Эта ничтожная гордость и предубеждение (This Insignificant Pride and Prejudice)

— Ива-чан, я болен, — было воскресенье, и Тоору ныл Иваизуми. Он лежал, растянувшись на диване в гостиной, наблюдая, как идёт время до того момента, как ему придётся уехать. Иваизуми был полностью осведомлён о всей ситуации. — Подумай, как плохо ты будешь себя чувствовать, если пропустишь, — предложил Иваизуми, и Тоору сделал, как ему сказали. Он простонал. — Сейчас мне стало только ещё хуже. — Всё будет хорошо. Он твой одноклубник. Может быть, вы начнёте разбираться, кто из вас будет капитаном на третьем и четвёртом курсе. — Четвёртом курсе, — эхом отозвался Тоору. Четыре года в постоянной компании Ушиджимы. Можно было многое сказать о том, чтобы подружиться с ним, но ужин с его семьей?       Иваизуми похлопал его по плечу в редком проявлении сочувствия. — Я думал, ты тоже его ненавидишь, — промямлил Ойкава, обернувшись. — Нет. Да. Старшая школа кажется уже давно прошедшим временем. Он странный, но ты сказал, что он за всё извинился. — Мм. Ага. — К тому же, если бы я вёл счет, я бы сказал, что в конце концов ты ему отомстил.       Тоору вздохнул. Какая это была пустая победа. — Хочешь услышать что-нибудь облегчающее?       Тоору посмотрел на него в ожидании. — Я думаю, что это может сделать тебя более приятным человеком. Я даже горжусь этим. — Ты шутишь. — Нет. Совершенно серьёзно. Но не будь слишком любезным, ладно?       Тоору рассмеялся. — Как будто я мог.       Иваизуми усмехнулся. — Ладно, Золушка. Не пора ли подготовиться? — Подготовиться? Что? Разве я крашусь?       Иваизуми встал, взял что-то с кофейного столика и протянул Тоору, чтобы тот прочитал. Это был женский журнал, принадлежавший его матери или сестре, и Иваизуми указывал на заголовок статьи, в котором говорилось: «5 способов поразить его». Иваизуми поднял бровь. — Хм? — сказал он с намёком, и Тоору нацелился ударить его в живот. Иваизуми увернулся, не раскаиваясь в своем смехе. Он наслаждался этим! Эта задница- — Я убью тебя! — взбесился Тоору. — Тогда кому ты будешь жаловаться?       Тоору встал, желая, по крайней мере, ущипнуть Иваизуми — и понял, что, возможно, в этом и был весь смысл. Он уже встал и больше не томился на диване. Хаджиме подтолкнул его к лестнице. — Иди переоденься. Я ухожу.       Тоору старался не чувствовать себя брошенным. — А ты не можешь пойти со мной? — Неа. Я слышу, как отчаянно меня зовёт игровая приставка.       Тоору позволил себя подтолкнуть и попрощался, когда Иваизуми ушёл. Он действительно переоделся, хотя только потому, что в течение дня на его рубашке появилось пятно. Он также умылся, хотя во время поездки наверняка снова вспотеет. Он стоял у раковины, глядя на своё отражение. — Это на один раз, — сказал он неохотно своему лицу. — Всё закончится раньше, чем я успею это осознать.       Вскоре он снова поехал на велосипеде к дому Ушиджимы. Небо было золотым, воздух неподвижным; ему пришлось изо всех сил крутить педали, чтобы заслужить лёгкий ветерок. Возможно, из-за его беспокойства путешествие прошло быстро, и прежде чем он успел подготовиться, он сошёл с велосипеда и прошёл через незапертые ворота. Ойкава подошёл к двери с колотящимся сердцем и постучал.       Черт, черт, черт. Что, если они все узнают, как плохо он обошёлся с их драгоценным сыном? Заботливая мать, вероятно, не очень оценит ответ вроде «но я мстил ему за то, как он был жесток ко мне».       Он почувствовал облегчение, когда Ушиджима открыл дверь, хотя это облегчение немного растаяло, когда не последовало никакого приветствия. Может быть, Ушиджима не ожидал, что он придёт? Был ли этот взгляд удивлением? — Пригласишь меня войти? — сказал Тоору, наконец отводя взгляд. — Ойкава, — сказал Ушиджима, отступая в сторону. — Спасибо, что пришёл.       Тоору открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент два маленьких пятна белого меха метнулись вокруг ног Ушиджимы и атаковали голые икры Тоору в вихре щекочущих волос, фыркая горячим дыханием и влажными носами.       Тоору не закричал пронзительным голосом, хотя, конечно, испытывал искушение. Вместо этого он провёл жаркую минуту, прыгая с ноги на ногу, держа сумку над головой и пытаясь точно определить, что к нему пристало. — Это собаки моей бабушки, — сказал Ушиджима. — Сахар и Соль. — Что? — собаки. Собаки. Ушиджима и собаки — для Тоору это звучало непонятно знакомо. Резко Тоору вспомнил их разговор в ресторане во время их первого совместного обеда. — Подожди минуту, это те собаки, о которых ты говорил? — они не доставали Ойкаве даже до колен. — Да.       Маленькие собачки прошмыгнули вокруг икр ног Тоору и, решив, что он не такой уж интересный, вернулись к Ушиджиме. Одна из них прикусила и зарычала на манжету его носка, а другая упёрлась передними лапами в его ногу и начала лаять. — Сахар. Соль, — тон Ушиджимы был грубым и довольно громким. — Сидеть, — две собаки послушно присели. Они были чем-то между собой похожи; у обеих были чёрные блестящие глазки и маленькие чёрные носы на круглых белых мордочках. Они задыхались от волнения, разинув рты, и, казалось, улыбались, когда смотрели на Ушиджиму. — Внутрь, — сказал Ушиджима тем же тоном, и собаки споткнулись друг о друга в своих энергичных попытках подчиниться его команде. Тоору услышал, как их когти заскребли по твёрдому полу фойе, когда они исчезли из виду. — Не желаешь ли войти? — спросил Ушиджима, как будто ничего необычного не произошло.       Тоору шагнул внутрь, вспомнив, несмотря на свое замешательство, что должен был достать свой подарок из сумки, прежде чем отдать его. — Вот, — сказал он. — Кактус, — проговорил Ушиджима. — Должен ли я предположить, что в этом есть скрытый смысл?       Тоору снял ботинки. -Да. Он напомнил мне твое лицо.       Тихий выдох Ушиджимы прозвучал очень похоже на смех. Тоору встал и указал на два тёмных бугорка на маленьком круглом кактусе. — Вот, он вот-вот расцветет. Будь осторожен и не переливай излишне воды.       Они прошли в кухню. Ушиджима представлял ему свою семью, в то время как Тоору пытался не допустить того, чтобы его продолжающийся кризис — почему я здесь? почему я согласился на это? — отразился на его лице. Мама Ушиджимы была очень экспрессивной женщиной, настолько, что казалось, будто она нервничала, в то время как его бабушка была более сдержанной, когда завершала последние штрихи на ужин и звала их всех к столу. Отчим Ушиджимы пытался затащить младшую сестру Ушиджимы обратно в её рубашку, из которой она наполовину вылезла; она хихикала и сопротивлялась его попыткам.       Собаки были повсюду под ногами, облизывая всю открытую кожу, что только увидят, пока резкий упрек бабушки Ушиджимы не заставил их сесть в углу на пару одинаковых собачьих кроватей, различных лишь в вышитом имени на каждой. — Спасибо, что пригласили меня, — сказал Тоору, ещё до сих пор не сев. Его нерешительность приблизила его к ребёнку, что оказалось плохим шагом.       Она замерла и уставилась на него, переходя от взрывов хихиканья к молчаливому изучению, как это иногда делают дети. Тоору оглянулся на неё; отчиму удалось снова надеть рубашку, пока она отвлеклась. — Привет, — сказал Тоору. — Это Акико, — сказал Ушиджима. — Она уже умеет говорить.       Это было не очевидно; она всё ещё смотрела. — Ойкава Тоору, — сказал Ушиджима Акико, как будто у неё хватило бы ума запомнить это.       У Акико были рыжеватые волосы. Это казалось невозможным, так как все остальные за столом — за исключением бабушки Ушиджимы — были темноволосыми, включая его отчима. Её глаза были тёмно-карими, большими и выразительными — он смог это разглядеть, когда она пристально смотрела на Тоору. — Приятно познакомиться, Акико-чан, — сказал Тоору своим самым сладким и добродушным голосом.       Она сунула палец в нос. — Акико-чан! — взволнованно воскликнула мать Ушиджимы.       Её муж рассмеялся. — Всё в порядке! — сказал он. Он мягко взял Акико за локоть и потянул её руку вниз. Она, казалось, ничего не заметила. — Как прошла твоя поездка, Ойкава? — спросил Ушиджима.       Тоору резко повернул голову, чтобы посмотреть на Ушиджиму через стол. — Всё было хорошо, — сказал Тоору. — Просто немного тепло. — Иномото-сан может подвезти тебя домой после ужина, — сказал Ушиджима. — Дорогой, возможно, тебе не следует предлагать услуги своего отца, не обсудив это с ним самим сначала, — сказала мать Ушиджимы. — Конечно, — Ушиджима обернулся. — Иномото-сан, ты отвезёшь Ойкаву домой сегодня вечером?       Иномото пытался надеть нагрудник на шею Акико. — Конечно, могу, — сказал он. — Но тебе придётся поехать с нами, Вакатоши. Иначе я, вероятно, заблужусь. — Решено, — сказал Ушиджима. — Подожди, — вмешался Тоору, — меня не нужно подвозить домой. Мой велосипед в порядке.       Иномото махнул рукой. — Всё в порядке. Эти горы могут стать немного странными после наступления темноты.       Тоору откинулся на спинку стула. Ему пришла в голову мысль, что этот ужин может стать способом стереть его долги начисто; он не хотел больше никаких одолжений в своей бухгалтерской книге. — Спасибо, — сказал он, хотя его желудок скрутило.       Он почувствовал прикосновение к своей руке и посмотрел вниз. Акико чуть не свесилась со стула, не сводя с него своих темных глаз. — Мяко, — сказала она.       Тоору моргнул. -Мяко… - повторил он за ней.       Она потянулась к его волосам. — Мяко! — повторила она. — Акико нравятся твои волосы, — внезапно сказал Ушиджима. — Оу! — Тоору рассмеялся. Его волосы — возможно, это была его лучшая черта в конце концов. Через мгновение напомнив себе, что он пытается быть милым с Ушиджимой, и напыщенную липкость можно смыть, он наклонился, чтобы она могла дотянуться.       Акико погладила его по голове. — Хм-м-м, — задумчиво пробормотала она. — Мягко. — Будь нежна, Акико-чан, — сказал Иномото. — Не тяни. — Ох, с этим всё в порядке! — настаивал Тоору. — Мой племянник был сущим кошмаром в этом возрасте. — Значит, у тебя есть братья и сестры, Ойкава-кун? — спросила мать Ушиджимы. — Только старшая сестра. — А чем занимается ваша семья? — Пинцесса! — перебила Акико, снова привлекая к себе внимание. — Что это было, Акико-чан? — сказал Тоору. — Мне кажется, — спокойно сказал Ушиджима, — что она назвала тебя принцессой.       Наступила внезапная тишина после его слов. Мама Ушиджимы прикрыла рот ладонью, а Иномото закусил губу.       Тоору почувствовал, как смех норовит вырваться из его горла, словно газированные пузырьки соды. — Спасибо, Акико-чан! — сказал он. — Я думаю, что ты тоже замечательная принцесса!       Мама Ушиджима начала хихикать себе в ладонь. Отчим Вакатоши ухмыльнулся. — Прекрасно! — сказал он. — Все принцессы готовы есть? Я умираю с голоду. Мама, еда готова?       Бабушка Ушиджимы негромко крикнула, стоя у плиты: — Вакатоши, поможешь донести мне блюда?       Тарелка за тарелкой приземлялись на стол. Это напоминает мне то, как готовит моя бабушка, сказал Ушиджима тогда в ресторане неподалёку от кампуса. Тоору начал понимать почему.       Ушиджима вложил в руку Тоору сервировочную ложку. — Пожалуйста, обслужите себя, — сказал он. — Ваше высочество. — Ты шутишь, но меня и раньше называли королевскими титулами, знаешь ли, — он начал помогать другим раньше себя; он не привык к таким трапезам, но знал, как они должны проходить. — Оу?       Трудно было не усмехнуться. — Великий король, — сказал Тоору. — Великий король! — воскликнул отчим Ушиджимы. — Какой титул! — Что же сделал, чтобы заработать его? — спросила мать Ушиджимы, наклоняясь вперед.       Тоору улыбнулся и пожал плечами, как будто люди каждый день награждали его великими титулами. Возможно, так оно и было. — Просто волейбол, — беззаботно ответил он.       Ушиджима и его бабушка закончили с тарелками. Они сели, и Тоору тоже помог им с приборами и порциями. — Кто? — спросил Ушиджима. Только это: кто.       Невозможно было удержаться от улыбки. — Чиби-чан. Из Карасуно.       Если бы Тоору не смотрел, он бы, скорее всего, упустил, что выражение лица Ушиджимы поменялось на мгновение. Негодование? Или жажда реванша? Невозможно узнать, только если он не решит спросить об этом позже сам. — Карасуно, — сказала бабушка Ушиджимы, глянув на внука. — Посмотрим, как они проявят себя в этом году. — Мой неприятный кохай всё ещё в команде, — сказал Тоору. — Будет больно, как бы далеко они ни зашли.       Он внезапно поднял глаза, потрясённый — так он разговаривал со своими друзьями и с такими людьми, как Ушиджима, чьё мнение его не волновало. Это было не то, как он разговаривал с приятными незнакомцами, предлагающими ему еду, но когда он огляделся, все, казалось, были скорее удивлены, чем обижены. Он поймал взгляд Ушиджимы и не мог не почувствовать себя животным из зоопарка, за которым остро наблюдали, поэтому он полностью замолчал и принялся за еду после короткого «спасибо-за-еду».       Он сумел не позволить своей неспортивной стороне проявиться слишком сильно в течение оставшейся части обеда, став неизменно вежливым. Единственным человеком, которого он дразнил, была Акико, которая, казалось, любила внимание.       Когда ужин был закончен, Ушиджима встал и начал убирать посуду, но его мать осторожно схватила его за запястье и сказала: — Вакатоши, дорогой, мы уберём. Почему бы тебе не отвести своего друга наверх?       Тоору помотал головой: — Нет-нет, всё в порядке, я… — он пытался придумать себе оправдание. Потому что в его планах было уйти сразу же после ужина. Но он не мог придумать никакой лжи. Он не мог никак объяснить, почему ему ужасно некомфортно идти вместе с Ушиджимой на второй этаж. Мы не друзья, на самом деле, я чуть-чуть его ненавижу, но он влюбился в меня, и я не знаю, теперь мы неловкие знакомые, не казалось чем-то подходящим для разговора за обеденным столом семьи Ушиваки.       Ушиджима моргнул, недолго смотря на маму, а затем перевёл взгляд на Тоору: — Ойкава, — сказал он.       Тоору почувствовал, как его плечи медленно опускаются. Он внутренне вздохнул. — Показывай дорогу, — сказал он. Он постарался, чтобы в его голосе не прозвучало поражение.       На первом этаже дома он уже увидел кухню и гостиную. Второй этаж включал в себя коридор-холл и четыре закрытые двери. Тоору молча посчитал их у себя в голове. Спальни: Ушиджимы, его матери и отчима, Акико. Может, спальня его бабушки была на первом этаже? Ушиджима дошёл до двери слева в конце коридора, открыл её и отступил вбок, приглашая Тоору войти первым.       Тоору подошёл к двери и понял, что там оказалась ещё одна лестница. Чердак, подумал он. Он забыл, что здесь есть чердак. — Ива-чан знает, где я, — сказал Тоору, поднимаясь по крутой лестнице впереди Ушиджимы. — Если ты убьёшь меня, у тебя будут большие неприятности. — Если бы я хотел убить тебя, я б сделал это намного раньше.       Опять это странное чувство витающего в воздухе юмора. Тоору поднялся по лестнице и забрёл в комнату на чердаке, где было бы душно, если бы окна были закрыты. Здесь пахло деревом, из которого были сделаны стены, и не было никакого декора. Тоору задавался вопросом, перенёс ли Ушиджима свои личные вещи в школу или у него их вообще никогда не было. — Как он? — спросил Ушиджима. — Он? — Твой ас. Ива… — он постарался донести мысль жестом руки. — С ним всё в порядке. Ему нравится его новая школа. Мы были в-       Он остановился, его взгляд упал на блеск латуни рядом с окном. — Ты шутишь, — сказал он. — Я ничего не говорил, — сказал Ушиджима. — Нет, ты не говорил, — он быстро преодолел комнату, подойдя к окну. Рядом на треноге стоял старый медный телескоп. Тоору присел на корточки рядом с ним, чтобы рассмотреть его поближе. — Это потрясающе! — Оу, — негромко произнёс Ушиджима. — Тебе нравятся телескопы? — Нравятся ли мне телескопы, ещё спрашивает. Это твой?       Ушиджима встал сбоку позади него. — Раньше он принадлежал моему дедушке.       Тоору коснулся окуляра телескопа. Он слегка скрипнул, когда он передвинул его, и рука Ушиджимы появилась у основания треноги, чтобы поддержать телескоп. Тоору на мгновение встретился с ним взглядом, затем опустил руку. — О, извини, — сказал он.       Ушиджима медленно опустил руку. — Он довольно хрупкий, — сказал он.       Тоору почувствовал, как его губы скривились. — Просто для вида, да? — сказал он. Он почувствовал странное разочарование. На мгновение ему показалось, что он наконец нашёл что-то, кроме волейбола, о чём можно поговорить с Ушиджимой.       Ушиджима еще раз подтолкнул телескоп в сторону. — Пока я не починю его, — сказал он.       Этот намёк заставил Тоору снова оживиться. — Значит, ты пользовался им раньше?       Ушиджима кивнул. — С моим дедушкой.       Всё ещё было странно интимно говорить с Ушиджимой о его родственниках. Тоору понял, что они немного сблизились. Он быстро выпрямился и прочистил горло. Он начал бродить по комнате Ушиджимы, вглядываясь в некоторые книги в книжном шкафу — всё связано либо со спортом, либо со школой — и в стопку бумаг на его столе, включая ту проклятую папку, с которой всё и началось. Тоору взял папку и начал листать её. — Полагаю, было бы слишком ожидать, что ты можешь быть заинтересован астрономией. — Я сам пользовался телескопом и после того, как он умер, — сказал Ушиджима.       Тоору закрыл папку с хлопком: — О, да? И для чего же? Рассматривать тренировочные поля?       Ушиджима всё ещё сидел на корточках рядом с телескопом. Он смотрел на Ойкаву, не моргая. Наконец, он сказал: — Я знаю, что я неинтересный.       Тоору снова кольнуло чувство вины. Он положил папку обратно: — Это не то, что я имел в виду. — В любом случае, это правда, — сказал Ушиджима, поднявшись. — То же самое было и в старшей школе. Социализироваться никогда не было для меня просто. Я никогда не умел хорошо поддерживать разговоры с одноклассниками, — он снова посмотрел на Тоору. — Это качество, которому я завидую в тебе, Ойкава.       Тоору почувствовал, что его отбросило назад. Он и представить себе не мог, что Ушиджима может чему-то в нём позавидовать. — Ну да, — неловко начал он. — Есть такая вещь, как быть слишком популярным. — Пожалуй, — согласился Вакатоши.       Между ними повисла тишина. Тоору снова нервно прочистил горло и ещё раз быстрым взглядом обвёл его комнату. — На чердаке довольно холодно спать. — Это почти не имеет для меня значения, — сказал Ушиджима. Тоору боролся с желанием закатить глаза. — Хотя… — Ушиджима слегка наклонил голову. — Летом действительно становится немного теплее, — признался он. — Да, вероятно. — Ты интересуешься астрономией? — неожиданно спросил Ушиджима. — Так, поверхностно, — ответил Ойкава, вытянув стул из-за стола и присев на него. — Я был сильно погружён в астрономию, когда был ребёнком, но сейчас немного отвлёкся от этого. — Мне нравилось смотреть на звёзды с дедушкой, — сказал Ушиджима. — Мы наносили на карту движения планет и могли отметить ретроградность Марса, наблюдая за ним в течение некоторого времени.       Тоору хмыкнул. — Мой интерес был больше… — он почесал затылок, — менее научным, — сказал он. — Я хотел разыскать инопланетян.       Ушиджима отреагировал не сразу. Когда Тоору глянул на него, он заметил, что Вакатоши в задумчивости уложил ладонь на свой подбородок. — Довольно глупо, да? — сказал Ойкава. — Интригующе, — ответил Ушиджима. — Я рассматривал возможность внеземной жизни. Ты знаком с уравнением Дрейка? — Что это? — Вероятностный аргумент, предназначенный для определения возможности существования разумных цивилизаций в галактике, основанный на ряде переменных.       Тоору прикрыл ухмылку указательным пальцем. — Это самая крутая реакция Ушиваки на слова об инопланетянах, которую я мог себе представить. — Этот аргумент был создан американским астрономом в 1961 году. — Это не то, ах… — Тоору заёрзал на стуле. — Держу пари, с тобой приятно смотреть фильмы о вторжении инопланетян. — Фильмы о вторжении инопланетян — это человеческая попытка предсказать возможные последствия ситуации, которая может однажды возникнуть; я, конечно, не могу осуждать их за легкомыслие. — Знаешь, их задача — быть весёлыми. — Ах. Хорошо. Они забавные.       Наступила тишина, и Тоору вспомнил шок от того, что Ушиджима ответил на его разочарование. Я знаю, что я неинтересен. Стало ли настроение Тоору более проницаемым для Ушиджимы? Или он всегда знал, когда Тоору делал пренебрежительные замечания? Нет, ему просто нравился Тоору. Он никогда не умел читать его мысли. — Телескоп всё ещё работает, — сказал Ушиджима. — Что? — У него слегка смещён фокус, но если его осторожно держать, вполне возможно воспользоваться телескопом.       Тоору обдумал неожиданно полученную информацию. — Ты хочешь, чтобы я проверил? — Если ты желаешь. Ещё слишком светло для звёзд, но можно увидеть луну сквозь деревья.       Тоору заметил сменившееся выражение лица Ушиджимы; оно было почти взбудораженным. Тоору задался вопросом, доводилось ли Ушиджиме когда-либо делиться чем-то подобным с кем-то ещё раньше. По крайней мере, с кем-то, с кем он не был связан. — Ах, конечно.       Тоору снова присел рядом с окуляром телескопа. Он заглянул внутрь и обнаружил, что обзор загораживает черный круг. — Ничего не вижу, — сказал он. — Вот, — ответил Ушиджима, на удивление близко. Тоору почувствовал, как тот устроился рядом с ним, так близко, что он мог чувствовать тепло его тела. Ойкава скорее почувствовал, чем услышал, как Ушиджима возится с настройками телескопа. — Скажи мне, когда фокус будет оптимальным, — сказал Ушиджима.       Внезапно луна попала в фокус, а затем снова покинула его. — Подожди! — сказал Тоору. — Чуть-чуть назад! — Вот так? — Ещё немного. Да, вот так! Так хорошо.       Телескоп был не очень высокого качества, но Тоору всё равно смог увидеть тёмные моря поверхности Луны, яркую поверхность между ними. — Вот оно, — сказал он. — Теперь вижу. — Это интересно, — сказал Ушиджима рядом с его головой, — видеть то, с чем сталкиваешься каждый день, но на более высокой точности. — Д-да… — Тоору ощутил, как у него ёкнуло сердце. Странно, подумал он. Он с болью осознавал, как близко находится Ушиджима. Вакатоши не пользовался одеколоном, но Тоору чувствовал чистый аромат его одежды, запах его дезодоранта. Странно, странно, странно. — Это, ам, здорово, — сказал Тоору. Он отстранился от телескопа, чувствуя себя странно и неуютно.       Ушиджима всё ещё был неприятно близко. Наружный свет настолько померк, что его лицо было сильно затенено, что заставляло его черты выделяться на резком контрасте. Острые скулы под тёмными глазами, которые горели, как угольки в тусклом свете, тонкогубый рот под длинным носом.       Чёрт возьми, подумал Ойкава.       Ушиджима не говорил. Его взгляд был прикован к Ойкаве. Медленно, сначала незаметно, он начал наклоняться вперёд.       Тоору застыл в шоке. Этого не происходило — весь вечер был странным, но приятным, их разговор в спальне был даже здоровским на каком-то странном уровне, но это… это…       Ушиджима продолжал приближаться к нему. Тоору откинулся назад и ударил по столу позади себя. — Не надо, — тихо сказал он слабым и нервным голосом.       Ушиджима протянул руку за его спину и включил лампу на столе. Свет залил чердак и рассеял потусторонность обстановки — внезапно это снова была просто спальня, и они сидели вместе на полу рядом с телескопом.       Сердце Тоору колотилось со скоростью мили в минуту. — Что это было? — спросил Ушиджима, снова отодвигаясь. — Ничего, — ответил Тоору. — Ничего особенного, — ему было жарко и холодно, тошно и глупо. В тот момент он был уверен, что Ушиджима собирается поцеловать его. Но это было не в его характере, не так ли? Ушиджима знал о неприязни Тоору, и он сделал себя более приятным — и менее присутствующим — с тех пор, как узнал об этом. Этот визит домой был случайностью, спонтанным событием. Может быть, попытка достичь чего-то похожего на дружбу между ними, что было разумно для команды. Тоору глубоко вздохнул. — На луне нет инопланетян, — выдохнул Тоору. — Как я увидел. — Они должны быть довольно большими, чтобы разглядеть их в телескоп, — голос Ушиджимы звучал нормально, но в его лице было что-то ищущее. Тоору видел, как он пытается понять, что же он упустил. Он был рад, что ответ не был ясен — пока. Возможно, Ушиджима поймёт это позже и вспомнит, как Тоору отшатнулся от него.       Ветерок из окна холодил раскрасневшуюся кожу Тоору, подстёгивая его. Он встал. — Мне пора идти.       Ушиджима поднялся на ноги, что само по себе казалось устрашающим жестом в тесном пространстве, и кивнул.       На лестнице Тоору заколебался. — В чём дело? — спросил Ушиджима. — Твоя старая команда, — сказал Тоору, потому что не мог сказать «Шираторизава». — Ты с ними хорошо ладил. Они восхищались тобой.       Ушиджима выглядел смущённым. — Их успех зависел от моего. Тренер создавал команду с учетом этого. — Ты хочешь сказать, что это было что-то из ряда вон выходящее? — В некотором роде. — Хм, — сказал Тоору, не став больше ничего уточнять. Он шёл вниз по ступенькам, думая о ценности Ушиджимы как товарища по команде. Дело было не только в том, что он был хорош, или в том, что стратегия Шираторизавы была сосредоточена на нем; в Ушиджиме была устойчивость, которая выходила за рамки волейбола. Тоору был уверен, что бывшие товарищи по команде Ушиджимы были привязаны к нему больше, чем он думал, и по странному повороту судьбы это действительно обрадовало Тоору. Он не хотел чувствовать себя ответственным за чьё-либо счастье, не говоря уже о счастье Ушиджимы. — Готов идти? — спросил отчим Ушиджимы, увидев их, и Тоору кивнул. Он со всеми попрощался, а затем они загрузили велосипед в машину и выехали из этого странного маленького местечка. Ушиджима настоял, чтобы Тоору сел впереди. —Так что же заставило тебя стать… э-э… игроком, который отдаёт пасы? — спросил отчим Ушиджимы. — Сеттером, — раздался сзади тихий голос Ушиджимы. — Мне нравится быть в центре внимания, — сказал Тоору. — Естественно.       Отчим Ушиджимы удивленно рассмеялся. — Он шутит, — сказал Ушиджима. — Я шучу? — Да.       Тоору фыркнул от смеха. — Отлично. Всё дело в контроле. Я не люблю оставлять решения, которые влияют на меня, другим людям. — Ты помешан на контроле, — сказал отчим Ушиджимы. — Определённо. — Хм, — сказал отчим. — Полагаю, у вас двоих есть кое-что общее.       Тоору язвительно улыбнулся, осознавая, что эти слова правдивы. Вакатоши тоже любил контролировать площадку, хоть их методы и различались. Кроме того, он всегда пытался направлять выбор Тоору — будь то школа, в которую он ходил, или то, что он ел на ужин. — Но в отличие от меня, Ушивака-чан должен полагаться на своего сеттера, — сказал Тоору, взглянув на Ушиджиму на заднем сиденье. — Хреново быть на его месте. — Я справляюсь, — сказал Ушиджима, и разговор пошёл дальше.       Тоору обрадовался, когда они подъехали к его дому, и помог достать свой велосипед из машины с большим облегчением. Он был жив. Ничего ужасного не случилось. Ему было достаточно хорошо, и сейчас — он надеялся — все его долги были оплачены. Он был доволен двум неделям свободы перед тренировочным лагерем; ему просто необходимо это время, свободное от постоянного присутствия Ушиджимы, чтобы вернуться в свою прежнюю норму. — Спасибо, что зашёл, — сказал Ушиджима. Иномото-сан вернулся в машину. — Я не знаю, почему ты хотел именно моего визита, но всегда пожалуйста, — Тоору не терпелось плюхнуться лицом на диван в гостиной. — Спасибо, что пригласил меня. И не сказал своей семье, что я ужасно вёл себя с тобой. — Это было взаимно, — сказал Ушиджима, не упоминая тот факт, что плохое поведение Тоору проистекало из намерения, а его собственное — из невежества. Возможно, для него это не имело значения. — Может быть, — сказал Тоору. Затем с неподдельной жизнерадостностью. — Пока! Увидимся в лагере.       Ушиджима помахал ему, и на этом всё закончилось.       Тоору дошёл до своей двери измученный. — Тоору! — донёсся голос Такеру. Ойкава внутренне поморщился. Такеру выскочил из-за угла и остановился на краю коридора в носках, почти дрожа от волнения. — Чего ты хочешь? — проныл Тоору. — Разве сейчас ты не должен спать? — Мама сказала, что я могу не засыпать, чтобы спросить тебя о доме Ушиваки! — Твоя мама любит меня пытать. — Правда ли, что у него сотня трофеев?       Тоору не видел ни одного, что стоял бы у Ушиджимы дома: — Откуда мне знать? — Каким был ужин?       Тоору вздохнул и выскользнул из своей обуви. Он шагнул, подошёл к краю коридора и обнял Такеру за плечи. — Такеру, — сказал он, направляясь с ним в гостиную, — некоторые тайны лучше оставить без ответа…       В течение оставшихся недель отпуска Тоору обнаружил, что его время было чудесно, блаженно свободным от Ушиджимы, за исключением открытки, которая пришла через два дня после обеда, в которой было написано «Спасибо за удовольствие от твоего общества», твердой рукой Ушиджимы. Тоору захотелось отправить ответную открытку: «Спасибо за гостеприимство.» В открытку он вставил блестящую розовую заколку для волос; он надеялся, что Ушиджима достаточно проницателен, чтобы понять, что подарок был для Акико.       Хотя, мысль о том, что Ушиджима закалывает свою чёлку маленькой блестящей заколкой для волос… Тоору признался сам себе, что получал огромное удовольствие от мысленного образа, который он представил.       Две недели прошли быстро; он проводил время с семьёй, ходил в кино с друзьями, даже пару раз побывал на пляже. Не успел он опомниться, как уже собирал чемодан в тренировочный лагерь.       Ушиджима ждал его на железнодорожной платформе.       Тоору заметил его издалека. Он читал книгу, отчего не заметил, как Тоору подошёл, что дало тому возможность понаблюдать. Тоору отметил, как волосы Вакатоши спадали ему на глаза — неужели они были такими же длинными за ужином? Он подметил простоту в его одежде, обычные, но хорошо сидящие шорты цвета хаки, однотонное поло. Сидя на одинокой скамейке на маленькой платформе, Тоору рассмотрел ноги Ушиджимы между подолом его шорт и манжетами носков.       Тоору помнил, как его лицо выглядело в тёмной спальне, как оно заполнило зрение, когда Ушиджима к нему наклонился. Его завтрак чуть не вышел из желудка, но по правде это не было сродни отвращению.       Он засунул это чувство в себя куда подальше и натянул свою самую лучшую улыбку, а затем направился к Вакатоши. — Ушивака-чан! — сказал он ритмичным голосом. — Я думал, ты будешь в поезде уже на рассвете.       Ушиджима поднял голову и прикрыл книгу. — Автобус не покидает кампус до четырёх дня, — сказал он. — Было бы излишне приезжать так рано. — Конечно, — ответил Тоору. — Как глупо с моей стороны.       Ушиджима откинулся назад и, казалось, улыбнулся небу. — Я полагаю, ты принимаешь желаемое за действительное.       Тоору моргнул. Отношения между ними действительно смягчились, если Ушиджима мог шутить по этому поводу — и с каких это пор он так легко улыбается?       Молчание затянулось. Тоору поймал украдкой взгляды Ушиджимы и наклонил голову. — Ты… носишь очки.       Тоору поднёс руку к лицу. Он носил очки на случай, если будет спать в поезде; ему не нравилось липкое ощущение линз, когда он спал с ними. — Да, да. Единственный недостаток в моём идеальном генетическом коде: плохое зрение.       Снова появилась легкая улыбка, и Тоору подумал, не перевернулся ли сегодня день с ног на голову. — Когда ты говоришь такие вещи, ты ожидаешь, что люди не согласятся? — спросил Ушиджима. — Такие вещи, как что? — Твой идеальный генетический код. Каждый раз, когда ты делаешь тщетное заявление, ты, кажется, останавливаешься. Как будто ты ждёшь, что я не соглашусь.       Тоору затих — а затем рассмеялся. Он делал паузы после этих заявлений? Серьёзно? — Я ожидаю, что Ива-чан ударит меня. Или накричит. Хах, я не знал, что я так делаю. — То, что он ударил тебя — это хорошо?       Тоору усмехнулся. — Это значит, что он, по крайней мере, обращает внимание. Ах.       Звуки поезда приближались с течением дальнейшего разговора. Ушиджима встал у края платформы, готовясь к прибытию поезда. Тоору глубоко вдохнул: его беззаботные, свободные от Ушиваки летние дни подошли к концу, не с грохотом, а со звуком открывающихся дверей поезда.       Они зашли в вагон. Ушиджима сел первым, и Тоору обдумал вариант, что он пройдёт мимо него и сядет в другом месте. Он был совершенно уверен, что это не оскорбило бы Ушиджиму; месяцем раньше этого даже можно было ожидать. Но у него было отчетливое впечатление, что теперь такой поступок будет значить больше, учитывая, как сложилась их — осмелится ли он признать это? — дружба. — Подвинься, пожалуйста, — настоял он.       Ушиджима послушно уселся покомпактнее, освобождая место, и Тоору устроился возле него. Он моментально вынул свой телефон и включил головоломку. Он был не готов к многочасовому разговору с Ушиджимой, и тот не сделал никаких комментариев и не пожаловался. Краем глаза Тоору уследил, как Ушиджима достаёт книгу и снова принимается читать. Он мельком взглянул на часть заголовка — «Промежуточный ход и» — всё, что он мог увидеть. Он тряхнул головой, прежде чем вернуться к своей игре. Поездка прошла без происшествий, каждое соединение на рельсах было плавным, а компания сносно сдержанной. Они расстались в кампусе, чтобы дождаться автобуса команды в четыре.       Часом позднее, когда они ждали автобус с командой, напряжение между ними сошло на нет. Каким-то образом мир между ним и Ушиджимой также ослабил скрытое напряжение в команде. Тоору задался вопросом, была ли дружба с Ушиджимой важным шагом для самой команды, а не для людей, пострадавших от неё. Он позволил себе на мгновение почувствовать себя мучеником в своей доброте. «Я сделал это для команды», — скажет он в автобиографии в главе, описывающей, как он отпустил свою обиду на Ушиджиму. Иваизуми определённо ударил бы его за это.       Автобус прибыл в дымке бензиновых паров, усугублённой влажной, жаркой погодой. — Все на борт, — сказал главный тренер. Мальчик рядом с Тоору — Санада, ещё один первокурсник — толкнул его локтём. — Посиди со мной, пожалуйста. Мне нужен девичий совет. — А? Верный вассал нуждается в помощи великого Ойкавы?       Канада ударил его по плечу. — Выкладывай сразу всё; какие ещё комплименты ты хотел бы себе отвесить?       Тоору сделал вид, что задумался.       Их прервал третьегодка: — Ты уверен, что хочешь девичий совет от парня, у которого нет девушки?       Другой третьегодка простонал: — Окей, Шинго. Мы знаем, что у тебя есть девушка. Ты говоришь об этом каждую минуту.       Шинго ухмыльнулся. — Я хочу совет от парня, который вечно оказывается в окружении пяти и более девочек, стоит мне завидеть его на улице, — сказал Санада. — Нет, серьёзно, как ты это делаешь? — Ты собираешься открыть свой фанклуб, или тебе нужен совет, что сказать определённой девушке? — спросил Тоору. Он не мог толком раздать советов о подобных вещах; фанклубы формировались сами собой без какого-либо влияния Ойкавы, и ему никогда не везло на свидания, но он знал, как разговаривать с людьми, чтобы они чувствовали себя хорошо. То, что он не часто использовал это знание, было сознательным решением. У него не было ни времени, ни сил, ни желания заставлять людей думать, что он хороший парень. — Ну, в идеале и то, и другое, — задумчиво произнёс Санада. Шишковатый череп под его неудачной стрижкой сделал бы фанклуб маловероятным, но Тоору оценил его оптимизм. Они забрались в автобус, и Тоору приготовился в течение часа или двух давать мудрые советы, которые действительно должны быть преисполнены здравым смыслом. Ушиджима устроился рядом с другом, и у Тоору сложилось отчётливое впечатление, что он намеревался подслушивать.       Слушай, сколько хочешь, вдруг самодовольно подумал Тоору. Его забавляло думать о себе как о некоем источнике знаний, когда все его советы были так очевидны: например, спросить её о её интересах и найти общий язык. Он провёл занимательные полчаса, советуя и поддразнивая Санаду, пока не заговорил товарищ по команде, который отныне будет мёртв для Тоору. — Эй, Ушиджима, у тебя тоже много девушек. Что ты делаешь для этого?       Тоору замер. Неужели людям всегда приходится разрушать хорошие вещи? — У меня нет совета, — коротко сказал Ушиджима, заставив Тоору подавиться смехом. — Я ничего не делаю, чтобы привлечь девушек, которые со мной разговаривают.       Кто-то застонал. — Это всё, не так ли? Если ты уже не очень красив или умён, или популярен, ни один из советов не имеет значения.       Тоору откинулся на спинку сиденья, глядя вперёд. Очень симпатичный. Ушиджима? Разве его главная привлекательность не в том, насколько он крупный? Он должен быть более выразительным, чтобы считаться красивым, подумал Тоору — и вспомнил непрошеные улыбки на вокзале тем утром.       Дерьмо. Неужели Тоору сделал Ушиджиму более привлекательным, заставив его расслабиться? Может ли он претендовать на то, что это действительно так? Это была ужасная мысль, независимо от перемирия-или дружбы-между ними. — Ойкава. Эй. Земля вызывает Ойкаву.       Тоору моргнул. Он понял, что его товарищи по команде уставились на него, включая Ушиджиму. -Э, чего? — он потер затылок. — Извините, я думал обо всех этих хорошеньких девушках, которые ждут меня в кампусе, — сказал он сладким, как сироп, голосом. — А-а-а! — Ага, уже.       Тоору засмеялся через недовольные стоны вокруг себя. Успокоившись, он открыл глаза и обнаружил, что Ушиджима всё ещё смотрит на него с непроницаемым выражением. Ни намёка на улыбки, которые раньше дразнили его лицо. — Ойкава, ты не можешь забрать всех поклонниц себе, — настаивал Санада рядом с ним. — Перестань жадничать.       Пока его товарищи по команде болтали вокруг него, Тоору случайно заглянул глубже в автобус и заметил, что Исея спокойно наблюдает за происходящим издалека. Это потрясло его, как холодная вода — если Исея заметил чувства Ушиджимы, заметил ли кто-нибудь ещё в команде? Но нет, никто, казалось, не заметил, или они знали, что лучше не говорить; если они это сделали — всё в порядке, сказал себе Тоору. Всё будет хорошо.       Позже тем же вечером он хотел ударить себя в лицо за то, что осмелился так подумать. Это было не очень хорошо. Это была полная противоположность хорошему.       Автобус подъехал к лагерю около семи. Они немедленно прошаркали в столовую, откуда разошлись ближе к девяти. Тренировка должна была последовать за завтраком, который должен был быть подан в половине шестого утра. Всем было настоятельно рекомендовано принять ванну и вскоре после этого лечь спать. Уже измученный долгим днём путешествия, Тоору был более чем счастлив последовать этому совету.       Однако — за последние дни в его жизни случалось много «однако» — кое-что произошло в душевой, прежде чем он успел добраться до футона, что не давало спать ему до поздней ночи, несмотря на усталость. Он винил своих одноклубников из-за того случая в автобусе — он не мог точно вспомнить, кто это сказал, и это было очень хорошо, так как он присоединился к Списку Мёртвых-Для-Ойкавы-Тоору — за то, что вложил эту идею в его голову.       Симпатичный. Нет, просто симпатичный. Он сказал, что Ушиджима был действительно очень симпатичным. Он зашёл так далеко, что даже сравнил привлекательность Ушиджимы с привлекательностью Тоору, подразумевая, что они в равной степени интересовали дам. На самом деле, это было оскорбительно. После того времени, что они провели вместе, Тоору неохотно признавал, что у Ушиджимы было определённое. очарование. Если это можно было так назвать. Но был ли он красивым?       Не то чтобы Тоору планировал подглядывать, когда они были в ванной. Это не было преднамеренно. Но он уже отмокал в ванне, когда вошёл Ушиджима, и было слишком легко незаметно оглянуться под видом того, чтобы спуститься ниже в воду. Только для того, чтобы уладить дело, сказал он себе.       Высокий. Ушиджима был очень высоким. Когда его не окружали товарищи по команде, Тоору часто был самым высоким человеком в комнате, но в этом отношении Ушиджима опережал его. Он также был шире, чем Тоору, с размахом плеч, который был вдвое шире, чем у самого Тоору. Его мускулы придавали ему потрясающее телосложение, но Тоору не часто видел это; Ушиджима почти всегда носил одежду, которая полностью оставляла простор воображению.       Вот так, почти всё было выставлено на всеобщее обозрение. Грудь Ушиджимы была идеально гладкой; его грудная клетка была загорелой, без пятен или веснушек. Его плечи напомнили Тоору хребты, которые он пересёк, чтобы посетить дом Ушиджимы, гладкие мышцы на его руках были соединены вместе, словно мастером-скульптором. На конце его рук были крепкие и сильные запястья, достаточно толстые — а затем руки. Его руки, вероятно, могли бы оправдать двадцать минут любования. Его пальцы были длинными, но не тонкими, как у Тоору. Тоору переплёл свои собственные пальцы под водой. Ему было интересно, есть ли у Ушиджимы мозоли, как у него, — будут ли его руки грубыми наощупь. И его ноги — Тоору вдруг понял, что он наполовину разглядывал эти ноги ещё тогда на железнодорожной платформе, но теперь он отчётливее видел выпуклость его икр, рельефы бёдер под краем полотенца, обёрнутого вокруг талии. Над полотенцем виднелся его плоский живот, резко очерченный пресс с выемкой пупка под ним, а ниже — тёмная полоска волос, которая исчезала из виду за махровым полотенцем.       Тоору почувствовал, как по спине пробежала дрожь, несмотря на жару воды в ванной. Ладно, подумал он, в то время как его желудок вытворял сальто под диафрагмой. Значит, он симпатичный. Даже более чем симпатичный. Он не мог не признать, что Ушиджима был великолепен.       Пришла мысль — непрошеная, нежеланная, неожиданная, — но всё равно пришла. У тебя могло бы быть это — сказал голос. Он мог бы быть твоим.       Тоору полностью погрузился в воду, закрыв глаза. Мир ушёл во тьму и звук его собственного сердцебиения.       Чего он хотел? В автобусе он шутил о девушках, ожидающих его в кампусе. Ему нравились девушки. Ему нравилось, что те, кого он знал, всегда хорошо пахли, и что они всегда делали интересные и необычные причёски. Тем не менее, при всей его высокой оценке хорошей гигиены и хорошего ухода, его интерес можно было описать одним словом: мягкий.       Внезапная мысль о крупных руках на его теле, по обе стороны грудной клетки, лишила его последнего вздоха; он быстро вынырнул, чтобы сделать ещё один, всплеснув руками и привлекая внимание двух других людей в ванной.       Одним из них был Санада. — Ты пытаешься утопиться? — Мм. Хороший способ уйти с тренировки в пять тридцать.       Если его мысли продолжат идти в том же духе, возможно, он будет стараться сильнее. Он отвернулся, когда к ним присоединился Ушиджима, радуясь, что жар ванны сделал красноту его лица естественной и понятной. Он был слишком уверен в своей наготе, и, что ещё хуже, мысль о том, что Ушиджима прикоснётся к нему, всё ещё расцветала в фантазии в глубине его сознания.       Желать, чтобы к нему прикасался Ушиджима — было нелепо, не так ли? Позволить Ушиджиме прикоснуться к себе было бы равносильно тому, чтобы позволить ему победить. Наслаждаться этим означало бы проиграть.       Верно? — Ты действительно не любишь рано вставать, да? — спросил Санада. — Не думаю, что когда-либо видел тебя таким угрюмым.       Тоору откинул голову назад. — Прекрасному человеку очень важен прекрасный сон, — и смириться с сексуальными чувствами, которые он может испытывать к парню, которого он всё ещё хочет превзойти.       Тоору снова бросил взгляд на Ушиджиму. Он выглядел совершенно довольным, как обычно, на его резких чертах не было ни тени напряжения. Ничто не указывало на то, что он нервничал из-за того, что делил ванну с человеком, которому признался в любви всего пару месяцев назад.       Тоору мотнул головой. Он был уставшим, рассуждал он рационально. После ванны у него закружилась голова. Он был смущён той ночью в доме Ушиджимы, когда почувствовал, что Ушиджима может поцеловать его. Тогда он этого не хотел. Он не хотел этого и сейчас, не так ли?       Его дискомфорт усилился. Он снова вспомнил лицо Ушиджимы прямо перед собой, его запах и тепло в тесном помещении. Он снова почувствовал озноб, и по его рукам побежали мурашки. — Что ж, я оставлю вас, стариков, наедине с этим всем, — резко сказал он. — Я иду спать. — Старики- — Ойкава, ты старше меня на шесть месяцев. — Возраст в уме, разве ты не знаешь, — сказал Тоору, подмигнув. — Например, Ушивака здесь… — Ушиджима поднял глаза, и сердце Тоору бешено заколотилось. Он проигнорировал это и продолжил. — Ушивака, вероятно, самый взрослый человек, которого я знаю. — Это правда, — согласился Санада. — Он определённо не молодой человек.       Ушиджима склонил голову. — Эта дискуссия нелогична, — сказал он. — Сегодня мне восемнадцать. Завтра мне исполнится девятнадцать.       Тоору остановился, моргая, переваривая эту информацию. — У тебя завтра день рождения? — спросил Санада. — В лагере? Это отстой! — Это ничего не значит. Это будет всё ещё мой день рождения, вне зависимости от локации. — Да, но… — Я иду спать, — тихо сказал Тоору. — Спокойной Ночи, — он вышел из ванны, едва слыша, как остальные пожелали ему спокойной ночи в ответ. — Добрых снов, Ойкава, — прогрохотал над другими голосами голос Ушиджимы. Тоору мог поклясться, что почувствовал, как это отозвалось в его груди. Он поспешно схватил полотенце, чтобы прикрыться.       Он вытирал свои волосы, спускаясь к холлу и идя в сторону комнаты, где был расстелен его футон. Все первогодки были вместе, что означало, что и Ушиджима будет в той же комнате. Будет ли с утра у Ушиваки после-сонная причёска? Тоору было интересно. Он снова встряхнул головой. Это было до глупого смешно. Он свернул в конец коридора, направляясь к торговым автоматам, а не к кроватям. Имбирная соба должна была привести его сознание в порядок и успокоить желудок. Затем он уснёт и всё будет замечательно.       Хотя… когда он проснется, будет день рождения Ушиджимы, и если Тоору захочет поиздеваться над ним за то, что он хорошо выглядел голым, это будет неоправданно и подло. Ты не можешь изводить человека в его день рождения. Боже, осознание Тоору пришло в самый неподходящий момент. Наихудший. Он выпил содовую слишком быстро, чтобы наказать себя, наслаждаясь неприятным покалыванием в носу.       Так тебе и надо, сказал он своему предательскому телу. Он выбросил опустевшую банку в мусорное ведро и вернулся в спальню, забираясь в футон и крепко зажмуривая глаза. Если бы он был дома, он бы улёгся на спину и долго-долго пялил в потолок, но здесь же он развернулся набок, желая притвориться спящим, или, по крайней мере, засыпающим. Он не хотел с кем-либо говорить.       Ушиджима больше не был его соперником. Была затяжная обида, потому что Тоору не был способен отпустить, его тело восстало против прощения и забвения — но эта обида больше не имела смысла. В этом старом гневе не было смысла, не тогда, когда Ушиджима отступил от драки.       А отступил ли он? Если бы Тоору организовал какое-то противостояние, сказал бы Ушиджима «нет»?       Мозговой штурм о возможных способах конкурировать с Ушиджимой некоторое время поддерживал разум Тоору активным. Это расслабило его, это старое соперничество, и, возможно, это расслабление позволило ему подумать о том, что может лежать за пределами этого теоретического противостояния — потому что суть конфликта заключалась в его решении, не так ли? И как он хотел, чтобы это решение выглядело?       Он перевернулся, живот скрутило. Никто здесь не мог прочитать его мысли; он был вправе обдумывать такие вещи наедине с собой, в тайне. Тело Ушиджимы было… красивым. Легко было представить, что было бы с Тоору, если бы из своих фантазий он просто выкинул их личности, то, кем они были. Это было бы ошеломляюще, опьяняюще. Это сильное тело…       Шаги поблизости прервали его полёт фантазий, и Ойкава заставил себя расслабиться. — Он уже спит? — спросил Санада громким голосом. — Не кричи, — Ушиджима был тихим.       Тоору не ответил, но мысленно закатил глаза от его внимания, которое проявил Ушиджима, как раз тогда, когда Тоору этого не хотел. «Я понял, Ушивака-чан, — подумал он. Ты хороший человек. Хорошо-хорошо. Теперь ты можешь перестать болтать об этом». К сожалению, Тоору подозревал, что быть хорошим, прямолинейным человеком — это не какое-то действие, а его сущность. Может быть, однажды это перестанет его бесить.       Однажды.       На следующий день Тоору встал рано, чтобы попросить тренера не ставить его и Ушиджиму в одну тренировочную команду, сказав, что у них вошло в привычку играть вместе, и в результате команда теряет некоторую силу. Тренер Ямамура согласился и поблагодарил Тоору за его проницательность, которая заставила его почувствовать себя немного неловко из-за того, что в сердце у него были только его собственные интересы.       Эти интересы, конечно, состояли в том, чтобы провести день, соревнуясь с Ушиджимой, побеждая и больше не чувствуя, что все пути ведут к тому, что он проиграл. Первой победой в этот день было то, что он стал добрым человеком, и это проявилось в том, что Тоору, посетив торговый автомат на обратном пути после разговора с тренером, взял одну упаковку клубничного молока, прежде чем направиться к футону Ушиджимы.       Как оказалось, волосы Ушиджимы с утра правда были в забавном беспорядке: его челка непривычно торчала. Но Тоору не увидел той утренней слабости, которую хотел бы увидеть. Тоору присел на корточки рядом с футоном Вакатоши и ткнул его в лоб холодным пакетом клубничного молока. — С днём рождения, — сказал Тоору. Ушиджима без слов взял молоко, и Тоору поднялся на ноги. — Что? — голос Ушиджимы прозвучал сипло. — С днём рождения, — повторил Тоору, чтобы он понял. — Я бы тебе что-нибудь принес, если бы знал, но… Ну, может, и не стал бы. Мы никогда этого не узнаем. Пока!       Он ушёл, чувствуя себя довольным. Окей, быть хорошим человеком: сделано. Одна победа. Начало дня было хорошим, но ошеломлённое лицо Ушиджимы сделало его ещё лучше. К их первому перерыву Тоору чувствовал себя бодро, следя за счетом, когда его команда и команда Ушиджимы соревновались друг с другом. Счёт семь против шести в пользу Тоору — и затем последовали измерения личных рекордов. У Тоору было более быстрое личное время на спринтах, и он самодовольно улыбался, когда они выстроились в очередь, чтобы проверить досягаемость. Он скорее почувствовал, чем увидел, как Ушиджима построился позади него. — Мы соревнуемся? — спросил Ушиджима низким голосом, и Тоору обернулся, чтобы посмотреть на него. — Да, — Тоору подпрыгивал на носках, всё ещё довольный собой за то, что вообще придумал этот план. — Во время соревнований считается вежливым сообщать участникам о начале гонки. — Когда это я был вежлив?       Ушиджима слегка улыбнулся. — Ты способен на это. Я полагаю, что главное — это склонность. — Чего мне и не хватает, — сказал Тоору. — Обычно. — В этом есть своя доля привлекательности.       Тоору моргнул. Это был комплимент? Он надеялся, что нет. — Я не собираюсь поддаваться тебе. — Мне бы этого и не хотелось. Как у меня успехи? — Ты проигрываешь. — Ах. И за что мы соревнуемся?       Тоору не знал ответа на этот вопрос. Честь? Личное удовлетворение? Если Ушиджима победит, будет ли Тоору более неохотно исследовать чувства, которые так выбили его из колеи прошлой ночью? Рассеется ли это жизнерадостное настроение и превратится ли оно обратно в старую обиду?       Он ведь не был таким мелочным, правда? — Не имеет значения, — сказал Тоору. — Я планирую победить.       Взгляд Ушиджимы был осмысленным, пытающимся что-то понять, сопоставить. Это было бесполезное усилие. Если Тоору не мог понять собственных чувств, то Ушиджима его и подавно. Казалось, Ушиджима пришёл к тому же выводу. — Я не собираюсь быть проигравшим, — наконец он сказал. — Тебе стоит пересмотреть свой план. — Увидим.       Как и ожидал Тоору, уровень игры Ушиджимы практически не изменился, как только он узнал об их продолжающемся соревновании. Просто не в обычае Ушиджимы было давать на тренировках меньше, чем он мог. Он занимался всем с той же целеустремленной решимостью достичь совершенства — всё меньшее было бы предательством его натуры.       К полудню Тоору пришёл в себя, уже чувствуя, что недели, которые он провёл в отпуске, будто бы и не случались; он всегда был на этом корте, с этой командой. Он всегда прижимал волейбольный мяч к кончикам пальцев; он всегда смотрел на Ушиджиму с другой стороны сетки. Это была игра, которую он помнил. Это было то место, где он должен был быть.       Они не разговаривали за обедом, что усилило ощущение их разлуки — к тому времени, когда они снова вернулись к тренировке, Тоору почти почувствовал, что вселенная возвращается в своё законное положение. Подсчёт продолжался. Десять побед Ушиджиме, девять — Тоору. Двенадцать для Тоору и одиннадцать для Ушиджимы. Тринадцать. Пятнадцать. Восемнадцать. Двадцать.       Солнце висело низко в небе, когда их тренеры, наконец, объявили тренировку на день. Тоору так устал, что его затошнило. Ноги у него были как резиновые, руки дрожали от напряжения. У него болела шея, болела спина, и он был так голоден, что ему казалось, будто его желудок пытается переварить его печень — но окончательный счёт их соревнования был двадцать два к двадцати одному в его пользу. Он победил.       Он отыскал Ушиджиму, стоявшего в стороне от корта с полотенцем на плечах, пока тот пил из бутылки с водой. Тоору заметил, что он сильно вспотел, что в его осанке чувствовалась небольшая, но ощутимая усталость. Он открыл рот, готовый похвастаться, готовый злорадствовать по поводу своей победы, но тут Ушиджима повернулся к нему и заговорил первым. — Спасибо за день, Ойкава, — сказал он.       И вот так, Тоору почувствовал, как иллюзия была разрушена. Они не были соперниками. Они не были врагами. Они были в одной команде, и из-за этого он играл лучше всех.       Тоору закрыл рот. Он на мгновение задумался, прежде чем спросить: — Что значит «спасибо»? — Я не очень верю в особенные дни. Люди должны стремиться к тому, чтобы каждый день был личным рекордом. Но… сегодня я бы предпочёл отпраздновать это событие, если бы у меня был выбор.       Его день рождения. Ушиджима подумал, что соревнование было его праздничным подарком, а не продолжающимся личностным кризисом Ойкавы. Это заставило Тоору посмеяться. Он подумал о том, чтобы разочаровать его, сморщить нос и возразить, что соревнование было вовсе не ради Ушиджимы, и он не должен быть таким самонадеянным — но Тоору нравилась мысль о том, что его считают таким проницательным. Он снова самодовольно взмахнул рукой. — И всё это за один рабочий день.       И снова Ушиджима выглядел так, будто хотел бы разгадать его, и Тоору радовался тому, что он не сможет этого сделать. Это каким-то образом заставляло его чувствовать себя в безопасности — он знал, что у него всё ещё могут быть свои секреты — даже когда что-то внутри него продолжало смягчаться по отношению к тому, кого он когда-то ненавидел.       Тоору был таким уставшим, что едва был способен прожевать ужин, а потом он с большим риском утонуть принял ванную и кое-как дополз до футона.       Он уснул в ту же минуту.       Лагерная жизнь текла в том же направлении в течение всей недели, хотя Тоору больше не пытался абсолютно превзойти Ушиджиму в чём бы то ни было. Он сознавал, что между ними возникло напряжение: продолжение того дня соревнований. Теперь это было даже тогда, когда они снова были союзниками. Из-за этого их прежнее партнёрство больше походило на тупик; только теперь они действительно были на одной стороне.       Или, возможно, Тоору просто представлял вещи таким образом. Это было тоже очень вероятно.       Между тем, относительное спокойствие от хороших отношений с Ушиджимой давало ему больше времени, чтобы обдумать своё неудобное влечение к нему, которое он был полон решимости рассматривать только в физическом плане — химическое явление, которое проистекало в основном из частых проблесков мощного тела Ушиджимы, независимо от того, был ли Ушиджима в ванне, или пил, или даже сидел на скамейке, положив локти на колени, слушая тренеров. Иногда Тоору даже мог убедить себя, что единственное, что вызывает его восхищение — это доселе неизвестное желание заняться сексом с кем-то точно с таким же типом телосложения, как у Ушиджимы. Иногда. Тот факт, что он не мог представить себя просящим у Ушиджимы о свидании на одну ночь, несмотря на известное влечение Ушиджимы, бросил ключ в эту теорию. Не только неловкость, которую вызовет эта просьба, удерживала Тоору от вопроса, но и нежелание использовать чувства Ушиджимы в своих собственных целях. Теперь он заботился об Ушиджиме, что бы это ни значило. Он наслаждался более частыми улыбками Ушиджимы, постоянным юмором в их общении.       С таким количеством нерешённых вопросов, всё должно было рано или поздно прийти к развязке — но со своей стороны, Тоору предпочёл бы «попозже». Когда более спокойный тренировочный день привёл к тому, что у команды было достаточно энергии, чтобы оставаться на ногах и побеседовать, Тоору оказался в том месте, где он меньше всего хотел быть: группа обсуждала, кто их привлекает, и Ушиджима был вместе с ними. — Я просто хочу потрогать грудь в этом году, — сказал второгодка-нападающий Амаги. — Всего лишь раз уже будет достаточно.       Лицо Тоору упало в ладони. Как они добрались до этой темы? Была карточная игра. Когда эти карты были отложены в сторону? Насколько это было бы очевидно, если бы он сказал, что хочет еще один раунд?       Взгляд на Ушиджиму ничего ему не принёс; Ушиджима выглядел достаточно спокойным, но, с другой стороны, только некоторые из его эмоций были понятны. — Тебе всё равно, чьи? — спросил Санада с улыбкой на губах. — Едва ли. — Кто хочет ещё партию? — слабым голосом спросил Ойкава, всё ещё с надеждой смотря на карты. Он заприметил их в руке Санады, сидящего дальше всех от него, и уже хотел было их забрать, но тот его остановил, сжав карты у себя в руке. — Эй, ну давай, — сказал Санада. — Это время сплочения команды. Кто тебе нравится? А если нет кого-то конкретного, что тебя привлекает?       Тоору вздохнул: — Я не знаю. Меня многое привлекает, я не особо избирателен в этом, наверное. — Это удивительно, — сказал тихо Исея, отчего Тоору приподнял бровь. — Ага, — сказал Амаги. — Я думал, у тебя есть прямо конкретный типаж. Почему тогда ты всё ещё один? — Дело не в типаже или его отсутствии, — сказал Тоору. — Встречаться с кем-то подразумевает уделять этому человеку много времени, а я не готов тратить своё свободное время.       Санада простонал: — Иногда я реально терпеть тебя не могу, знаешь. Я бы с удовольствием отказался от своего свободного времени, — он толкнул Ушиджиму локтём. — А что насчёт тебя, Ушиджима-кун?       Тоору напрягся и увидел, что Исея тоже затих. Какие же у него в команде чертовски проницательные люди, и почему Исея вообще заботился об этом? Тоору не отрывал взгляда от своего колена, живот снова скрутило. — Есть… кое-что, — Тоору впервые увидел Вакатоши таким расплывчатым. — Но у меня нет никаких ожиданий. Это скоро пройдёт.       Настроение сразу же упало, и Тоору увидел сочувствие на лицах своих товарищей по команде. Он надеялся, что тоже выглядит сочувствующим, а не так, как будто его внутренности скручиваются в узлы. — Ты хочешь сказать, что пытаешься сдаться, потому что тебя отвергли? — сказал Амаги. — Или ты даже не пытался? — Меня отвергли. По уважительной причине.       Ойкава встретил неудобный взгляд Исеи. Что он от него хотел? Извиниться перед Ушиджимой? Он уже это сделал. — Извини, — Санада хлопнул Ушиджиму по спине. — Это очень хреново. Мы можем вернуться к тому, как Амаги хочет потрогать грудь? — Если он в отчаянии, — сказал Ушиджима, — возможно, подойдет вымя коровы или овцы. Я думаю, что это будет похоже.       Санада расхохотался, а Амаги громко возмутился, и напряжение немного спало. Тоору наконец позволил себе взглянуть на Ушиджиму и поймал его взгляд. На этот раз его лицо не было каменным — в выражении его лица была определенная открытость — и Тоору подумал, что этот взгляд был чем-то вроде извинения.       За то, что Ушиджима поставил его в неловкое положение, рассказав историю со своей стороны? Или за то, что у него были к нему чувства в первую очередь? Тоору не нравился ни первый, ни второй вариант. Он очень хотел иметь возможность уйти и залезть в свой футон.       Это пройдёт, эхом отозвалось его сознание. Это пройдёт, и Ушиджима найдёт кого-то другого, кем будет восхищаться — кого-то, кто будет более хорошим человеком. Кого-то, кто сможет ответить взаимностью, вместо того, чтобы загонять самого себя в тупик. Кого-то, кто не Тоору.       Тоору почти услышал скрип закрывающейся двери. Вот вам и тот вариант, о котором вы никогда не думали.       Он извинился при первой же возможности и в тот вечер больше не смотрел на Ушиджиму.       Последнее утро их летнего лагеря выдалось прохладным и сырым. Белый туман навис над землёй, создавая иллюзию того, что каждое здание было обвито огромным облаком. Это напомнило Тоору о другом судьбоносном утре — о том дне, когда он пытался извиниться перед Ушиджимой. Это извинение превратилось в ещё один аргумент, не так ли? Но из этого аргумента последовали извинения Ушиджимы, а затем постепенный расцвет партнёрства, которое несло только нормальный уровень антагонизма Тоору.       Может быть то и был ответ, Тоору обдумывал это за завтраком, уставившись в рис. Может быть, ему нужно просто собраться и обговорить всё это с Ушиджимой. Конечно, его недавние противоречивые чувства были просто последствием его странного лета, признания Ушиджимы и деревенской приятности его дома, того, как его лицо выглядело в угасающем свете той ночью.       И был ещё тот факт, что его влечение к Тоору было таким явным, таким непоколебимым. Всем хотелось бы быть желанным, верно? Все надеятся, что будут востребованы. Ушиджима отступил в тот момент, когда понял, что его привязанность не была взаимна, из-за чего Тоору испытывал и до сих пор испытывает огромное облегчение. Но, подумал он, но…       Но каково было бы, если бы эти пылающие чувства были полностью сосредоточены на нём? Каково было бы, если бы он стал центром внимания Ушиджимы, если бы того захотел? Если бы смог принять и одобрить это?       Ему нравился Ушиджима? Эта мысль заставила его затормозить. Он отложил свой рис. Яйцо, которое он разбил в миску, казалось, уже застыло у него в горле. Неужели всё было так просто? В конце концов, он всегда знал, как выглядит Ушиджима. Его неуклюжая фигура и хмурое лицо запечатлелись в глубине век Тоору ещё со средней школы. Так почему же лицо Ушиджимы стало таким приятным для него? Почему его тело распалило Тоору?       Может быть, это было нечто большее, чем просто влечение? Неужели неприязнь Тоору исчезла из-за этой странной задумчивости Ушиджимы? Его сухого юмора? Из-за телескопа на чердаке, фотографий на стене? Был ли тот ужин с семьёй Ушиджимы стартовой точкой, или трансформация произошла до этого? Мог ли он любить Ушиджиму — не только его тело, но и то, кем он был? Немодный, прямолинейный парень, который превратил жизнь Тоору в ад?       Тоору понял, что никак не может закончить завтрак.       Ему удалось избежать встречи с Ушиджимой до тренировки, хотя он надеялся, что это было не слишком очевидно. Меньше всего ему хотелось привлекать к себе внимание после вчерашнего разговора. Он попытался сосредоточиться, когда их тренировочные игры были в самом разгаре, но ещё до того, как он начал пасовать, он знал, что был не в лучшей форме; его подачи были лёгкими на приём, что было хуже всего, и команда по другую сторону сетки этим воспользовалась. — Ойкава! — крикнул тренер Ямамура. — Сосредоточься!       Тоору крикнул ему в ответ утвердительно, потому что тренера бывают колючими, если ты не отзываешься на каждое их замечание. Он очень долго сомневался, каждую секунду меняя решение в голове, и его собственные рефлексы за ними не поспевали. Когда он неуклюже бросил Санаде, и тот неудачно упал, желудок Тоору перехватило. — Возьмите перерыв, — сказал Ямамура команде, направляясь к упавшему Санаде. Тоору уже был рядом с ним и извинялся. — Ничего страшного, это не твоя вина, — сказал Санада. — Я думаю, я просто подвернул лодыжку. Вот и всё.       Тоору помог присесть ему на скамейку и отправил пару ребят за льдом. Он внезапно заскучал по Иваизуми и по игре с ним в его прошлой команде. Ещё он вспомнил, как Иваизуми учил проверять его травмы. Как только кроссовок был снят с Санады, Тоору внимательно осмотрел ногу и потрогал в пораненном месте, придя к выводу, что это всего лишь вывих. Хотя и это выведет Санаду ненадолго из строя. — Ойкава, — сказал Ямамура. — На пару слов.       Убедившись, что Санада в надёжных руках, он поднялся и пошёл к тренеру, готовый к выговору, хотя и живот неприятно тянуло при одной мысли об этом. Ямамура, как правило, всегда оставался на тренировках, молча наблюдая за происходящим, пока другие тренеры руководили занятиями. У него был крупный ястребиный нос, на котором держались круглые очки в тонкой оправе, что придавало его виду большей проницательности. — Твоя игра сегодня просто ужасная, — сказал Ямамура. — Подобные лагеря предназначены для того, чтобы улучшать игру, а не отвлекать от неё. После того, как мы собрали эту команду, чтобы тренировать тебя в том числе, я ожидал увидеть большего. — Я понял, — Тоору был готов провалиться в землю. — Извините. — Я хотел ставить тебя в матчи на регулярной основе, чтобы дать передохнуть Мияке-куну, но теперь я сомневаюсь- — Это моя вина, — прозвучал рядом ещё один голос. Ушиджима — его Тоору совсем не хотел сейчас видеть. Он подошёл и встал сбоку от Тоору. Ойкава не поднимал глаза, но ближайшее к Ушиджиме плечо покалывало от неприятного осознания его близости. — Прошу прощения. Мы повздорили прошлой ночью. — Повздорили? — переспросил тренер.       Ушиджима жестом показал, что предмет — выдуманного — спора не имеет значения. Губы тренера плотно прижались друг к другу. — Этого не повторится, — сказал Тоору. Он хотел сказать, что они вовсе не ссорились, но это выставило бы Вакатоши лжецом. С другой стороны, он правда солгал.       Тоору никогда бы не подумал, что Ушиджима может соврать. — Тебе нужен перерыв? — обратился тренер к Ойкаве. — Только до обеда, — сказал Тоору. Интересно, этого времени будет достаточно, чтобы его руки перестали дрожать от вины и смущения?       Тренер кивнул. — Тогда побудь с Санадой, пока не сможешь играть.       Тоору поклонился с благодарностями и извинениями и направился к Санаде, но Ушиджима остановил его. Может, оно было и к лучшему, хотя тренер наблюдал за ними из-за угла. — Тебе не стоит врать ради меня, — сказал Тоору Ушиджиме. — Тебе не идёт. — Я услышал, что он собирался пересмотреть своё решение по поводу частоты выставления тебя в состав. Команда пострадала бы от подобных решений. — Его опасения были обоснованными. — Я в этом виноват, — сказал Ушиджима, повторяя почти то же, что говорил тренеру. — Ложь о споре была ложью во благо. Я знал, что это мои чувства заставляют тебя чувствовать себя неловко, а я всё ещё говорил о них прошлой ночью. Мне жаль. Я думал, что если скажу, что у меня нет никаких ожиданий, ты успокоишься.       Тоору стиснул челюсти в гневе, но он не злился на Ушиджиму; он был разочарован жизнью в целом. Почему ничто никогда не бывает лёгким? — Ты знаешь, что я серьёзно, — продолжил Ушиджима. — Ты не должен- — Ты можешь заткнуться? — выкрикнул Тоору громче и резче, чем стоило бы. — Ты можешь хоть раз просто оставить меня одного?       Ушиджима сделал продолжительную паузу, прежде чем что-то ответить. Тоору ощутил, что его слова повисли между ними в воздухе почти осязаемой вуалью. — Конечно, — тихо сказал Ушиджима, прежде чем развернуться и уйти.       Тоору уронил лицо в ладони. Он всегда был таким ужасным по отношению к другим? Он давно себя так не чувствовал. Как же он хотел, чтобы сейчас здесь был Иваизуми, который влепил бы ему подзатыльник.       Он дошёл до лавочки, где сидел Санада с вытянутой ногой с примотанным к его лодыжке льдом. — Мне очень сильно жаль, Саччан, — промямлил Тоору. — О, чёрт, бро, — сказал Санада. — Я должен был подумать получше, прежде чем ринуться к этому дерьмовому броску, — он похлопал по скамейке рядом с собой, и Ойкава без колебаний плюхнулся рядом. — Вот что я тебе скажу: ты можешь загладить свою вину, представив меня всем своим подружкам, — он пошевелил бровями. — Что думаешь? Девушки любят парней с боевыми травмами, да?       Тоору вяло улыбнулся ему.       Санада прислонился к нему. Случайный контакт заставил Тоору почувствовать себя немного более живым. По крайней мере, Санада не злился, не винил его так сильно, как он того заслуживал. — Так что за хрень? — спросил Санада. — Извини? — Ты сегодня в полном беспорядке. Все это заметили. Так что за дерьмо?       Тоору посмотрел на поле. Ушиджима болтал с одним из помощников тренера, просматривая учебник в его руке. Он ни в малейшей степени не выглядел расстроенным, но Тоору знал его достаточно хорошо — и в этот момент, он знал, что его слова, вероятно, причинили боль. — Я и есть дерьмо, — вздохнул Тоору.       Санада поднёс ладонь ко рту и громко выдохнул. — Уу-у-у! — сказал он, опуская большой палец. — В чём дело, Ойкава? — Санада, я правда очень сильно стараюсь чувствовать вину из-за произошедшего с тобой. — Это хорошо. Сочувствие очень полезная штука. Можешь рассказать всем девчонкам, каким смелым я оказался. Затем я сделаю вот такое лицо, — он состроил такое выражение лица, которое говорило «мне очень больно, но я стараюсь этого не показывать» — Очаровательно, — тихо произнёс Тоору, но почувствовал, что улыбается уголками губ. Он снова взглянул на поле. Его ошибка, казалось, не слишком омрачила остальную часть тренировки.       Он вёл себя глупо. В том, чтобы влюбиться в кого-то, не было ничего особенного или ошеломляющего. Конечно, это не стоило того, чтобы испортить всю его волейбольную карьеру в колледже. И разве Ушиджима не боролся со своими чувствами бог знает как долго? И он не позволил этому повлиять на его уровень игры.       Значит, так оно и было. Тоору не мог проиграть ему и в этом аспекте. Он приведёт свои мысли в порядок за пределами корта. Он выпрямился. Не нужно было бодаться головой. Иваизуми так гордился бы им.       Перестань думать обо мне каждый раз, когда переживаешь моральные дилеммы, проговорил голос Иваизуми у него в голове, и Ойкава ухмыльнулся. — Эй, Саччан, — сказал Тоору. — Чего? — Когда мы будем рассказывать девочкам, что случилось, мы скажем, что ты подвернул лодыжку, когда забивал в победной игре. — Серьёзно? — Ох, конечно — Тоору прислонился к Санаде и понизил голос до заговорщического шёпота. — А теперь слушай, вот как мы это раскрутим…       Как он и обещал тренеру, к обеду он чувствовал себя больше походящим на самого себя и был готов снова вернуться на площадку. Ушиджима обошёл его стороной. Тоору знал, что в конце концов ему придется извиниться, но сейчас он был благодарен за дистанцию.       Хотя он и не достиг того уровня способностей, который был у него в начале недели, когда в четыре часа пришел автобус, чтобы отвезти их обратно в кампус, Тоору был удовлетворён тем, что добился прогресса. Он был уверен, что вернётся к своей игре к тому времени, когда их обычная практика возобновится — и по большей части это предсказание оправдалось. После свободного дня отдыха и расслабления, без неудобных разговоров, Тоору был так же хорош, как и раньше. Тем не менее, казалось, что его плохое выступление в лагере в последний день произвело неизгладимое впечатление, или, возможно, его фальшивый спор с Ушиджимой произвёл неизгладимое впечатление. Он узнал об этом после того, как они на второй день вернулись к обычному расписанию, когда он собирался отправиться в душ. — Ойкава, — это снова был тренер Ямамура. — Да, тренер? — На пару слов. — Конечно.       Тоору до этого не раз слышал, как его одноклубники называли Ямамура пугающим, но он не улавливал этого до нынешнего момента, стоя рядом с выходом, но не способный сбежать. Решительный взгляд на лице Ямамуры говорил о том, то разговор будет серьёзным.       Ямамура скрестил руки на груди. — Я обдумывал то, что произошло на нашей прошлой тренировке. То, как ссора с Ушиджимой повлияла на тебя.       Тоору безмолвно кивнул, горло у него перехватило от волнения. — Я знаю, что вы оба были соперниками в префектуре, но здесь вы в одной команде. Я думал, что мы сможем использовать вашу связку- — Вы можете, — прервал Тоору. Его ладони вспотели. Пожалуйста, не сажайте меня на испытательный срок- — Дай мне закончить. Я думал, что мы сможем использовать вас в качестве смертельной комбинации, но, возможно, это трение между вами двумя длится долго. В прошлом у меня были соперники, которых я откровенно ненавидел. Ну, один. Если это про вас с Ушиджимой, то ситуация неустойчива. И как бы мне ни было больно говорить это одному из наших самых многообещающих новых игроков, ты мог бы перейти в другую команду.       Сердце Тоору замерло. — Что?       Ямамура улыбнулся. — Я подумал, что это может заинтересовать тебя. У лучших игроков всегда есть много возможностей, о которых обычные игроки и мечтать не могут. Если бы ты хотел перейти в другую команду — а есть много таких, которые хотели бы тебя к себе, даже на данный момент, — я мог бы облегчить тебе задачу. Я ненавижу, когда талант пропадает даром.       Тоору не смог сдержать тихий нервный смешок, к слову быстро подавленный. Ямамура вопросительно посмотрел на него. — Извините, — сказал Тоору, и когда Ямамура, как казалось начал ждать объяснений, добавил. — Если бы вы предложили мне это в первую неделю апреля, я бы, не раздумывая, ухватился за этот шанс. Но сейчас я совсем не хочу ничего менять.       Ямамура выглядел удивлённым — и довольным. - Я очень дорожу этой командой. Я люблю каждого в ней. Включая Ушиджиму. Это едва ли был спор; я чересчур остро отреагировал на то, что он сказал. Всего-навсего. — Серьёзно, — сказал Ямамура. Это был не вопрос, скорее мысли вслух. — Пожалуйста, не пытайтесь перевести меня куда-то, — сказал Ойкава. — Я могу сделать Ушиджиму таким прекрасным игроком, каким он только может быть. То, что мы были врагами, ничего не значит.       Вообще-то, значит, но только не на площадке.       Ямамура кивнул. — Я не буду притворяться, что не испытываю облегчения.       Тору слегка поклонился. — Спасибо за ваше внимание. И за то, что не вышвырнул меня вон. — Против твоей воли? Хах, и не мечтай, — Ямамура похлопал его по плечу. — Таким прекрасным, каким он только может быть, а? Мне нравится эта уверенность.       Тоору улыбнулся. — Это просто правда.       Ямамура усмехнулся и жестом повелел Тоору уйти. Сделав это, он глубоко вздохнул, чувствуя себя лучше, чем когда-либо.       Он выбрал эту команду. На этот раз он выбрал её сознательно, несмотря на то, что в ней был Ушиджима. Он снова вёл себя ужасно с Ушиджимой, и ещё предстояло разобраться со всей этой историей с влюблённостью, но он был уверен, что они всё как-нибудь решат. Возможно, не так, как он хотел, чтобы все разрешилось, но они это сделают.       Его ноги дрожали от смеси облегчения и ужаса, когда он выходил из спортзала, и он мог бы опереться на что-нибудь, если бы не столкнулся с Исеей прямо за дверью. Он резко остановился, раздражение уже ощутимо росло. Почему Исея всегда оказывался рядом в самое неподходящее время? — Ойкава, — сказал Исея. — Исея, — Тоору обернулся. — Я забыл свои блокноты. — Я вижу.       Исея не собирался уходить. Тоору понял, что у него та же неловкая осанка, что и в тот роковой день, когда он сказал Тоору о чувствах Ушиджимы. — О боже, — простонал Тоору. — Я слишком уставший для этого. Просто скажи мне, чего хотел.       Исея горько усмехнулся: — Я был прав насчёт твоей проницательности, — сказал он, почесав затылок. — Я подслушал, — он указал на спортзал. — С Ямамурой. — Это не было тайной встречей, — Тоору напряг свой мозг, чтобы вспомнить, сказал ли он что-нибудь, что могло быть неправильно истолковано, и ничего не придумал. — Я знаю, но, — Исея с осторожностью на него взглянул. — Ты правда думаешь так же, как и говорил? — А что я говорил? — О том, что хочешь остаться. Об Ушиджиме.       Тоору сморщился. Тоору был уставшим, голодным и очень хотел в туалет. Он схватил Исею сзади за плечи и начал толкать его по дорожке к кафетерию. — Столовая закрывается в девять, и я бы очень хотел поужинать сегодня вечером, — сказал он. Затем он добавил. — Да. Я не шутил. Я начинаю с чистого листа, Исея. Ты увидишь нового Ойкаву Тоору, который не саботирует и не опустошает морально товарищей по команде. — Но конкретно об Ушиджиме, — настаивал Исея, позволяя Тоору подтолкнуть себя.       Тоору остановился. Может быть… может быть, он заметил чувства Тоору? Но — Тоору быстро тряхнул головой, чтобы прояснить её, и снова зашагал. Нет, он никому не говорил. И он не предпринимал никаких попыток ухаживать, как это делал Ушиджима в начале весеннего семестра. Нет, его тайна точно была в безопасности. — Ты заметил нас на скалах, да? — спросил он. Это было то же самое, что и с тренером. Исея беспокоился о команде. Именно по этой причине он и заговорил с Тоору в тот первый раз. — Но дела сейчас обстоят лучше, как ты сказал. — Да, — раздражённо настаивал Тоору. — Всё в порядке. Всё прекрасно.       Исея долго молчал, задумавшись. — Хорошо, — сказал он. — Это хорошо, — он увернулся от рук Тоору. — Ах, спасибо, Ойкава! — За что? — За…? — он пожал плечами. — Душевное спокойствие?       Тоору сморщил нос и отступил назад, положив руку на бедро. — Ты странный парень, Сейя-чан, — сказал он. — Да, мы все подходим друг другу, — ответил Исея. Он повернулся и, уходя, помахал рукой через плечо.       Тоору ещё несколько секунд за ним наблюдал. Затем его желудок так громко проурчал, что он даже обрадовался тому, что никого не было поблизости, кто мог бы это услышать. Ужин, ванная, домашнее задание, кровать, подумал он. Надеюсь, именно в этом порядке. Затем, следующим утром, Ойкава покажет свету нового себя. Такого, каким должен был быть ещё в начале апреля. Время ещё оставалось. В конце концов, шёл только второй семестр.       Следующий день выдался неимоверно жарким, и после утренних уроков всё, что мог сделать Тоору, это доползти до своей спальни, раздеться до трусов и плюхнуться на кровать. Он жалобно заскулил, когда простыни царапнули его обнажённую кожу.       Из глубин своей сумки он услышал телефонный рингтон. Он вымученно и громко простонал, до того, как понял, что в пустой комнате никто не услышит его недовольства. Затем он перевернулся, пока не смог дотянуться до своей сумки и засунуть руку внутрь.       Это был Иваизуми. Тоору ответил на звонок и поставил его на громкую связь, укладывая телефон рядом со своей головой на подушку. — Ива-чан, — протянул он. — Спаси меня. Я таю. — Что ты сделал. — Что я сделал? Я ничего не сделал. — Ойкава, — голос Иваизуми был мрачным и давящим. — Я знаю, что ты что-то сделал. Что ты сделал? — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — сказал Тоору. Было слишком жарко, чтобы о чём-то думать. Его мозг ощущался кашей. — Значит, это не ты стоял за тем утренним звонком. — Каким звонком?       Иваизуми по ту сторону телефона молчал. Тоору почти видел, как он закипает. — Ты не разыгрываешь меня, а? — спросил Хаджиме.       Тоору засмеялся против воли. — О чём ты говоришь? Кто звонил тебе? — Я хочу, чтобы ты попробовал догадаться. — Ива-чан, ну эй! Я тут всё ещё лежу таю, вообще-то, ты помнишь? — Просто угадай. — Я не знаю. Моя мама. — Нет. Ещё одна попытка. — Кьёкен. — Ещё вариант? — Я не знаю. Подскажи мне. — Это был Ушиджима.       Тоору сел так быстро, что едва ли не свалился с кровати. — Ушивака?! — Я не знаю, где он достал мой номер. Я не думал, что он вообще знает моё имя! — Он… он не знал, — Тоору заикнулся, вспоминая их разговор в доме Ушиджимы. — Или нет… Я не знаю, — он выключил громкую связь и приложил телефон к уху. Сидя он подтянул к себе колено и уложил на него локоть так, что ладонью мог коснуться своих волос на затылке. — И что он сказал? — Ты уверен, что не подбивал его на это? — Зачем мне вообще нужно было бы этим заниматься?! Скажи мне, что он сказал! — Тоору знал, что звучал отчаянно; он знал, что если бы они были вместе лично, Иваизуми бросил бы на него взгляд, говорящий: «ты сумасшедший или просто глупый?» — но ему было всё равно. — Это было очень странно, на самом деле. Он едва поздоровался, а потом просто начал извиняться. Сказал, что сожалеет о том, как вёл себя в старшей школе. Хотел сказать, что я достойный противник или что-то в этом роде. Я не помню, как он это сформулировал.       Тоору простонал в голос, накрывая лицо ладонью: — О боже, — протянул он, подавленный. — Я думаю, что в этом может быть моя вина. — Я в шоке. — Что ещё он сказал? — Не особо много чего ещё. Он спросил, до сих пор ли я играю и где. Я думаю, он просто пытался быть вежливым.       Тоору хотелось умереть. Может, он мог бы заползти под кровать и не вылезать оттуда всю неделю. — Ага, — отозвался он. — Это очень похоже на него. — И так, не желаешь ли ты мне потрудиться объяснить, что это, чёрт возьми, такое было? — Я… что-то вроде… — Тоору надул щёки и выпустил воздух, расслабляя их, в большом выдохе. Он рассказал Иваизуми о той ночи, когда они играли в карты, о том, как он был расстроен после этого, как Санада пострадал по его вине, как Ушиджима солгал во благо ему и как он ответил тем, что был ослом, и о разговоре со своим тренером накануне вечером. — Я думаю, что, возможно, он снова почувствовал себя плохо, и поскольку он избегает меня- — Мне оказана честь, — сказал Хаджиме.       Тоору кивнул. Он знал, что Иваизуми его не видит, но надеялся, что тот каким-то образом поймет, что он это делает. — Я знаю, что должен ещё раз извиниться, но я слишком сильно струсил.       Прозвучала короткая пауза. — Ойкава, — сказал Иваизуми. — Послушай…       Тоору узнал этот тон. — Если он так сильно тебя расстраивает, — начал Иваизуми, — почему бы тебе не принять предложение тренера о переводе? В начале года это было забавно. А теперь я начинаю думать, что на самом деле это может плохо отразиться на твоём будущем, если ты останешься с ним в команде. — Ну нет, это не совсем то, — сказал Тоору. — Я не хочу переводиться. Я хочу играть здесь. — Он делает тебя несчастным, тем не менее. Я не понимаю, почему ты так непреклонен в этом вопросе. Это больше не глупая игра, в которой ты можешь победить. Подставляешь всю команду по своим мелким причинам- — Это не так! — настаивал Тоору. — Ты уверен? — спросил Иваизуми. — Я знаю, что ты пытался с ним подружиться, но он, похоже, по-прежнему сильно действует тебе на нервы. — Не в том роде, как ты думаешь, — быстро выпалил Тоору. Он немедленно поморщился от самого себя. -… что это должно значить? — Ах, ладно, — он проклинал жару за то, что она расплавила его мозг и замедлила в нём все мыслительные процессы. — Я просто имею ввиду то, что всё не так, как раньше. На этом всё.       За весь долгий промежуток времени их дружбы Тоору узнал многое об Иваизуми Хаджиме. Как тщательно он мыл руки перед ужином. Как он предпочитал есть ому-райсу (всего лишь немного кетчупа). И, пожалуй, самое полезное знание, какую по времени он делал паузу, прежде чем разозлиться не на шутку. Одна секунда: всё не так плохо. Три секунды: Тоору позже придётся залечивать синяк. Шесть секунд: ему стоит сделать пару шагов назад. Десять секунд: Тоору лучше начать бежать.       Иваизуми молчал тринадцать секунд. Тоору почувствовал, как его жизнь пронеслась у него перед глазами. — Ива- — Ойкава, — сказал Иваизуми кристально спокойным голосом, — скажи мне, пожалуйста, что это значит.       О боже мой, подумал Тоору. Ему нужно было сбросить ещё после двенадцати. Он почувствовал рвущийся из него истерический смешок. Ему удалось удержать его только после того, как вырвалось несколько отчаянных смешков. — Это… о, чёрт. Не могу поверить, что собираюсь это сказать. — Что?       Тоору закрыл глаза рукой. — Ива-чан. Мне… Мне нравится он. Мне нравится Ушивака, — ну вот. Он сказал это. Он медленно опустил руку. Слова снова вырвались из его рта, намного легче в этот раз. — Мне действительно нравится Ушивака. -…что? Что ты имеешь в виду под «он мне нравится»? — То и имею в виду! Он мне нравится! — он подался вперёд на кровати, зажав руку между коленями. — Ива-чан! — он практически кричал в телефон. — Я думаю, что я, может быть, люблю Ушиджиму Вакатоши! — Это… невозможно. — Я знаю! — Тоору рухнул обратно на кровать. — Как это вообще случилось со мной? — Нет, это… Нет, — Иваизуми издал недовольный шум. — Ты ненавидишь его.       Тоору кивнул. — Ненавижу. Или, ненавидел. Или, я не знаю. Может быть я всё ещё, совсем немножко? — С какого момента… когда это началось? — Я не знаю, Ива-чан. Может быть, когда я побывал в его доме? Ты знал, что он на самом деле дразнил меня? Совсем чуть-чуть, — Тоору улыбнулся воспоминаниям. — У него есть маленькая сестра, и я готов поклясться, он сияет, когда находится рядом с ней. У него есть эти маленькие глупые собачки. Я не знаю, откуда я вообще взял идею, что он эгоистичный и токсичный. Он работает усердно. Он помогает своей бабушке. Он называет своего отчима Иномото-сан. — Твою мать, — отрезал Хаджиме. — Ты взаправду его любишь. — Я всё ещё хочу кинуть ему мяч в лицо иногда, — сказал Тоору. — Но я думаю, ему действительно понравится, если я попытаюсь, особенно если он узнает, что я делаю. Он бы рассмеялся.       Последовало ещё одно долгое молчание, и Тоору неуверенно поинтересовался: — Ива-чан? О чём думаешь?       Иваизуми тяжело вздохнул: — Это значит, что мне придётся зависать и с ним тоже. — Что? — Если он любит тебя, а ты любишь его, то мне придётся общаться и с ним. В конце концов.       Желудок Тоору чувствовал себя забавно. Никакой боли или скручивающихся узлов, но трепещуще и странно, а остальные части тела словно гудели. — Ива-чан… Ты даёшь мне своё благословение? — Благословение? Пожалуйста, не делай меня ответственным за всё это. О боже, Ойкава. Ушиджима. Зависающий с нами.       Тоору начал ухмыляться. — Знаешь что? Именно это я и почувствовал, когда узнал, что он в команде. — Ты сделал это. — Сделал что? — Влюбился в того, кого мы ненавидим, просто чтобы отомстить мне за то, что я недостаточно сочувствую. Я что, смеялся над тобой? Я не помню. Должно быть.       Тоору засмеялся. — Я не уверен. Но ты никогда не был особо сочувствующим, Ива-чан. По-моему, ты говорил мне, что вселенная не вращается вокруг меня или что-то в этом роде. Грубо.       Иваизуми вздохнул, но это был вздох на полпути к тому, чтобы быть смешком. Тоору представил, как Хаджиме потирает лоб. — Ну, удачи, наверное, я думаю. — Удачи? — Тоору не мог прекратить хихикать. У него кружилась голова от неохотного согласия Иваизуми, как будто благодаря тому, что Иваизуми принял их возможные отношения, они могли бы случиться. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Наверное. Агх! Не могу поверить, что ты заставил меня столкнуться с этим. — Мм, как несправедливо. Я знаю, как это чувствуется. — Что ты там говорил насчёт подачи мячей в лица? Хочешь встретиться и встать по другую сторону сетки? — Я откажусь, — улыбнулся Ойкава. — Спасибо, Ива-чан. — Тебе тут не рады. Пока, Ойкава.       Улыбка не сходила с лица: — Пока, Ива-чан.       Тронутый разговором с Иваизуми, Ойкава нашёл в себе энергию на душ — снова — и переодеться, зная, что проспит весь день и проснётся с головной болью, если останется в комнате ещё ненадолго. К тому же, какая-то часть его уже не могла усидеть на месте.       Он посетил следующий по расписанию урок, который он думал пропустить, а затем закончил блуждать. Сегодня тренировки не было, и вечер растянулся перед Тоору, совершенно пустой, именно тогда, когда он хотел, чтобы он был полон дел. Его телефон ощутимо лежал в кармане, так и намекая ему позвонить кому-нибудь, но беспокойство, которое он чувствовал, удерживало его от того, чтобы связываться с кем-либо.       Или, пожалуй, единственный человек, которому он хотел позвонить, был Ушиджима, но мысль о том, чтобы позвонить или написать ему, очень смущала.       Ему снова двенадцать? И он не может заговорить с крашем? Может быть.       Запах жареного мяса вывел Тоору из кампуса. Он помолчал, оглядываясь по сторонам. Люди были нарядно одеты, некоторые в юкаты. Это был праздничный день? Как он это пропустил?       Он услышал стук тайко и грохот барабанов, и позволил им отвести себя на фестивальную площадку, как будто он был духом, которого нужно призвать. Жара в воздухе и музыка, подкреплённая гулом разговоров, превратились в реку, текущую вокруг него. То тут, то там он видел знакомых, но не останавливался, чтобы поговорить, и они не видели и не узнавали его. Честно говоря, в последнее время он не всегда узнавал себя. Он прошёл мимо ларька, торгующего такояки, и от его запаха у него потекли слюнки, заставив Тоору понять, что он не ел весь день. У него в кармане было немного денег; он потратил их и жадно поел, почти опьянев от удовольствия и разнообразия праздничной еды. Всё казалось более живым, чем обычно: жужжание людей вокруг него, запахи и шипение еды, смех детей, бегающих под ногами, хлопанье огней, когда наступал вечер. Он не мог избавиться от ощущения, что никогда не переживал такого дня, как этот, что никогда не смотрел на мир такими глазами.       Его телефон завибрировал в кармане. Неизвестно как, но Тоору знал, кто это мог быть, даже до того, как посмотрел на экран — это было похоже на вечер со сказочным качеством осознанного сновидения.       Ушиджима написал ему. /Ойкава, ты занят сегодня вечером? / /Нет, я на фестивале/ /Могу ли я присоединиться к тебе? /       У Тоору пересохло во рту. Его руки слегка дрожали, когда он печатал ответ. /Я буду ждать тебя перед парком рядом с мостом/       Обычно он говорил кокетливым тоном или добавлял смайлики, но в данном случае это казалось неправильным.       Он держал руки в карманах, пока ждал у моста, пытаясь сохранить безмятежное настроение, в которое его ввёл фестиваль — но его тело было решительно настроено нервничать. Его ладони вспотели, а сердце учащенно забилось.       Это было нелепо. Тем не менее, он не хотел сейчас шутить, и, будучи честным — будучи серьезным — он чувствовал себя уязвимым. Как Ушиджима справлялся всё это время, имея в виду каждое сказанное им слово? Это был ужасающий способ жить. — Ойкава.       Тоору поднял взгляд, почти улыбаясь. Он не мог вспомнить, когда его имя, произнесённое этим голосом, раздражало его сильнее, чем что-либо. — Ушивака, — сказал Тоору. — Можем ли мы всё начать с правильной ноги? Прости за то, что я сказал после того, как ты заступился за меня. Снова. Ты этого не заслужил.       Ушиджима сделал пренебрежительный жест, затем сказал — с большим колебанием, чем он показывал за все время, что Тоору знал его: — Мы можем… поговорить?       Тоору кивнул и повёл его в уединённое место, которое заприметил чуть раньше, на небольшую лесистую тропинку. Огни и шум фестиваля были неподалёку, но они не сильно отвлекали. — Я серьёзно, — сказал Тоору, поворачиваясь лицом к Ушиджиме. Его руки были сложены на груди. — Я продолжаю говорить ужасные вещи, и это нормально, когда ты знаешь, что я не имею в виду их на самом деле, но- — Самый лучший, — тихо перебил его Ушиджима. Рот Тоору захлопнулся. Неужели Ушиджима вырос на несколько дюймов? Он казался выше — или, может быть, стоял ближе, чем обычно. — Ты сказал, что сделаешь меня самым лучшим игроком, каким я только могу быть. Ты это серьёзно?       Тоору выдохнул. — Сейя-чан снова.       Ушиджима кивнул.       Вот почему он позвонил Иваизуми этим утром? Для Тоору в этом было мало смысла, но сегодня он решил быть честным, постараться не прятаться за уклончивостью, которая так легко давалась ему; это включало в себя не всегда ответы на вопросы вопросами. — Я серьёзно.       Голова Ушиджимы опустилась, так что Тоору больше не мог читать выражение его лица — или то, что считалось выражением на лице Ушиджимы. Тоору заломил руки, не зная, что с ними делать и что сказать.       Не забывай меня, хотел сказать он, но как он мог сказать это, когда это заставляло его чувствовать себя таким неудачником? — В любом случае, — сказал он вместо этого, отмахиваясь от предыдущей темы взмахом руки. — Спасибо, что заступился за меня. Даже если после этого я был так ужасен.       Ушиджима покачал головой, наконец снова подняв глаза. — Меня это не волнует. Если уж на то пошло, я сделал это ради себя самого. Ойкава, ты… — Ушиджима замолчал в ещё одном редком проявлении нерешительности. Похоже, он тоже не знал, что делать со своими руками. — Я…?       Ушиджима вздохнул и повернулся к нему. — Ты всё ещё чувствуешь себя так, как несколько месяцев назад? Мои чувства те же, что и были, но я больше не буду беспокоить тебя ими, если они нежелательны.       Тело Тоору обмякло от облегчения. Ему хотелось сесть или, по крайней мере, опереться на что-нибудь. — Хорошо, — выдавил он. — Это хорошо.       Лицо Ушиджимы было нечитаемым, и Тоору понял, что было неясно, реагирует ли он на то, что мои чувства те же самые, или на то, что я больше не буду тебя беспокоить. У него перехватило дыхание. — Я не чувствую то же самое, что до этого, — сказал Тоору. Ему пришлось отвернуться, его взгляд зацепился за поток фонарей. — Совсем не то же самое.       Он почувствовал легкое прикосновение к своей руке. Тоору посмотрел вниз и увидел невероятно большую руку Ушиджимы, его широкие пальцы нежно касались кожи Тоору. Он быстро понял, что Ушиджима никогда не прикасался к нему так. Казалось, что от контакта между ними исходило статическое электричество, поднимавшееся по его руке и оставлявшее после себя мурашки по коже. — Ойкава, — сказал Ушиджима так близко, что Тоору почувствовал, как его низкий тембр прогрохотал в груди. — Ты хочешь сказать, что- — Ты мне нравишься, — быстро выпалил Тоору. Он поднял глаза и встретился взглядами с Ушиджимой. Он обнаружил, что эти тёмные глаза смотрят на него, пристально, настойчиво и с такой надеждой. — На самом деле совсем немного.       Ушиджима свёл брови. — Как… друг? — он спросил неуверенно.       Эта реакция была такой необычно напуганной, что Тоору снова улыбнулся. Не очень хорошо с подтекстом, подумал он про себя, внутренне желая закатить глаза. Он должен запомнить это на будущее. Тем не менее, очевидная нервозность Ушиджимы помогла успокоить его собственное беспокойство. Он схватил запястье Ушиджимы за руку, прижатую к его собственной, и отдёрнул ее. Затем он поднял другую руку и прижал её к руке Ушиджимы, ладонь к ладони, пальцы соединились. У него действительно были мозоли, отметил Тоору.       Ушиджима наблюдал за этим, не сводя взгляда с соединённых между ними рук. — Нет, Ушивака, — сказал Тоору. — Не как друга.       Глаза Ушиджимы взлетели вверх, снова встретившись с его глазами. Тоору понял, что тот покраснел — он действительно покраснел! — а потом понял, что его собственные щёки тоже пылают. Ничего не поделаешь, подумал он. Было слишком поздно не выставлять себя идиотом. Тоору опустил взгляд на их руки. Он слегка повернул запястье, повернув ладонь так, чтобы можно было просунуть пальцы между пальцами Ушиджимы. Он сжал руку, сжимая пальцы, пока Ушиджима медленно не последовал его примеру. — Ты мне нравишься, — прошептал Тоору в их соединённые руки.       Ушиджима промолчал. Он молчал так долго, что Тоору почувствовал укол беспокойства. Не может быть, чтобы он неправильно понял, верно? — Ойкава, — повторил Ушиджима таким тоном, что Тоору пришлось закрыть глаза. — Да? — прошептал он. — Можно мне потрогать твои волосы?       Тоору снова удивлённо открыл глаза. Он, задыхаясь, рассмеялся. Он уже дважды ожидал, что Ушиджима поцелует его, и дважды ошибся. — Мои волосы?       Ушиджима кивнул. — Это моя любимая из твоих черт, — он отвёл глаза в сторону. — Я давно восхищаюсь ими, — тихо сказал он. — Оу! — сердце Тоору учащённо забилось. Почему-то казалось, что они перескочили по крайней мере на два уровня близости. — Ам, — он нервно рассмеялся. — Если хочешь.       Ушиджима шагнул ближе. Он был так велик, что почти полностью закрывал обзор Тоору. От него пахло так, словно он только что принял душ. Ушиджима поднял свободную руку к голове Тоору.       Его прикосновение было лёгким, робким. Тоору едва ли его вообще чувствовал. Оно ощущалось почти как щекотка, как дуновение ветра. Затем, медленно, Ушиджима запустил пальцы в его волосы. Когда грубые подушечки его пальцев коснулись кожи головы Тоору, тот боролся с восхитительной дрожью, которая скользнула по его спине.       Тоору смотрел на лицо Вакатоши. Выражение его лица было более открытым и экспрессивным, нежели когда-либо — губы слегка приоткрылись, брови удивлённо приподнялись. Его взгляд был прикован к точке над лбом Тоору.       Момент растянулся, прямо как в игре, когда секунды превращались в минуты; казалось, прошёл час, прежде чем Ушиджима опустил глаза и встретился взглядом с Тоору. — Ойкава, — сказал он, прочистив горло. Тоору никогда раньше не видел, чтобы он откашливался. — А ты… Могу ли я… — Это так нелепо! — в отчаянии выпалил Тоору. Он схватил Ушиджиму за воротник и потащил его вперёд на себя.       Поначалу, казалось, Ушиджима замер, когда Тоору поцеловал его — затем рука на затылке Тоору расслабилась, собственнически обустроившись у него в волосах. Тоору убрал руку с воротника Ушиджимы и крепко схватил его за рубашку. Ушиджима не вёл, но охотно отвечал ему на поцелуй с осторожностью, искренностью, которая посеяла хаос в Тоору. Его чувства были идеально настроены; он мог чувствовать стук своего сердца и слышать гул фестиваля; он был сверхчувствителен к теплу и твёрдости Ушиджимы, прижавшегося к нему. Он крепче вцепился в рубашку, когда его колени ослабли, а дыхание стало прерывистым от ощущения этой руки, запутавшейся в его волосах.       Они отстранились, но Ушиджима не отодвинулся. Ойкава развёл их соединённые руки в стороны, чтобы положить обе руки на плечи Ушиджимы. — Ты, наверное, самый тупой человек, которого я когда-либо встречал, — пробормотал Тоору, прижавшись губами к его губам. — Мои оценки более чем адекватны, — сказал Ушиджима. Его только что освободившаяся рука нашла путь к пояснице Тоору. — Я превышаю средний показатель, необходимый для членства в клубе.       Тоору задавался вопросом, действительно ли Ушиджима был таким буквальным или он снова дразнил. Возможно, он узнает об этом со временем; он слишком хорошо чувствовал руку на своей спине, чтобы думать прямо сейчас. Эта рука удерживала его на месте в данный момент, но он мог представить, как она притягивает его, сила, стоящая за хваткой Ушиджимы, как будет невозможно сопротивляться. По всему его телу разлился румянец. — Я полагаю, что ты превышаешь их ещё больше, — признал Ушиджима. — Я почти идеален, — сказал Тоору, слегка задыхаясь.       Удивительно, но Ушиджима улыбнулся: — Да.       Тоору мог представить, что станет довольно тщеславным, если всё будет продолжаться в том же духе, но он не мог не принять комплименты: -Оу? — Ты умный, спортивный и красивый.       Даже Тоору не мог вынести такого уровня беззастенчивой похвалы — по крайней мере, от кого-то, кроме него самого. — Ты не упомянул, что моя личность ужасна. — Ты… колоритный. Это не так уж плохо.       «Колоритный» — повторил Тоору, улыбаясь про себя. Он не мог смотреть Ушиджиме в глаза. Он не мог поверить, что всё это происходит на самом деле. В какой-то альтернативной вселенной он всё ещё ненавидел Ушиджиму, как и должен был, и ему определённо не нравилась мысль о том, что Ушиджима считает его колоритным. — Ты не согласен?       Тоору покачал головой. — Нет. Я просто думаю, что твоё мнение обо мне искажено, — Ушиджима открыл рот, и Тоору приложил палец к его губам, прежде чем тот успел что-то испортить. — Я фанат этого, не пойми меня неправильно. Пожалуйста, продолжай думать, что я идеален. — Я так и сделаю, — уверенно сказал Ушиджима. Тоору выдохнул. Фестиваль всё ещё был в пределах слышимости, огни были видны между разрывами между деревьями, и им повезло, что никто ещё не наткнулся на их интерлюдию. Ещё… до сих пор они не прерывались, и руки Ушиджимы всё ещё обнимали его. Тоору рискнул и снова наклонился вперёд. На этот раз Ушиджима был готов.       Прошло совсем немного времени, прежде чем вакуум вокруг них рассеялся; пара маленьких мальчиков с грохотом неслись по тропинке, крича друг на друга на бегу. Они были достаточно громкими, чтобы предупредить о себе, и к тому времени, когда мальчики появились в поле зрения, Тоору уже отошёл от Ушиджимы. Их выдавала лишь затяжная одышка и покрасневшие лица.       Они вернулись на фестиваль вместе, идя рядом и болтая. Тоору рассмеялся, когда Ушиджима признался, что никогда не ел карамельные яблоки, а затем угостил его одним. «Это очень сладко», — единственный отзыв Ушиджимы, хотя он съел почти всё. Последние несколько кусочков он предложил Тоору, который осторожно их взял. Его зубы щёлкнули по глазури, заставив отколоться и отлететь пару крохотных кусочков. Когда он поднял глаза, Ушиджима наблюдал за ним. На щеке у него было пятнышко той самой карамели с кусочком яблока. Тоору поднял руку, чтобы стряхнуть его, и обнаружил, что рука не загорелась. Никакой священный огонь не сошёл на него за то, что он прикоснулся к Ушиджиме, хотя часть его всё ещё ожидала этого.       Была уже почти полночь, когда они вернулись в кампус. Ушиджима проводил его до здания общежития, в то время как ночь вокруг них понемногу становилась мягкой и близкой. Трава уже была влажной от росы. Тоору знал, что утром будет туман.       У наружной двери своего общежития Тоору остановился и повернулся лицом к Ушиджиме. В кампусе было тихо; вокруг никого не было. Возможно, большинство студентов ещё были на фестивале или в барах. Те, кто был более прилежным или менее общительным, наверняка уже были в своих комнатах, и Тоору знал, что, вероятно, найдёт своего соседа именно в их комнате. — Думаю, здесь мы пожелаем друг другу спокойной ночи, — сказал Тоору. Завтра у них будут занятия и тренировка, как обычно. Он не совсем понимал, как ему вернуться к нормальному расписанию, когда он чувствовал, что мир так изменился. — Да, — сказал Ушиджима. — У нас утренняя тренировка перед занятиями. — Не напоминай мне, — простонал Тоору. Вдали от сказочной обстановки фестиваля он снова начал немного нервничать, не зная, как правильно закончить их совместный вечер.       Ушиджима, казалось, не разделял его неуверенности. Он шагнул вперёд и взял Тоору за руку. Его большой палец коснулся костяшек пальцев Тоору. — Я с нетерпением жду возможности снова разделить с тобой завтрак, — тихо сказал Ушиджима.       Тоору почувствовал острую боль где-то внутри. Это было так глупо, подумал он. Не может быть, чтобы кто-то был таким искренним случайно. Никто, кроме Ушиджимы. — С этого момента ты можешь забирать последнее клубничное молоко, — сказал Тоору.       Губы Ушиджимы изогнулись в лёгкой улыбке. Его глаза встретились с глазами Тоору. — Тогда до завтра, — сказал он.       Тоору кивнул. «Поцелуй меня, идиот», — подумал он, и, к его великому удивлению, Ушиджима, наконец, сделал это. Большая тёплая рука обвилась вокруг Ойкавы. Он подумал о том, каково было бы без рубашки.       Ушиджима отстранился. — Спокойной ночи, Ойкава, — сказал он. — Спокойной ночи, Ушивака-чан, — ответил Тоору, трепетно произнеся это прозвище, что вызвало у него ещё одну лёгкую улыбку. Он сжал руку Ушиджимы, затем отпустил его.       Он стоял рядом с дверью, пока Ушиджима уходил, наблюдая, пока широкоплечая спина не исчезла из виду, выскользнув из света освещённой фонарём дорожки в темноту. Затем Тоору вошёл внутрь, поднялся по лестнице на свой этаж и зашёл в свою комнату, как будто медленно пробуждаясь от сна.       Его сосед по комнате играл в шутер на своём компьютере; на нём были наушники и он спорил с невидимыми людьми. Он склонил голову, когда вошёл Тоору, но ничего не сказал. Это было прекрасно, Тоору не хотел с ним разговаривать. Он ещё не был готов притворяться, что с ним не произошло ничего необычного. Ойкава подошёл к своей кровати и лёг поверх одеяла в одежде. Он вытащил телефон. /Ты был прав/ — он написал Иваизуми. /Прямо сейчас? / — последовал ответ. /Я абсолютно точно заставляю тебя тусоваться с ним/.