Монет

Картина первая. Они сидели и наслаждались счастьем друг друга, купались в нём, словно в тёплой вечерней воде. Что ещё им нужно было, помимо их маленького, светлого, свежего, летнего уединения? Волнующий шёпот, звонкий смех. Разве могла потревожить этот сладкий Эдем нарастающая дрожь земли? Всё замолчало, кроме жаркого дыхания и обжигающих тихих слов. И земля разверзлась под их ногами.

Картина вторая. И за бескрайним простором что-то неизведанное бередит наши души. Что там? Кто там? Какого там? Мы знаем, что там то же, что и здесь, там те же люди, что и везде, там так же, как и где бы мы ни были. Маленький Тим упал в заросшую травой неглубокую яму. Ай, больно! Но мальчик остался лежать, лишь перевернулся на спину и наблюдал за неторопливо проплывающими в выси существами. Очаровательно! Несмотря на свой совсем небольшой возраст, малыш Тим знал, что значит «Очаровательно», про него и самого частенько говорили: «Очаровательно», но мальчик никогда не применял это слово к себе. Для него «Очаровательно» было наполнено другим смыслом… Бескрайняя небесная синева, безмятежные или спешащие облака, высокая сочная трава, буйные дикие цветы, тихая неглубокая река, шустрые шумные птицы, летние тёплые или холодные дожди, трудящиеся счастливые люди. В глазах Тима не проходило Очарование.

Картина третья. Гулять и слушать. Слушать нескончаемый трёп. Кто эта женщина позади, неутомимо что-то щебечущая?.. Лёгкий морской бриз, отдалённый крик чаек и монотонный неугасающий голос. Я предаюсь мечтам, и мои белоснежные одежды разлетаются на ветру: я превращаюсь в облако, невесомое, беспечное, безмятежное облако, и поднимаюсь в вышину. Мне навстречу стремится ветер, но я продолжаю лететь вперёд, поднимаясь вверх. И мне вслед отчаянный крик: - Сессиль, обрыв, стой!

Картина четвёртая. И было ощущение, словно мир разлетался, и он и правда разлетался. И тоска, слитая воедино с беспечным пением птиц и унылой песней, усыпляли измученное сознание. Рери смотрела словно прямо в душу, но на самом деле в никуда, вскользь, подперев тяжёлую голову занемевшей рукой, а на губах у неё играла безнадёжная полуулыбка. И все думали, что она неотрывно и мечтательно сморит на того статного юношу, беззаботно смеющегося над собственной шуткой, но нет… Рери смотрела сквозь, мимо него, видя лишь своё, утопленное в собственных слезах, будущее.

Картина пятая. Человеческое презрение возможно скрыть, затаив его где-то внутри, за плотью, за ослепительной улыбкой и медовым голосом. Но всё это исключительно под пристальными взглядами жадных до разрушения глаз. И лишь когда их внимание приковывает другое, можно дать слабину и позволить чувствам просочиться сквозь глаза, пусть даже и на миг. Лиза с трудом сдерживала своё тело от предательской дрожи, в страхе, что её раскроют. Это было отвращение. Она презирала мужчину, кружащегося с ней в танце и притворно-слащаво вливающего свои лживые речи в её ухо. Ему нужны были лишь деньги, только ради них он собирался жениться на девушке. Лиза не хотела. Её семью это не волновало. В помещении царил полумрак, люди с упоением кружились, поглощённые друг другом и сплетнями, кто-то обсуждал и Лизу. Не в силах больше сдерживаться, она позволила слезам отчаяния показаться на глазах. Но ненадолго. Скоро она смахнёт их, скоро улыбнётся и будет делать вид, что ей интересно, что она счастлива, что она искренна. В точности, как и все остальные. Музыка затихла, все остановились, смеялись, Лиза не знала, куда ей деваться.

Картина шестая. Дарёна ничего не могла с собой сделать. Она ползла за этим огромным, по ежиным меркам, Ёжиком, который был таким маленьким, по сравнению с её грузным детским телом. Дарёна ползла на четвереньках. Именно ползла. И ползла она по раскисшим от растаявшего под ранневесенним солнцем снега, дорогам. Сначала это была одна, главная, широкая с глубокими колеями от тележных колёс. Дарёна, вместе с Ёжиком, обходила лужи и увязала в жиже грязи. После Ёжик решил свернуть на тропинку, ведущую к полям. Тут было ещё хуже. После они поползли уже по другой, широкой, но не менее… Удобной. Старые, одинокие, разваливающиеся и пахнущие стариками и козлами дома, встречались всё реже, а одинокие, даже среди своих собратьев, голые деревья выглядели всё страшнее. Но Дарёне было не до этого. Она ползла за Ёжиком, пока… - Ой… Впереди сидела лиса с заляпанной от крови мордой, и шестилетняя Дарёна громко завизжала, испугав себя, Ёжика, лису, стаю орущих мерзко птиц, и свои ноги, которые шлёпали, увязая в грязи по дороге домой. Весна.

Картина седьмая. - Ты не должна со мной говорить. Да, не должна. Ты не должна со мной даже заговаривать. Даже пытаться со мной заговорить не должна. Не должна, слышишь? А ещё ты даже в мою сторону смотреть не должна, и дышать. Ты меня поняла? - Да, поняла. - Вот и хорошо, я пошёл. И не смей, слышишь? Иначе худо будет, ясно тебе? - Ясно. Он ушёл, а Поля осталась. Она повернулась к ним и спросила:       - И зачем он тогда согласился со мной встречаться? Не подходи к его семье, не подходи к его друзьям, а на него даже не смотри. Он сам придёт, когда должен. А мне ждать. Стыдно ему со мной, стыдно. Позорно. Если все узнают – позор. Ему позор, тогда он не только в мою сторону не посмотрит, а даже думать обо мне не будет. Он сам будет приходить в домик, шалаш мой, который со стороны леса, с уроками там поможет, фильм посмотрит и всё, считай, свидание. Он говорит, что с меня и хватит. Может и хватит. Ну начнём хотя бы с этого. Посмотрим. Помню, он только переехал, лет по восемь нам было, он со мной в школе заговорил, а ему из-за этого камень в голову кинули. С тех пор он кидает всем в меня, чтобы не приближалась. Авторитетный. Но зачем он мне вас, три подсолнуха, с чужого поля принёс?

Картина восьмая.       - Ах, как мне гадко! – воскликнул.       - Да чё ты, - отмахнулся дебелый рыбак, зашвыривыющий свои снасти в лодку.       - Гадко! Вот слово даю! – попытался снова воскликнуть, горячо, пылко. Но не выходило. Море мешало.       Там, на горизонте, то тут, то вот в отдалении, были лодки. Одна, две, три, четыре. Что-то на волнах находилось ещё, но из-за совсем худого зрения было уже не разобрать.       Море было изумрудно-синим и каким-то неспокойно-спокойным.       - Это как? – спросил дебелый рыбак, толкая лодку в воду. – Подсоби малёк.       - Нет, мне нельзя.       - Ну лады.       - Видишь ли, волны есть. Хорошие волны. Но они ласковые, и на берег ласково накатывают, распластываются на песке, укатывая его крупицы за собой. И море не даёт мне кричать. Оно словно говорит: «Тш-ш-ш-ш».       - О, дурной, - дебелый рыбак запрыгнул в лодку и поплыл.       А всё остальное растворялось в нежном голубо-белом и воздушном небе, в изумрудно синеватых постоянных волнах.       - А я хочу в море, - горько сказал.       - Так иди, - крикнула чайка.       - А я слепну! Картина девятая.       В тоске Лиля смотрела на пейзаж, от которого она всю жизнь стремилась убежать. Но вот он настиг её.       В распахнутых огромных пшеничного цвета глазах отражалась вся даль: холмы, деревья, поля, стога сена, лошади, везущие в телегах людей да пшеницу, люди, гнущие спины на колосящихся участках земли.       Тошно стало до кома в горле.       - Нет, - издала Лиля тихий стон боли, который старалась сдержать. – Ну как так? – задавала она вопрос, понимая, как это глупо.       Глупо говорить, кричать, никто не поймёт и не услышит. Глупо говорить самой с собой, это всё можно переживать и молча, но невозможно. Слова рвались наружу, она молчала, пыталась удержать, а они теснились в груди, толпились, толкались, пробираясь по горлу залезали в рот, и настойчиво рвались наружу через губы. Когда становилось невыносимо сдерживать напор, она говорила. Внутри освобождалось место и становилось легче. Опять накатывало, опять она упрямо сжимала губы. Опять вырывалось. Если даст волю своей безнадёжности, её будет не заткнуть.       - Ну ты чего? – сзади подошёл Тёма. – Еле нашёл.       Пела кукушка, щебетали птицы, тёплый ветер с запахом соломы дул непрестанно.       - Я не хочу отсюда уезжать. Не хочу терять всё это. Оно, оказывается, всегда было моё. А с этим я потеряю и тебя.

Картина десятая.       «Ах, какая красота!»       «Ах, какой запах!»       «Ах, как хорошо!»       Дишка лежал, неотрывно смотря своими внимательными глазами в небо, проглядывающее сквозь увешанные невесомыми нежными цветами ветки деревьев. Он слышал все эти невысказанные возгласы проходящих мимо людей, спешащих куда-то, или неторопливо прогуливающихся, но не находящих в себе сил остановиться, убрать всё лишнее, отгородиться от всего и просто созерцать. Вместо этого люди проходили мимо, взглянув мимолётом, но не впитав в себя этот нежный успокаивающий вид, этот насыщенный благоухающий аромат, это спокойствие, благодать, рай земной.       Весна была в самом разгаре, Дишка лежал на тёплой земле, подминая своим телом сочную терпкую траву да одуванчики, ещё не успевшие поседеть. Дишка был обдуваем тёплым ветром, наполненным разными мягкими запахами. Дишка ласкал свой взгляд небом и цветами на деревьях, а иногда лепестки мягко отрывались и, неторопливо скользя вниз, опускались на его тело или рядом с ним. Дишке нравилось ощущение обсыпаемого лепестками тела.       Над ним вдруг нависла пара.       - Я же говорила, что эта собака уже дня четыре как мертва.

Картина одиннадцатая.       - «Я пытался сделать невозможное – нарисовать свет». Оскар Клод Моне сказал так!       - Прямо так и сказал?       - Ну написал.       - Написал?       - Наверное.       - Как неуверенно.       - Тьфу ты! Эти слова, эта цитата, ты меня понял, значится в книге цитат, которую я прочитал.       - Ну понятно.       Плеск волн, лодка остановила своё движение.       - Ну ты чего? Плывём дальше.       Он не шевелился, лишь сидел, повернув голову в сторону заката, разглядывая оранжевое закатывающееся за горизонт солнце, темнеющий берег с иссохнувшими кое-где деревьями. Он смотрел на тихую, покрытую лёгкой рябью от невесомого и почти неощутимо-неслышного ветерка, воду реки, в которой, словно ковровая дорожка, отражался свет от солнца. А ещё было видно небо, различимы тени с берега. И всё так причудливо. Или ему кажется?       - А ты знаешь, кто такой Моне?       - Ну да, художник же типо.       - Ага, именно. И как ты это узнал?       - Так в книге было написано, раздел такой, «Цитаты великих художников» называются. Вот я и заучил.       - М, понятно. Чтобы поумничать, значит. С творчеством его ты не знаком.       - Как не знаком? Знаком. Я его крылатые выражения знаю!

Картина двенадцатая.       Огромные красивые глаза казались нежно-розовыми от невероятно чарующих благоухающих цветов.       - Алёша? Ах, Алёша, отойдите! Разобьёте!       Скелетоподобная няня, всё время нервно дёргающаяся и истерично разговаривающая, кинулась к испуганно сжавшемуся мальчику, схватила его за руку и оттащила от стола.       - Нельзя! Понимаете, нельзя! Разобьёте! Вашей матушке это друг вашего батюшки подарил! Ах, что же это… Свят-свят..! – няня перекрестила мальчика, который с сожалением смотрел на роскошный букет.       - Что же вы это, Алёша, шкодить вздумали?       - Н-нет, - робко ответил мальчик, - я просто посмотреть. Честное слово, просто посмотреть! Мне нравится, мне так нравится, просто это так красиво! – Алёша поднял восторженный взгляд на няню. – Понимаете? Они такие пушистые, большие, нежные, мягкие и пахучие!       Няня испуганно воззрилась на своего воспитанника.       - Н-но… Это же запретительно! – взвизгнула женщина. – Так нельзя! В-вы же мальчик, Алёша! Вы должны дарить цветы женщинам, а не любоваться ими!       Тут в гостиную вошёл статный молодой мужчина и лукаво улыбнулся.       - Почему же? Я тоже всегда любил пионы. А ещё в детстве в саду выращивал фиалки.       - Папочка! – радостно воскликнул Алёша.

Картина тринадцатая.       Мельница грустно смотрела на раскинувшиеся рядом домики, которые каких-то пару десятков лет назад были убогими крестьянскими хижинами. Всё прошло, время изменилось, сменилось поколение, начала орудовать другая власть.       Ручной, старый и добрый сплочённый труд стремительно уступал прогрессу, технике, которой молодые умельцы ловко да с песней орудовали. Но не так дружно, как бывало раньше.       Мельница про себя вздыхала и вспоминала былые времена, когда в поля да с полей то с бодрой, то с усталой песней сыпала группа загорелых крестьян. А другая группа весело и лениво подгоняла многочисленные стада коров, овец да табун лошадей. Были и те, кто с шутками и добродушным смехом трудились тут, на мельнице. Да, были времена. Ушли. Птицы только вьют свои гнёзда теперь тут. Но лучше людям, которые обзавелись большими благами, чем имели раньше, не стало. Стало только отчуждённей, и одиноко ещё сильнее. Холоднее.       - Эх, старушка. Разваливаешься ты, гниёшь тут, старая, никому ненужная мельница.

Картина четырнадцатая.       - Корабли! Корабли!       В гавани стояли корабли и люди.       - А там мельницы водяные!       Кругом была вода, в ней и на ней кишела жизнь.       - Адольф! – вздохнула младшая.       - А там две горы! А из одной облако! – задорно толкнула круглым локтем брата в бок старшая.       - А, ну их, мне вода интереснее, - Адольф жадно рассматривал водный простор.       - Так тебе всегда нравиться то, что уходит вглубь. А меня манит то, что стремится ввысь. Поэтому ты и коротышка в свои пятнадцать, а я, в свои восемнадцать, - старшая сестра поправила густые локоны, - такая высокая.       - Лиля, я просто младше, вот и не дорос! Вот увидишь, стану я старше…       - А, - отмахнулась Лиля, - Феня, вон, малютка совсем, ей только-только двенадцать будет, а она и ты выше тебя.       - На один сантиметрик всего! – надулся Адольф.       Феня устало вздохнула и, больше не слушая спор брата с сестрой, принялась внимательно смотреть вниз. Там, на побережье, праздно, как и их семья, ходили люди, что-то обсуждая. А там, на воде, стояли лодки, привязанные к пирсам. А чуть дальше, в открытом море, плавали люди на других лодках.       - Красиво, - выразил её мысль папа.

Картина пятнадцатая.       - Ах, какие цветы! – толстый брат дедушки противно улыбался своей маслянистой улыбочкой и потирал огромные руки, сплошь покрытые язвами.       Дедушка скривил лицо.       - Ты мужчина или кто? Какой пример ты мальчику подаёшь? – суровые серые глаза впились в меня строгим взглядом.       - Ой, да ладно тебе, - противно отмахнулся брат дедушки, и принялся лапать своими потными ручищами цветы.       - Он должен вырасти мужчиной, а не размазнёй, как… некоторые. Я столько сил вкладываю в его воспитание, в отличие от его родителей, в особенности безалаберного отца, хоть это и его первоочерёдная задача – вырастить достойного члена общества.       - Ага, ага, - брат дедушки принялся ощипывать жёлтые лепестки, а я не выдержал.       Не выдержал я при дедушке, да, сил моих больше не было. Я разревелся и убежал.       - Сергей! – донёсся мне вдогонку раскатистый бас.       На бегу я наткнулся на ещё не отошедшую от тяжёлой болезни маму.       - Серенький мой, что случилось?       - Т-там, - всхлипнул я, - т-там я нарвал тебе букет… Букет подсолнухов. Много их, чтобы тебя солнышко и ночами грело… А эта свинья их все облапала!

Картина шестнадцатая.       Дина была опечалена, и печаль эта не поддавалась никакому описанию. Девушка сидела, сжимая в руках измятый, кое-где изорванный расшитый чёрными бабочками и жёлтыми тюльпанами платок, который вышила для неё мама. У Дины в голове не могло уложиться, как же такое могло произойти. Она сидела, смеялась, плакала, замолкала, улыбалась, вскакивала и переминалась с ноги на ногу, ходила взад-вперёд, скакала, бегала, говорила с камнями, землёй, кустами, деревом, рекой, городом на том берегу, небом, кричала, рвала платок.       - Как так? – прошептала она, замерев и окинув взглядом залитый солнцем пейзаж: всё золотилось, день давно вступил в свои права.       Было красиво, солнечно и радостно. Из глаз Дины снова полились слёзы.       - Как так? – громко спросила она у воздуха. – Вокруг всё так прекрасно, что плакать хочется от красоты, но… Предательство!       Агафья с любимой дочерью Августиной и Павлом шли по берегу реки.       - Не переживай, сестра одумается и не станет отменять свадьбу, - уверяла наивная Августина.       - Если бы, - Павел покосился на побелевшую вмиг Агафью и услышал крик.       - Дина!       По реке плыло тело.

Картина семнадцатая.       - Сирена! Какое красивое название у этого ресторана, - юноша подмигнул миловидной девушке в жёлтом платье, с которой не спеша прогуливался под руку.       - Лев, - улыбнулась девушка, - твои намёки, как у настоящего медведя. Надо было назвать тебя Михаилом.       - Юля! – юноша залился краской.       Девушка рассмеялась и потянула своего спутника дальше.       - Да, тут всё так красиво, - вздохнула Юля. – Мне нравится этот квартал с его красивыми зданиями, с этими балкончиками, на которых болтают парами безмятежные люди, окружённые зеленью и цветами.       - Юля, вы и «болтают»? Это слово не для вас.       - Ой, Лев, - отмахнулась девушка, - мы не в лицее и не в нашей компании, мы так же не со своими семьями. Я с тобой, мой дорогой Лев, можно мне хотя бы в этот замечательный момент побыть естественной, не строя из себя барышню?       Лев замер, взял Юлю за руки, повернув лицом к себе. Он выглядел очень взволнованным.       - Юля, вы… Ты не представляешь, как много для меня это значит! Я хочу, чтобы со мной ты всегда была настоящей. Не бойся и прости меня за те слова.       - Ну тогда тебе тоже стоит перестать притворяться и делать вид, что это твоё далеко не первое свидание, - на эти слова Лев счастливо засмеялся.

Картина восемнадцатая.       - Хочу на яхту! Хочу на яхту! Ой, а что там за дым?       Диего, чуть ли не скрипя зубами, следовал за неугомонным сыном, который носился по всему парку, тяня отца за собой.       Прогуливающиеся и отдыхающие на траве умильно улыбались, видя неугомонного мальчишку, который был просто копией своего хмурого отца.       Диего кинул взгляд на белые паруса, скользящие по водной глади.       «Я бы тоже так хотел, - подумал он. - А в итоге я тут, как сухопутная крыса, среди всех этих безмозглых и тяжёлых, как тюлени, обывателей, которые ничего в жизни и не видели. Ещё и этот… сын. И как Марго только с ним справляется?»       Марго была беременна, когда Диего, став капитаном исследовательского судна, отправился в плаванье на долгих семь лет. По возвращению домой его ждала всё та же улыбчивая жена и неугомонный сорванец-сын, с которым, привыкший к морским лишениям Диего, совершенно не знал, что делать и как говорить.       - Прогуляйся сегодня с ним без меня. Тебе надо найти с ним общий язык, - сказала на третий день Марго.       - Пап, расскажи мне про плаванье!

Картина девятнадцатая.       - Я видел здесь русалку, - торжественным шёпотом сообщил младший, внимательно вглядываясь в водную поверхность, усыпанную то там, то здесь кувшинками, а кое-где и цветами.       Старший настороженно следил за тем, чтобы младший не нырнул в воду.       - Она точно была где-то здесь.       - Может, тебе показалось, и это была вовсе не русалка? – вздохнул юноша.       - Может, - мальчик не отрывал внимательного взгляда от воды. – Точно, это не русалка была, это была сирена!       Старший закатил глаза.       - И что я только тут с тобой делаю?       - Как что? – младший наконец оторвался от воды и взглянул на брата. – Ты помогаешь мне поймать русалку.       - Ты же сказал, что сирену, - юноша скрестил руки на груди и усмехнулся.       - Ну сирену. Всё равно они похожи.       - А разница в чём?       - Увидишь, - отмахнулся младший, и так сильно склонился над водой, что чуть не нырнул вниз.       - Ах ты ж горе, - старший еле успел схватить брата за шиворот. – Ну что ты будешь делать, дуралей.       - Искать ру… Сирену!       - Ладно, давай поищем, - обречённо согласился старший.       В итоге они вымокли и нашли только лягушку, зато вдоволь насмеялись.

Картина двадцатая.       Нинель наблюдала за тем, как её и Женечкин старший брат старается произвести впечатление на златокудрую красавицу, нежную и лёгкую, словно сошедшую с полотна.       - Нина, - дернула сестру за рукав Женечка, но та была поглощена созерцанием своего брата и его предметом воздыхания.       Наконец Женечка встретилась взглядом с молодым художником. Он улыбнулся и жестом попросил её замереть.

Картина двадцать первая.       - Подожди, давай подружимся! – Ляля бежала за Лилей, задыхаясь и спотыкаясь, активно размахивая руками.       Лиля ещё больше прибавила шаг, она уже сама почти бежала, а в боку предательски закололо. Но долго так продолжаться не могло.       - Ух, - остановилась Лиля, тяжело переводя дыхание.       Тут же на неё налетела Ляля.       - Ура, ты согласна со мной подружиться!       Лиля не любила людей, подруг у неё отродясь не было, и потому она со злостью уставилась на эту разрумяненную, пышных форм, шатенку, которая неугомонно преследовала её от самой мельницы и до самых пшеничных полей.       - Ты чего такая неугомонная? – зло бросила Лиля.       - Так я подружиться хочу, - Ляля осталась невозмутимой. – Меня Лялей звать, а тебя?       - Что, в городе подруг нет?       - Так я теперь здесь живу. Да и тех подругами не назвать. Они только из выгоды и общались, а как папенька разорился, так их и сдуло. А тут все в равных условиях. И дружить на равных будем.       - Глупая ты. Лиля я. Отстань.       Лиля пошла уже неторопливо. Ляля - радостно вслед за ней.

Картина двадцать вторая.       В этом сне было прекрасно всё. Лизанька даже представить не могла, что такое возможно. За всю жизнь ей ни разу не снилось ничего, кроме скучных, безликих и обыденных снов, так похожих на её реальность.       Было тепло и невероятно светло. Да, всё было залито ласковым солнечным светом, а еле заметный мягкий ветерок беззаботно гулял, где ему вздумается, и даже не шалил.       Перед взором Лизаньки предстал величественный то ли дворец, то ли храм. Он весь состоял из буйства красок: белой, синей, оранжевой, жёлтой, красной. Он сверкал на солнце, будто состоял из золота, а вокруг него толпились нарядные люди, что-то кто шумно, а кто галантно обсуждал. Небо было такое чистое, что даже не верилось, что оно может таким быть.       Лизанька задрала голову вверх и поняла, что она много раз видела такое небо, просто никогда раньше не останавливалась, чтобы полюбоваться.       - Пап, бабушка не дышит… Смотри, - всхлип, - она умерла.       - Да, умерла с улыбкой.