница, — обронил Альцин, стряхивая пепел на пол, — если дитя ведет себя скверно, значит, жаждет внимания. Совсем не обязательно быть такой несносной, мисс Гейзенберг, чтобы я вас заметил. Трудно проглядеть ваши грязные руки или не услышать ваш запах, более подходящий портовому грузчику, нежели порядочной женщине. — Ах ты сукин сын! — прорычала Карлина, и железные балки под потолком загудели, опасно накренившись; Моро попятился, булькая и икая, Донна Беневиенто поспешила прочь, прижимая к груди задорно визжавшую куклу, а лорд Димитреску продолжал сидеть, привольно развалившись на резном стуле, на котором могли уместиться разом несколько человек. Он растянул темные тонкие губы в широкой улыбке, сверкнув выступающими резцами, клацнул зубами, резко подавшись вперед, и плавно уклонился от молота, метящего ему прямо в висок. Карлина знала, что его череп с одного удара не пробить, однако стоять столбом не могла; клокочущая в крови злость толкала ее вперед, на Альцина, который держал мундштук, чуть отведя в сторону руку, словно позировал для камеры. Ноздри мужчины трепетали, он по-звериному подергивал носом, словно принюхиваясь, и Гейзенберг сама втянула носом воздух, пытаясь определить, как и чем от нее пахло. Не розами, конечно, но у нее и не было времени в ваннах разлеживаться; это лорду Здоровенному Херу нечего делать, вот он и развлекается в своем замке, Гэтсби недоделанный, а Карлина бездельничать не привыкла. Не ее проблема, что Альцин привык видеть женщин в шелковых платьях и с перьями в волосах; эти самые перья Гейзенберг скорее ему в задницу засунет да пощекочет так, что у этого кровососущего ублюдка глаза лопнут. — Не нужно оскорблять мою матушку. Это была достойнейшая женщина. Вам, мисс Гейзенберг, до нее еще расти и расти. — А ты кого перерасти пытаешься? Карпаты? Не нажрешь столько, скорее, лопнешь, — мрачно пообещала Карлина и едва не отступила, когда лорд Димитреску поднялся, выпрямившись во весь рост; Гейзенберг бесили слишком высокие мужики, она терпеть не могла смотреть на них снизу вверх, а, чтобы встретиться глазами с Альцином, приходилось запрокидывать голову. Карлине хотелось бы увидеть его на коленях. Или распластанным на полу, или вытянувшимся струной на цинковом столе в ее мастерской; уж она-то смогла бы найти применение такой здоровой туше. В концлагерях самых здоровых и сильных заключенных оставляли для особых нужд Рейха; если бы Карлина и Альцин встретились тогда… то этот зажравшийся комар-переросток прикончил бы фройлян Гейзенберг как куропатку. А сейчас он может сколько угодно клацать зубами, укусить все равно не посмеет, так же, как и Карлина не сможет размозжить ему затылок. Матерь Миранда одинаково привязана ко всем своим детям, однако, если бы Гейзенберг по-настоящему захотела, ее бы не остановил даже гнев этой сумасшедшей ведьмы. То же самое касалось и Альцина; сучий мазохист! Если ему так нравилось, что его оскорбляли и поносили, мог бы просто попросить, тогда бы Карлина и вовсе не стеснялась в выражениях. — Твоя забота очень трогательна, — сказал лорд Димитреску, не меняя своего светского тона; кончик сигареты вспыхнул рыжим огоньком, когда он затянулся, — но, право же, я не стою такого беспокойства. Лучше удели немного внимания себе. Или же позволь мне тебе помочь. Если захочешь, я сделаю из тебя настоящую леди, ту дочь, которой бы Матерь Миранда могла бы гордиться. — Матери Миранде насрать, ношу ли я каблуки и брею ли подмышки и ноги, — рявкнула женщина с почерневшим от ярости лицом, — ее интересует моя работа, а не кружева, рюши и прочая бабская херота. Альцин, недоверчиво наморщив лоб, оглядел воинственно настроенную Карлину с оттенком гадливости. — Ты что же, не избавляешься от волос на теле? Как негигиенично. И неприлично обсуждать такое на публике. Дорогая, — судорожно затянувшись, лорд Димитреску выдохнул дым через плечо, — вы огорчаете меня до глубины души. — Да и насрать, если честно, — буркнула Карлина; она бы ни за что не отступила первой, если бы не шум крыльев и тихие легкие шаги, сопровождаемые шорохом парчовых одежд — явилась Мамочка Монстров, первый фрик на деревне. При Миранде она все же старалась сдерживаться, чтобы ее отношение к Альцину не бросалось в глаза; слишком ярая ненависть вызывала вопросы так же, как и неуемное желание лорда Димитреску сделать из фройлян Гейзенберг кисейную барышню; хорошо, что Моро и Донне по большему счету было на них плевать, иначе бы об Альцине и Карлине уже вовсю бы судачили. Хотя похер; Матерь Миранда все равно слишком занята экспериментами, чтобы отвлекаться на размолвки своих детей, которым давным-давно стало тесно в их манеже. — Ты же не будешь против, если мы продолжим беседу в другом месте? — лорд Димитреску докурил свою сигарету в одну затяжку и, наклонившись, выпустил облако дыма в лицо женщине, у которой защипало в глазах, однако она не отвернулась. Заморгала часто, сморщилась, но смотрела прямо в холеное лицо Альцина, в его хищно-желтые глаза, мерцающие мягко, как луна в безоблачную ночь. — Если тебе так хочется, чтобы я еще раз послала тебя на хер, то давай, — хмыкнула Карлина, — это я могу делать хоть сутки напролет. Альцин Димитреску негромко рассмеялся. — Ох, дитя, какой же ты бываешь смешной! Разве таким занимаются сутки напролет? — он вернулся обратно к своему стулу, однако садиться не торопился, собирался встретить Матерь Миранду на ногах, как и полагало джентльмену. — Окажи любезность и посети мой замок сегодня вечером. Буду рад продемонстрировать юной леди, как можно провести время с гораздо большей пользой и удовольствием. — Ой, завали, — отмахнулась Карлина; шаги Миранды теперь сопровождали тяжелое шарканье Моро и мерзкое хихиканье Энджи. — На меня твои уловки все равно не действуют. — Никаких уловок, моя дорогая, — поклялся Альцин с самой вредительской улыбкой, — только не говорите мне, что вы испугались моей компании. Всегда такая бесстрашная мисс Гейзенберг боится остаться с мужчиной наедине… — Хер тебе! Я приду. И вобью каждое слово тебе в глотку, — пригрозила Карлина, пламенея щеками, не сразу сообразив, что лорд Димитреску ее поймал, сделал заложницей собственного решения. Теперь, если женщина не придет, будет выглядеть трусихой, полной идиоткой, а Альцин выйдет победителем, хотя это ни хера не так, они не в школе, чтобы бросать друг другу такие нелепые вызовы. Однако, глядя в самодовольное лицо мужчины, который улыбался Карлине так, словно она обещала ему первый танец на балу, фройлян Гейзенберг испытывала странное желание все-таки как следует приложить его молотом по макушке. И надеть этим вечером платье, чтобы, увидев ее, этот франт охерел и долго не мог выхереть обратно.