Монет

Картина двадцать третья.       - Это настоящий базар! – воскликнул Композитор.       - Что вы? – остановилась маленькая женщина в белоснежном платьице, соломенной шляпе с кокетливым красным бантиком и аляписто-розовым зонтиком.       - Я пришёл сюда ради искусства, а что получил! – в горе вскричал Композитор.       - Жизнь, - заявил щегловатый мужчина, проходивший мимо.       - Жизнь куда важнее искусства, но без него она так бедна! – зажмурившись от удовольствия, словно смакуя слова, произнесла маленькая женщина. – Не помню, чьи это слова, но мне они запали в душу, и я решила жить, но так, чтобы искусство обязательно было в моей жизни. – Она мечтательно окинула взглядом берег моря. – Вы только посмотрите на эти беспечные волны, на лодках и в воде люди-рыбаки, а на берегу куча белоснежных шатров и благородных дам в роскошных платьях, со своими детьми, мужьями, родителями, родственниками и подружками. Я пришла сюда, чтобы запечатлеть эту кипучую жизнь в искусстве. В картине!       - Вы художница? Тогда почему у всех синие зонтики, а у вас одной – негармонично розовый? – скептически спросил Композитор.       - Потому что это моя жизнь и моё искусство, - улыбнулась Художница. Картина двадцать четвёртая.       - Ой, братец, а что это? – деревенский мальчик в залатанных обносках носился по песку, словно маленький дикарь.       Да он и был дикарём. Выросший в глухой оборванной деревушке, ничего существеннее жиденького, как вечерний суп, ручейка да хилых соломенных хаток он в жизни не видал, а тут огромные дома с острыми крышами, тут же пляж с ровным песком, по которому, словно гуси, важно проходят джентельмены с дамами кто под руку, кто порознь. Тут ветер привольно гуляет, тут волны мягко шумят, тут небо чистое, а солнце ясное.       «Ах, какой противный!» - скривилась Агнетта.       Она не любила детей. Тем более таких дикарских оборванцев. Хлебнувшая горя сирота с невероятно богатым приданым, она завидовала до ярости их беспечности, счастью, восторгу. Уже с двенадцати лет, лишившаяся родителей и одолеваемая женихами всех возрастов, включая плешивого семидесятиоднолетнего генерала, Агнетта перестала верить в чудо, и счастье навсегда померкло в её глазах. Она не могла быть беспечной, отбивая себя и своё наследство от жадных до наживы акул.       «А как эти отродья могут радоваться? И чему?»       И тут в неё врезался тот мальчик.       - Ах ты! – вскричала Агнетта.       - Простите! – подбежал старший брат мальчика, бережно обнял его, отряхнул от песка и взглянул на Агнетту тёплыми, но такими печальными зелёными глазами. – Простите, мой брат совсем потерял голову от радости. Не серчайте на него, прошу вас. Мы рано потеряли родителей, и, чтобы прожить, тяжело работали. Сначала я один, а когда братишка подрос, то и он стал помогать. И вот мы собрали крохи, чтобы увидеть море. Понимаете, давняя заветная мечта сбылась… Вот он и радуется перед тем, как мы снова вернёмся. – Юноша виновато потупил глаза и ласково прижал к себе притихшего от испуга брата сильными израненными руками.       В Агнетте начало было зарождаться негодование, но она осеклась, когда старший брат поднял на неё свои уставшие зелёные глаза. Этот усталый взгляд она видела каждый день в зеркале. Но между ними была разница. Этому юноше было о ком заботиться, кого любить. Ей же – нет.       - А вы когда-нибудь пробовали сладкую вату? – неожиданно для себя спросила Агнетта. Картина двадцать пятая.       Глупая лягушачья морда внимательно смотрела на снующих в воде мальков. Не её. Шмыг! Плюх! Рядом с кувшинкой в воду нырнул булыжник. Лягушка испуганно скрылась под водой.       - Ур-ра! – заверещала высокая белокурая девочка-палка.       Низенькая палка-крючком как-то судорожно улыбнулась и прошептала:       - Может… не надо?       Высокая уставилась на озеро, особенно долго рассматривала собрание кувшинок и распускающихся пышных бутонов.       - Вот смотри, Гала, - наконец сказала она, указав рукой на кувшиний островочек. – Мы – это сборище кувшинок с чудесными бутонами. Эта водная гладь, - высокая девочка-палка провела рукой, - наше безмятежное существование. – Она посмотрела на Галу. – Сейчас ты и я – наши родители. – Девочка взяла булыжник, лежащий у её ног. – Это вот их слова. И вот что они с нами сегодня, в твой день рождения, сделали. – Высокая замахнулась и, со всей силы, швырнула булыжник прямо в середину кувшинного острова, попав в голову высунувшейся из воды лягушки.       - Но Маня, - тихо возразила Гала, - тут ведь так красиво.       - Вот именно, - кивнула Маня. – Красиво, как и у нас в душе. И лягушку жалко. Но нас ведь никто не пожалел.       Гала согласно кивнула и подобрала камень у своих ног. Картина двадцать шестая.       Дождь лил, хлестал, становилось страшно. Пётр продирался сквозь холодный и острый ливень, непрестанно щурясь, пытаясь хоть что-то рассмотреть. Мир плыл и сливался, всё было в непонятных мутных пятнах, вдалеке мелькали силуэты спешащих укрыться людей. Пётр шмыгнул носом и, наконец, его вырвало от ржавого привкуса во рту.       Он подрался. Впервые в жизни подрался, да ещё и с женщиной. А потом был отметелен тремя её ухажёрами и братом.       Смеркалось, поднялся ветер, голодный учитель истории Пётр заглянул в кафе, чтобы перекусить, отогреться и переждать начинающееся ненастье. Он чинно сел, морщась от сигаретного дыма, который в неприличном количестве испускала хрупкая и шикарно одетая девушка за столиком напротив. С ней сидело четверо мужчин. Когда они встали и вышли, девушка насмешливо принялась оскорблять Петра.       - Ты свои очки что, со своей прабабки снял? Прямо из могилы? Или со своей девяностолетней любовницы?       Он смолчал, она была пьяна и высокомерна. Она продолжала его оскорблять и заливисто смеяться. Пётр не понимал, почему она к нему цеплялась, и ему не нравились её слова, её поведение, но безумно нравилось её лицо и смех. В конце концов она так низко дошла в своих оскорблениях, что Пётр вскочил, кинулся к ней и ударил по лицу. А она ударила его в ответ. Картина двадцать седьмая.       Босиком по солнечным тротуарам, надёжным мостам, вдоль тёплых водных каналов убегал Ромеро. Босиком, в развевающейся на ветру рубашке, с растрёпанными и мокрыми волосами он нёсся вперёд со смехом, а за ним, уже заметно отставая, бежали слуги отца.       - Куда вам до меня! – задорно крикнул Ромеро и припустился вперёд, ещё быстрее, подгоняемый счастьем.       Ну и что с того, что отец его проклял и лишил наследства? Что с того? Ромеро не хотел жениться на Камилле, он любил Бьянку, дочь владельца театра. Бьянка была такой вольной, открытой, задорной, смелой и открытой, она покорила его этим. Но отец Ромеро был против их союза.       - Ты же благородный аристократ! Стыдно связываться с такой непотребной девицей!       Ромеро сердито плюнул в ноги отцу и побежал в дом Бьянки просить её руки. Бьянка и её родители были рады и сразу же дали согласие. Они в этот же день обвенчались и Ромеро пошёл сообщить об этом отцу. А теперь, счастливый, от него убегал. Вдруг он налетел на Бьянку и сшиб её с ног.       - Куда несёшься? – засмеялась она.       - Всё вокруг такое яркое, столько красок, что глаза разбегаются! – Ромеро заключил молодую жену в крепкие объятья.       - Ты весь мокрый от пота, - рассмеялась она. Картина двадцать восьмая.       - А когда-то я был учителем истории! – закрыл грязными руками глаза нищий.       Белый ободранный, как и хозяин, кот, тихо мяукнул и потянулся. Нищий убрал руки от лица, посмотрел на красное судно, мирно покоящееся на волнах.       - Я мечтал сесть вот на такой корабль и отправиться в путешествие. Думал, насобираю денег, женюсь и в плаванье. А мне моя невеста и говорит, мол, выбирай, либо я, либо плаванье. Говорит, мол, не пойдёт за меня только для того, чтобы я сдрыснул сразу. Ну я и наплевал на неё. Не стал жениться.       Мимо пролетающая чайка пронзительно крикнула:       - Дурак!       Ободранный кот вскочил и, настороженный взглядом, проследил за удаляющейся птицей.       - Да, дурак. – вздохнул нищий. – Я бросил работу и, с имеющимися деньгами, отправился на судно. Но судно со всем, что у меня было, затонуло. Что-то там продырявилось. А женись я на ней, так и жил бы хорошо, работал в достатке и любви.       Нищий заплакал, кот стал тереться о хозяина.       - Лучше бы я утонул тогда! Картина двадцать девятая.       - Ух, дача! – радостно скакал Рома. – Ух, как далеко! – восторгу мальчика не было предела.       Он жадно выхватывал взглядом между буйной зелени деревьев цветные черепицы таких разных и солнечно-ярких огромных домов, построенных из кирпичей самых насыщенных цветов.       - Вау, восторг! Это рай? – замер наконец он, вдыхая полной грудью тёплый воздух.       - Ты никогда такого не видел? – надменно спросил мальчик постарше.       - Нет. В городе у нас только унылые серые камни, облезлые дома, да мрачные заводы и невзрачные парки. А ещё дожди с туманами, а небо вечно в дыму из заводных труб. Солнца и не видно никогда, - вздохнул Рома. – Как там сестрёнки, интересно.       Мальчик снова всмотрелся в яркую, пёструю, призывающую к смеху и жизни даль. Рома родился в бедной семье рабочего кирпичного завода и швеи. Он был четвёртым ребёнком, самым слабым на здоровье, не способным помогать в тяжёлой работе. Поэтому мама научила его читать и писать, а после попросила свою сестру, гувернантку, пристроить сына работать в богатый дом. И вот, Рома теперь будет жить на этой роскошной даче, он обязан прислуживать надменному мальчугану и играть с ним.       - Как я всё-таки рад, - улыбнулся Рома. Картина тридцатая.       - Душно, - мрачно известила Маркиза, болтая ногами в воде.       - Так ветер дует, - сказал плавающий у её ног Герцог, и нырнул под воду.       Когда он вынырнул, Маркиза ему ответила:       - Так ветер сухой. Солнце палит так, что не спасает даже море.       - Да, - перевернулся на спину Герцог, - вода прямо кипяток, и даже на глубине не охладиться. – Он окинул взглядом массивные мельницы и небольшие дома, ютящиеся возле причала. – А всё равно тут красиво, - наконец заявил Герцог. – И иди со мной поплавай, тут всё равно прохладнее, чем на берегу.       Маркиза вздохнула:       - С радостью бы, но не могу.       - А чего так?       - Потому что я девочка.       - А, то самое. Не везёт, да. Ну, может через пару дней, когда пройдёт? – сочувственно предложил Герцог. – А хочешь, чтобы тебе не так обидно было, я с тобой посижу?       - Не, - отмахнулась Маркиза.       Герцог подплыл поближе к Маркизе и обхватил руками её ноги, положил подбородок на её колени и внимательно посмотрел.       - Ну, как хочешь.       Старый мельник вышел на улицу, щурясь от солнца, и увидел детей.       - Э, опять эти нищие беспризорники. Работы да хлеба им дать, что ли? Эй, детвора! Картина тридцать первая.       Тяжёлый смог заполнил всё вокруг, грозовые тучи сгущались над городом, Аля щурила свои подслеповатые глаза и не могла понять, то ли её зрение так подводит, то ли родной город и правда такой угрюмый и серый, тонущий в дымке то ли отходов, то ли людских страданий.       - А я ведь ни разу за городом и не была, - посетовала Аля. – Вот бы хоть разок куда-нибудь на природу, в чистые леса. Как тебе, а? – спросила она у сына.       - Некогда, ма, - отмахнулся мужчина, роясь в бумагах. – Да и куда тебе на старость лет? Вам, старикам, спокойно свой век доживать надо. А вдруг с тобой что случиться, а твоего врача поблизости не будет?       - Да ну и что? – обиделась Аля. – Я пусть и не из богатой, но из вполне достаточной семьи, средства всегда позволяли выехать за город, но то мой отец, то муж, теперь и сын не пускают. Вечно отговорки! И я лучше один день, наполненный столькими впечатлениями и видами, проживу, чем ещё лет двадцать тут задыхаться! – на её глазах выступили слёзы.       - Нет. – Сын, казалось, её и не слушал. Картина тридцать вторая.       - Ой, тётя, а лошади тоже плавать умеют? – юноша, лет шестнадцати от роду, внимательно наблюдал за двумя гнедыми лошадями, зашедшими в пруд.       - Да, ещё как. Наши лошади уж все точно. Мы с малого возраста приводим их всех на пруд и учим, - ответила Светлана, с улыбкой наблюдая за своим нерадивым племянником.       Ей ещё столько надо было показать и рассказать ему. Девять лет прошло с ссоры между сёстрами. Девять лет назад, недалеко от этого места, муж сестры принялся ухаживать за Светланой и предлагал стать любовниками. Та вознегодовала, влепила пощёчину и кинулась прочь, чтобы рассказать обо всём сестре. Она не поверила. Её муж яро доказывал, что это Светлана пыталась его соблазнить, а когда он отверг её, выдумала эту «гадкую историю». Сёстры рассорились, и младшая уехала с мужем и сыном, которого, как родного, полюбила старшая, не имевшая своих детей.       И вот, наконец, сестра Светлана застала своего мужа с любовницей и отправила сына к тёте, пока не закончит с разводом.       К Светлане подошёл её муж.       - Я рад, что вы наконец помирились. Надеюсь, он останется тут на подольше. Я же вижу, как ты с него глаз не сводишь. Картина тридцать третья.       Это был сон. Иван понимал, что это был сон, не мог отделаться от ужаса, сковавшего его.       Унылые серо-синие дома, унылые голые чёрные деревья, унылые злые фигурки людей, снующие туда-сюда. И шёпот. Жуткий шёпот их возмущения, гнева и недовольства. Они даже не смотрели в его сторону, но Иван знал, что все его осуждают.       Наконец кто-то вытащил Ивана из тяжёлого, как свинец, сна.       - Он проснулся!       Доктор навис над ним, с недовольством смотря на больного.       - Ты как себя чувствуешь?       - Воды… - еле разлепил пересохшие губы юноша.       Доктор поднёс ему стакан с водой, и сочувственно покачал головой.       - Тебе отдых нужен, спи.       - Да, спи, - резко бросил директор театра и стремительно вышел из комнаты.       Врач засеменил следом.       Погружаясь вновь в тот же свинцовый сон, Иван расслышал их голоса за дверью.       - Ну что вы, Пётр Семёныч? У юноши лихорадка. Он так на нервной почве и помереть может.       - Да лучше б он помер перед выходом на сцену! Испортил весь спектакль! Опозорил! – в сердцах закричал директор. Картина тридцать четвёртая.       Стрекоза выбрала себе пруд и решила пожить там. В этом пруду всё было красивым. И вокруг него тоже. Стрекоза перелетала с цветка на цветок, ища друга, но не могла его найти.       - Я стану твоим другом, - дребезжащим, блеющим голосом сказал наблюдатель.       - Деда, ты что-то хотел?       К старику подошла миловидная девушка в ярком, невероятно цветастом платье.       - Это я со стрекозой, - улыбнулся наблюдатель, показав пальцем в сторону усевшейся наконец стрекозы.       - Опять сочиняешь всем истории, - улыбнулась девушка и заглянула в воду.       В спокойной голубой глади отразилось её летнее платье.       - Красиво, - заметил старик.       - Ага, и там рыбки снуют. – Девушка немного помолчала. – Дед, а ты чего всё продолжаешь один жить? Переехал бы к отцу, мама же умерла. Ему тоже одиноко, жили бы вдвоём. Веселее же, и проще. Ну или ко мне. Я бы о тебе за…       - А, - отмахнулся старик. – У тебя своя жизнь. А отец твой, может, ещё жениться захочет. Не всю же жизнь ему по моей дочке убиваться. Я ему так и сказал. Вот и живите, пока можете. Всё от жизни берите, не жалейте. А я буду дружить с природой, птичками, зверьками, насекомыми, пока могу о себе и о них позаботиться. Картина тридцать пятая.       - Ну давай купим птичку? Ну, Рит? А вон то яблочко не хочешь? Смотри, какая диковинка!       Рита продиралась сквозь толпу зевак, пар, детей богатых и покупателей, то и дело выбираясь вперёд и попадая под тёплые капли моросящего дождя. В руках она сжимала пустую корзину и отчаянно распихивала ею других. Сзади, с широким зонтом, её неизменно нагонял и закрывал им от дождя назойливый муж.       - Смотри, какая красивая статуэтка!       - Ах, - устало вздохнула Рита, встретившись с беззаботным взглядом маленькой нарядно одетой девочки.       Девочка улыбнулась Рите, и даже, когда мать, настойчиво тронув её за плечо, повела дальше, она продолжала смотреть на Риту и ласково улыбаться.       «Милое дитя, - подумала девушка. – Ты такая простодушная и счастливая. Но вот погоди, вырастешь, и твоя мать так же, как и сейчас увела, отдаст тебя под венец надоедливому мужчине лет на десять-пятнадцать старше тебя, который и вздохнуть спокойно не даст без его ведома.»       - Рита, это же ананас! Ты погляди, Рита! Мы же совсем ничего не купили, давай хотя бы его.       - Нет, пойдём домой. Я просто хотела погулять. А рынок – это так, предлог. И я устала. Идём. Картина тридцать шестая.       - Ой цветочки цветут, - напевал тихонечко сын садовника. – Ой красивые цветут. – В лейке закончилась вода, и он скорее побежал к колодцу. Ловко набрав воды, притащил обратно тяжёлую лейку и принялся снова поливать. – Луговые цветут…       - Зачем ты поливаешь их? Они же просто газонные цветы. Надо те, другие, с клумб и оранжерей, - незаметно подошла дочь конюха.       - А там батюшка поливает, - сын садовника радостно наблюдал за текущей по цветам и траве, прямо в землю, водой.       - А помочь ему? – не унималась дочь конюха.       - А я и помогаю, когда работы много, или он просит подсобить.       - Не понимаю, - вздохнула дочь конюха, - и зачем тебе эти цветы?       Сын садовника выпрямился и посмотрел на неё с восторженной улыбкой.       - А ты посмотри, какие они красивые! Яркие, пёстрые! Аж дух захватывает… Да и хозяевам нравится, тут даже никогда не косят, потому что цветы тут особенные. Красивые.       Дочь конюха внимательно посмотрела на тяжёлые бутоны, подошла поближе, села на корточки и взяла их в руки, внимательно всматриваясь и вдыхая запах.       - И правда, - наконец сказала она. – Они как будто не дикие, а декоративные. А давай я тебе их полить помогу? Картина тридцать седьмая.       Детектив Серж, притаившись за тонким стволом пожелтевшей берёзы, хмуро наблюдал за парой, сидящей в парусной лодке, мирно покачивающейся на водах безмятежной реки. Пара смеялась и что-то непринуждённо обсуждала. Небо было чистое, всё вокруг такое ясное и прозрачное, деревья все словно в золоте, и даже зелёный берег кое-где желтел.       «Всего месяц прошёл со дня смерти твоей жены, а ты уже с другой. Получил её бизнес в наследство и всё проматываешь с сомнительной дамой… Негодяй. А может, это его любовница на протяжении длительного времени? Надо разузнать об этой даме и их отношениях побольше. Я ещё сильнее убеждён, что он замешан в смерти своей жены. Устранил её, получил бизнес и возможность беспрепятственно встречаться с любовницей. Может даже жена узнала о его похождениях и пригрозила разводом?»       Детектив вспомнил четырёхлетнюю девочку с огромными грустными серыми глазами. Она спросила:       - Вы же найдёте того, кто забрал мою маму?       У детектива мурашки побежали по телу. Такой внимательный взгляд, такая чистая речь и такая несчастная девочка, похожая на его пропавшую без вести сестрёнку. Он точно докопается до правды… Картина тридцать восьмая.       - Давай старайся! Вытяни ножку правильно. Ну! Цыплёнок ты кривоногий.       Катерине было обидно. Оставшись в зале одна, она наклонилась и снова вытянула ногу, внимательно рассматривая её. Да вроде всё нормально, что не так? Ножка маленькая, худенькая. Может, тренеру просто кажется? Он же в очках, зрение подводит. Или ему лучше видно?       Катерина вздохнула и подпрыгнула, старательно вытянув ногу, как на тренировке. Она решила раз за разом повторять это, чтобы стать лучше.       Два года назад девочка пошла с родителями на балет и влюбилась в него. На следующий год её, с мечтами о славе балерины, записали в эту балетную школу. Сколько радости было у Катерины. Вот только все здесь занимались с шести лет, а Катерина пришла в девять и очень сильно отставала, как ни пыталась догнать сверстниц. Но девочка не отчаивалась.       - Ай! – громко вскрикнув, она упала на пол. Ногу скрутила невыносимая боль. Картина тридцать девятая.       - Ты безумен! – выдохнула восхищённая Марта.       Её супруг довольно зажмурился.       - Да, - ответил Стас. – Я выкупил это огромное поле с пшеницей, деревьями и… Как ты их там называешь?       - Бабушка всегда звала их петушками, - смутилась женщина.       - Да, с петушками. Что за чудное название у цветов? В общем, мы постоим посреди этого замечательного поля замечательный дом, и будем выращивать и продавать пшеницу на одной стороне, а на другой выращивать и продавать цветы. И будем счастливы тут, в поле за городом!       - А как же твой бизнес? Биржа? Ценные бумаги?       - Я почти всё продал. Остальное продам, как построим дом нашей мечты и откроим своё маленькое полевое дело. И я так от всего устал. Нам ведь много не надо, да?       - Да, - Марта счастливо улыбнулась. Картина сороковая.       Чернокожий мужчина в костюме таком же чёрном, как и он сам, сидел на берегу, смотрел в золотую подзорную трубу, и этим меня напрягал. Весь час, что я готовил снасти и свою верную, свежевыкрашенную лодку к выходу в море, он сидел и смотрел в даль, сжимая в свободной руке белоснежную юбку. Да мне бы и всё равно, пусть бы сидел себе, бог с ним. Да вот только он сидел возле моих трёх лодок, а мне это не нравилось. Настораживало.       Наконец я сильно разозлился и подошёл к нему.       - Слышь, ты, мужик… - начал я резче, чем намеревался.       - Я вас слушаю? – мягко отозвался мужчина, не отрываясь от своей трубы.       - Ты чё тут делаешь? Да ещё и с этой тряп… Юбкой.       - Мечтаю, - со вздохом улыбнулся мужчина. – А юбка принадлежит моей названной сестре. Я служил у господ, и их дочь стала мне, сироте, как родная. Но она умерла от болезни и зачем-то завещала мне эту юбку. Ей всегда хотелось потанцевать на парусном судне в белом наряде. Вот я это и представляю. Вдруг померещится? Картина сорок первая.       - Вот смотри, дорогой, - пожилой аристократ поглаживал по голове тощего серого кота. – Это называется весной. Да, так это и зовётся. Зима была холодной, голодной и обнажённой. Но теперь всё будет иначе. Воды ручья освободились от сковывающего льда, трава явилась на свет Божий и зазеленела, уродливые деревья кокетливо распустили свои почки нежными цветами… Да, дальше будет жизнь. А потом снова увядание. Но это не скоро, не бойся. Твоя зима прошла, я нашёл тебя сейчас, принесу домой, искупаю, накормлю, отведу к ветеринару и будем жить твоё лето вместе. Интересно, кто из нас умрёт раньше? К кому первому нагрянет зима? Картина сорок вторая.       Джерри был неведом страх. Она знала лишь интерес. Звуки, которые издавали все вокруг, были её интересны, но непонятны. Всё вокруг было мутным и еле различимым.       Джерри с родителями была на пикнике возле широкой реки, с огромными вековыми деревьями по берегам. Но Джерри не могла насладиться видом, она не могла это рассмотреть. Наконец неугомонной девочке надоело сидеть на месте, и она встала, чтобы побродить и рассмотреть окружающее поближе. И в этот, когда она поднялась, в её глаза как будто что-то хлынуло. Всё в миг стало таким сочным, таким чётким, ярким и красочным.       Восторженная Джерри впервые увидела мир в цвете. Картина сорок третья.       Потные высокомерные мужчины и пьяные кокетливые женщины. Одна целует грязную собаку. Шум. Гам. Смех. Перегар. Люси затошнило.       - Давай, - позвала Сессиль. – Ты же хотела быть модной. Пойдём! Не пожалеешь.       - Уже не хочу, - сдавленно прошептала девушка.