Эта ничтожная гордость и предубеждение (This Insignificant Pride and Prejudice)

      За несколько недель, последовавших за фестивалем, некоторые вещи изменились, но большинство остались прежними. Тоору посещал уроки, ходил на тренировки, бывал дома во время каникул. Он завтракал вместе с Ушиджимой каждое утро. Внешне их завтраки почти не отличались от тех, что были во времена, когда Тоору был нацелен изводить Ушиджиму. Но проницательный наблюдатель мог заметить переизбыток улыбок на обоих лицах и то, как небрежно их ноги касались друг друга под столом.       В декабре должен был состояться Всеяпонский межвузовский турнир, и поэтому волейбол стал занимать всё большую и большую часть жизни Тоору, но у него не было претензий по этому вопросу. Каждый момент на корте был возможностью, к которой он относился серьезно. Он не собирался больше тратить их впустую.       Конечно, он часто заканчивал тренировку интенсивным обниманием в раздевалке, когда остальная часть их команды уходила, но Ушиджима был одним из немногих людей, которые могли сравниться с его решимостью добиться успеха — более половины их свиданий были прерваны, чтобы провести ещё несколько минут на тренировке, прежде чем они должны были сделать перерыв на ужин. Они ещё пока не выходили в стартовой составе на официальных матчах, но были очень близки к этому.       Всякий раз, когда они заменяли игроков основы в официальных матчах, Тоору обнаружил, что может измерить свой собственный успех по жару во взгляде Ушиджимы после окончания матча. Ток проходил между ними на площадке и за её пределами, осознание, которое сократило расстояние между ними до нуля, независимо от того, где они стояли — осознание, которое заставляло Тоору волноваться чаще, чем он хотел признать. Было бы хорошо, если бы он был сосредоточен, но в тот момент, когда этот фокус упал… — Ойкава.       Тоору выпрямился, оторвавшись от созерцания тротуара, когда они с Ушиджимой возвращались в студенческое общежитие. Они снова покинули тренировку последними, и мир к этому времени уже погрузился в темноту и холод октябрьской ночи, пока Тоору изнурял себя подачей за подачей. Именно Ушиджима оттащил его от мяча, вероятно по наставлению Иваизуми. Было ли это возможно? Были ли они в достаточно дружеских отношениях, чтобы разделять между собой опеку над Ойкавой? Он всё ещё не был уверен. — Могу чем-то помочь? — спросил Тоору, пропихивая руки поглубже в карманы. Его влажные волосы неприятно холодили его; ему нужно было положить шапку в спортивную сумку, чтобы согреться после захода солнца. — Думаю, да, — Ушиджима ответил с привычной уклончивостью. — Что-то особенное? — поинтересовался Ойкава, подавляя внезапно появившуюся нетерпеливость. В эти дни он был наполовину безумен, постоянно разрываясь между попытками казаться равнодушным и желанием большего. — Сопроводишь меня? — А? — К моей комнате. Сопроводишь меня?       Щекотка пробежала по груди Тоору и распространилась по всему его телу. — Оу? — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал на низкой октаве.       Ушиджима кивнул, по-видимому, восприняв этот интерес как утвердительный. Вместо того, чтобы разойтись, как обычно, Тоору обнаружил, что следует за Ушиджимой в его комнату, едва сдерживая румянец на щеках.       Это не незаконная встреча, напомнил он себе. Он, вероятно, хочет, чтобы я посмотрел на какую-то странную вещь, которую он коллекционирует. Чтобы занять себя, Ойкава начал предполагать, какие вещи он мог коллекционировать. Монетки? Марки? Нет — камни. Это по-любому будут камни. За те пару месяцев, что они встречались, Тоору всё ещё не нашёл никаких настоящих увлечений, которым бы предавался его парень — за исключением, конечно, прогулок с Сахаром и Солью рядом с домом. Не то, чтобы Ушиджима, казалось, возражал против различных вещей, которыми интересовался Тоору, — фильмов и телевидения, и, если он оставлял книгу в сумке Ушиджимы, тот возвращал её ему через неделю с огромными и подробными благодарностями. Поэтому он не был уверен, что именно он ожидал найти в комнате общежития Ушиджимы.       Да, именно — он не представлял, что может ожидать, но то, что он знал точно, так это то, что он не ожидал, как только Ушиджима открыл дверь, увидеть Исею, развалившегося на одной из кроватей, читая учебник. Тоору резко остановился, почти брызгая слюной от неудовольствия.       Исея в ответ лишь приподнял бровь.       Если у Тоору и оставались какие-то надежды, что приглашение в комнату Ушиджимы было непристойным по своей природе, они, конечно, испарились при этом зрелище. Тоору удалось собраться с силами, чтобы указать прямо на лицо Исеи, повернуться к своему парню, входящему в комнату позади него, и спросить: — Что он здесь делает? — Я здесь живу, — сказал Исея. — Что?       Ушиджима выглядел невозмутимым. — Исея и я соседи, — сказал он мягко, так, будто бы это была совершенно ничего не значащая, но всем известная информация, как то, что небо голубое или огонь горячий. — Вы соседи?       Ушиджима кивнул. — И ни один из вас не удосужился мне это сказать?       Исея пожал плечами. — А это имеет какое-то значение?       Это объясняло, во-первых, почему Исея был так раздражающе чрезмерно вовлечён в дела Ушиджимы. Тоору саркастично махнул рукой. — О, нет. Зачем же мне всё это рассказывать?       Ушиджима, казалось, принял это за чистую монету, в то время как Исея рассмеялся. — Ты ненавидишь не держать все карты в руках, да? — сказал Исея.       Тоору сердито посмотрел: — Я ненавижу людей, которые суют нос не в своё дело. Я думал, ты просто какой-то эльф, посланный, чтобы пытать меня, или что-то в этом роде.       Выражение лица Исеи посерьёзнело, и он указал на Ушиджиму. — Тебе не нужно было иметь дело с этим парнем, мечтающим о тебе. — Мечтающим, — задумчиво сказал Ушиджима, не так, будто оскорбился этим, а будто пытался примерить на себя это слово. Он, казалось, не возражал против этого после минутного размышления, потому что больше ничего не сказал. — Я не просил быть красивым, — пренебрежительно сказал Тоору, надеясь закончить тему. Мысль о тех первых днях недоразумений по-прежнему наполняла его смущением. — Ты бы сделал это, если бы у тебя был выбор, — сказал Исея, со щелчком закрыв учебник и оттолкнувшись от кровати. — Ладно. Время библиотеки. Вы двое ведите себя прилично. — Чт- — начал Тоору, но остановил сам себя. Кем он был, чтобы останавливать Исею, когда сам хотел, чтобы он ушёл? — Спасибо, — сказал Ушиджима, пока Исея собирал сумку. Исея вышел, отдав честь, и Тоору не был уверен, должен ли он нервничать или радоваться. Это было…? — Исея знал, что у меня есть кое-что, что я хотел тебе показать, — сказал Вакатоши. — Он добровольно решил уйти. Присядь, пожалуйста.       Хорошо, окей. Что-то показать ему. Тоору царил в своём воображении, сидя на краю стола вместо одного из стульев. Он наблюдал, как Ушиджима достает что-то из ящика стола — книгу?       Ушиджима вложил её Ойкаве в руки и завис, явно взволнованный. Это не было волнением, которое отразилось на его лице, но близость и энергия в его позе дали это ощутить Тоору. Даже после нескольких месяцев знакомства энергия Ушиджимы могла быть пугающей.       Тоору открыл книгу и увидел аккуратные, написанные от руки заметки. Значит, это был дневник, а не роман, с именем владельца, написанным крупными буквами на первой странице — Ушиджима Суширо. Бумага казалась мягкой и старой. Тоору пролистал первые несколько страниц — и наткнулся на кропотливые рисунки созвездий с пометками на полях. Учитывая фамилию Ушиджима, Тоору ожидал только наблюдений с твёрдым научным уклоном к ним, не заходя дальше известного, но когда он прочитал абзац, он обнаружил, что его затянуло.       «Если то, что мы видим, — это старый свет, это означает, что мы смотрим в прошлое других цивилизаций», — твёрдым почерком написал Ушиджима Суширо. «Кто-нибудь из них направляется на Землю? Что могло их здесь привлечь? Ресурсы? Обилие кислорода и воды в системе на основе углерода? Какие требования будут предъявляться к жизни на других планетах и будут ли они отличаться от наших? Есть ли сила, которая не даёт другим планетам связаться с нами? Неужели какая-то инопланетная форма жизни через миллионы лет будет смотреть на свет моей звезды в этот самый момент и гадать обо мне?» — Это принадлежит твоему дедушке? — спросил Тоору, с трудом оторвавшись от текста. — Да, моя бабушка вспомнила об этом дневнике, когда я спросил по поводу починки телескопа. Я подумал, что тебе может понравиться.       Тоору прикрыл книгу. — Ну, она менее научная, чем я ожидал.       Ушиджима улыбнулся. — И снова ты ожидал, что все связанные со мной вещи будут скучными, — Когда-то в этом заявлении было бы что-то острое, но Тоору, изменивший своё мнение, достаточно ясно дал понять, что, что бы он ни думал об интересах Ушиджимы, он не находил самого Ушиджиму скучным. Очевидная страсть, которую Ушиджима испытывал к нему, помогла в этом. — Я ожидал, что ты и твоя семья будут теми, кто любят всё научно аргументировать, — сказал Тоору. — Наверное, твоя бабушка из стойких. — Может быть, — сказал Ушиджима. Он стоял очень близко, склонив голову. — Тебе нравится? — Конечно, мне нравится, но я не собираюсь всё это читать, когда ты так горячо дышишь мне в шею. Ты читал? — Конечно. Я поймал себя на мысли, что ты поладишь с моим дедушкой лучше, чем я. — У него поэтическая душа, прямо как и у меня, — пошутил Тоору. Он положил дневник на стол позади себя. — Спасибо, что показал мне.       Когда он поднял глаза, его снова поразила энергия и близость Ушиджимы. Тоору держал лицо отвёрнутым, захваченный тем тревожным чувством, которое возникало, когда Ушиджима был в самом напряжённом состоянии. Это было всё равно, что стоять под водопадом. — Так это была уловка, чтобы снова затащить меня к тебе домой? — спросил он, согреваясь всем телом. От Ушиджимы пахло уличной прохладой и чистым мужским ароматом, к которому Тоору привык. — Разве я строю планы? — спросил Ушиджима. Он коснулся рукой лица Тоору. Даже не глядя, Тоору знал, что лёгкая улыбка будет сопровождать мягкий тон голоса Ушиджимы. — Нет. Ты отвратительно откровенен, — Тоору наконец поднял взгляд, понемногу успокаиваясь. — Я ненавижу это. — О, я знаю, — согласился Ушиджима, и поднял к его лицу вторую руку. Тоору, откинув голову назад, позволил утянуть себя в медленный, пылкий поцелуй, который набирал обороты по мере того, как углублялся, пока Ушиджима прижимал Тоору к столешнице, но которую тот опирался. Прошло несколько долгих мгновений, и Тоору пожалел, что они всё ещё одеты в уличную одежду; его тело было горячим и раскрасневшимся под осенней одеждой. У него перехватило дыхание, когда их контакт прервал скрип стола, слегка двинувшегося по линолеуму.       Ушиджима отодвинулся, осознав, как сильно надавил, должно быть, на Тоору. Ойкава встал. На этот раз была его очередь подталкивать, и Ушиджима охотно поддался ему, позволив уложить себя на кровать. Это, однозначно, облегчило Тоору задачу, но Ушиджима смотрел на него снизу вверх будто с вызовом. Или это было его обычное лицо? Тоору никогда не мог угадать, но то, в чём он был уверен, так это в том, что такой взгляд ему безумно льстит, и он чувствует себя самодовольным. Ушиджима смотрит на него, будто ожидая его следующий шаг. — Я ненавижу это, — повторил Тоору. Ухмылка на его лице, вероятно, разрушила все шансы Ушиджимы поверить в это, но, с другой стороны, он не хотел, чтобы Ушиджима неправильно понял его сейчас. — Тебе придётся с этим смириться, — сказал Ушиджима. Его поза говорила о том, что он мог бы ждать целую вечность, пока Тоору прижмётся к нему, но его руки вцепились в нижнюю часть куртки Тоору, бессознательно пытаясь притянуть его ближе.       Тоору наклонился, держа руку на плече Ушиджимы, чтобы не дать ему подняться: — Я ещё как намерен, — сказал он, всё так же самодовольно. Если вселенная собиралась наказать его, то Тоору был полон решимости насладиться своим наказанием. Он знал, что это будет лучшая месть из всех.