Монет

      Картина сорок четвёртая.       Её застилало отчаяние, настолько непоколебимое, что Роза уже не могла с ним бороться. Она всегда была невероятно сильной и выносливой, все это говорили, хвалили её, да она и сама прекрасно знала это и гордилась собой с самого юного возраста.       Так что теперь случилось? Почему внутри всё словно обломалось?       Розе стало невыносимо плохо, и она решила убежать, прогуляться, прийти в себя, осознать и осмыслить то, что произошло. Она попала на уже пожелтевший луг, на котором, однако, росли удивительно большие зелёные кусты и ели. Грозовые облака словно заворачивались, клубились, и вся трава легла под пронзительно сильным и холодным ветром. Кусты тоже гнулись к земле, но не так сильно – они держались, а у елей и вовсе только трепались верхушки, да с негодованием покачивались ветви. Было шумно.       Почему Роза, которая при любых невзгодах была как эти ели, внезапно сегодня стала как стелющаяся по земле трава на лугу?       У неё отобрали её жеребёнка.       Картина сорок пятая.       - Что это с той собакой, Жоззи?       - Ох, не знаю, Элизабет. Пойдём кутить?       Кавалер подхватил свою даму под руку и резво потянул её за собой. Элизабет испуганно вскрикнула, потому что лодка опасно накренилась. Но вот они уже на какой-то огромной и устойчивой шайбе, посреди которой растёт дерево. На этой шайбе гомон, хохот, смех, группками ютятся дамы в пышных платьях, чудных шляпках, а кто и с кружевными зонтиками, а джентельмены все разодеты в костюмы не первой свежести, и все, как на подбор, то белые, то чёрные. В лодках по воде свершают чинно паломничество пары. Кругом вода, и отдаться шальному веселью Элизабет мешает неподвижная собака.       Картина сорок шестая.       - Ой, цветочки расписные, - девятилетняя Глаша тщательно разрисовывала стену своей детской. Она почти закончила её, ушёл весь день, но Глаша была довольна результатом. А завтра она начнёт вторую стену. Глаша мечтательно улыбнулась, представляя, как её тошнотворная розово-бежевая комната превратится в уютную… Такую поляно-цветочную, красивую и желанную. Глаша вытерла нос, оставив на кончике след жёлтой краски.       - Ещё чуть-чуть, - от усердия девочка высунула язык и принялась дорисовывать жёлтые цветы. – Линия… Линия… Точечка. Готово! – довольная результатом, Глаша окинула взглядом стену.       На зелёном фоне то тут, то там нежнейшие белые цветы то с оранжевой, то с зелёной серединкой и окантовкой, а позади них вырисовывались простыми жёлтыми линия красивые бутоны.       Глаша всегда ненавидела свою комнату и решила её переделать. Талант к рисованию и мастерскому владению красками ей передался, видимо, от дедушки-маляра и бабушки-художницы. Родители же в этом ничего не смыслили. Когда они с утра уехали по приглашению, а няня принялась опять кокетничать с конюхом, Глаша залезла в сарай и достала все инструменты покойных дедушки и бабушки.       - Что ты натворила!? – в комнату зашла мать.       Картина сорок седьмая.       Жанна глубоко погружалась в созерцание искусных завораживающих иллюстраций на страницах книги. Она наконец-то вырвалась из душного мужниного дома на природу.       - Я на пикник! – бойко бросила уже на выходе, чтобы не остановили, Жанна, подхватила корзину и рванула прочь.       Теперь ветер, тёплый и свежий, гонял туда-сюда её давно позабытый зелёный зонт, траву да деревья, платье и шляпку. Кое-где, совсем не мешая, ходили, обустраиваясь, или уже уходя, люди. Пели птицы. Было хорошо, спокойно, красиво. Свободно. Жанн вздохнула:       - Я бы тоже хотела так рисовать… Всегда мечтала иллюстрировать книги.       Девушка прикрыла глаза, вспоминая, как в детстве любила рисовать. Эту любовь ей привили в лицее, открыв талант юной художницы, но дома его грубо и безжалостно подавили.       - Приличной леди не надлежит заниматься всякой пачкотнёй! Только музыка и порядочные книги, юная леди!       Жанна надеялась на брак… Но даже муж был такого же мнения, что и её родители.       - Я буду рисовать украдкой! – внезапно решила Жанна.       Картина сорок восьмая.       Куча цветных ненавистных лодок громоздились на берегу, а на воде уже качалось ещё больше разноцветных надутых парусов.       - Ненавижу! – в бессильной злобе вскричал Георг.       Он кинулся с топором на ближайшую лодку, краснеющую, словно тряпка для быка. Крича, с остервенением, Георг принялся рубить её. Из глаз брызнули слёзы, а щепки разлетались в стороны.       - Что он делает? Томас, это же твоя лодка! – старый моряк схватил поседевшего сына с тусклым взглядом за руку. – Останови его!       - Пускай, - устало ответил Томас. – Я его понимаю.       - Но чем ты будешь кормить семью!? – вскричал старик, а после осёкся.       Томас перевёл красные глаза на отца.       - Какую семью, отец? У меня больше нет семьи… Моя жена… Наш так и не родившийся ребёнок… Всё там… - мужчина устало махнул рукой в сторону моря, развернулся и заковылял прочь, ещё не оправившись от ран.       А Георг уже крушил вторую лодку, уже бессильно шепча:       - Софи… Сестра моя… Сестра…       Картина сорок девятая.       Ей снился сон. Это была ночь. Лунная звёздная светлая ночь. Кругом спокойная вода, а вдали виднеется берег со спящим городом. Ева стояла прямо на воде и улыбалась. Она была босая, вода тёплая, и лёгкие волны приятно накатывали до щиколоток.       Топ одной ногой. Рябь.       Топ другой. Ещё рябь.       Ева звонко рассмеялась и затопала обеими ножками, а после запрыгала. Так весело ей не было ещё никогда! А после она побежала.       Платье тут же наполнил тёплый ветер, он же обволакивал лицо, путался в волосах и чуть холодил мокрые ноги. Ева бежала прочь от берега. Подальше, лишь бы не возвращаться, лишь бы не терять то, чего она желала долгие годы.       Но рассвет неумолимо настиг её. Девочку разбудили. Она сначала зажмурилась от солнца, после открыла глаза с широкой улыбкой.       - Доброе утро, мисс.       - Доброе утро, цветочек, - отец присел на краешек кровати дочери.       И тут Ева вспомнила… Она поняла, что то был лишь сон.       - Чего это она? – испугался отец, когда только улыбающаяся дочь вдруг заплакала.       - Книжка, что ты читал, - всхлипнула Ева, - «Бегущая по волнам»… Я хотела бы бегать хотя бы по земле!       - Я приготовлю ваше кресло, мисс. – Сказал дворецкий. – Прогуляемся вдоль моря.       Ева заплакала пуще прежнего.       Картина пятидесятая.       Она была безутешна.       - Потерялась, - жалобно мяукнула Блонди.       Улицу заливало солнце, люди сновали туда-сюда, кареты катились оттуда и отсюда, а Блонди испуганно шарахалась от ботинок к копытам, от сапог к колёсам. Страшно. Ой как страшно! Блонди еле успевала уворачиваться.       - Мамочка! – обречённо мяукнула Блонди, когда мимо пронеслась, влеча за собой карету, грациозная пара белоснежных лошадей.       - Зачем я выпрыгнула из корзинки, когда мамочка остановилась поговорить со знакомой? Зачем побежала за тем злополучным воробьём? О, проклятый воробей!       Тут галантные мужские руки подхватили Блонди.       - А кто это у нас тут? Так-так, потеряшка. Хорошо, что на ошейнике есть адрес. Не дрожи, малышка, сейчас доставим тебя домой.       Картина пятьдесят первая.       Зима, холодная и беспощадная, неистово билась в ставни, а Милана пыталась из зимы сделать лето.       Младший брат скептически смотрел на холст сестры, время от времени подбрасывая в печь дрова.       - Не-а, - сказал Тошка, - не похоже.       - Цыц ты, - огрызнулась Милана, сделав нервный мазок синей краской.       - Ну где ты лето зимою видела? У тебя там зима похлеще, чем тута за окном, ей-богу.       Милана принялась размазывать по холсту жёлтую краску.       - Не спасёт, - продолжил Тошка. – У тебя деревья, трава, да всё белое, голубое да синее. Твой жёлтыне… Тьфу, жёлтый, не поможет. Разве что в осень превратишь.       - Заткнись! – рыкнула Милана на брата, нервно смешивая краски.       - Да ерундой ты не занимайся. Твоя рисованина – глупость полная.       Милана, не отрываясь от холста, холодно выпалила, словно чеканя каждое слово:       - На эту глупость мы с тобой живём. И за эту глупость я получаю больше, чем когда родители были живы и вдвоём работали. И живём мы лучше. Так что замолчи.       Картина пятьдесят вторая.       - Открыли новый парк, - кокетливо сказала одна подружка другой. – Луг-поляна называется. Сходим?       - Кто же его так нелепо назвал? – удивилась другая подружка.       - Жених моей средней сестры, - хихикнула первая подружка. – Идём?       Вторая подружка отложила альбом с гербарием, вздохнула, как бы говоря: «Ну что мне с тобой делать?», надела шляпку, взяла красивый зонтик и кивнула:       - Идём.       - Прям так? – удивилась первая подружка.       - А что? Не на приём же, - беззаботно улыбнулась вторая, протянула первой красный зонтик и направилась прочь из дома.       Когда они добрались до парка, вторая подружка замерла, в ужасе оглядываясь вокруг. На многие-многие километры была трава да сплошь цветы, а в дали виднелись деревья. Всюду гуляли люди, по колено утопая в зелени.       - Да они же всё тут вытопчут через пару дней! – гневно вскричала вторая подружка, развернулась и устремилась прочь.       - Вот же глупая, - скривилась первая подружка, увидела красивого кавалера и направилась к нему.       Картина пятьдесят третья.       - Вот и осень наступила, - старик поправил на плечах вязанную шаль, доставшуюся ему от покойной жены, и потрепал по загривку серую дворнягу, которую привёз племянник, чтобы было не так одиноко.       Собака жалобно заскулила.       - Что, холодно, дружок? Ну пойдём домой. Только не торопись. Я же быстро, как ты, не могу, дружок.       И старик со своим другом не спеша двинулись прочь, минуя огромные лужи, и провожая взглядом теряющие листву деревья.       Вдруг из-за этих самых деревьев выскочил мальчишка и кинул в собаку палку. Пёс тут же было ринулся на удирающего обидчика, но старик окликнул его:       - Ша! Оставь! Глупости. Не трогай сорванца.       Собака послушалась и подбежала к хозяину. Мальчишка злобно усмехнулся, схватил ещё ветку и кинул её в старика, попав тому прямо в грудь, после чего снова кинулся прочь, уже не оглядываясь. А старик слабой рукой держал злобно рычащую собаку за загривок.       - Ничего. Стерпим! А ты мне здесь нужен. Не бросай. А иначе как же я без тебя справлюсь?       Собака успокоилась.       Картина пятьдесят четвёртая.       Она провалилась. Её время прошло. Уже не молодая, но ещё не изжившая себя балерина, стояла на краю сцены, судорожно сцепив руки за спиной и смотря вниз, на пустой зал. Она совершила ошибку во время выступления, ей стало дурно, она оступилась и упала, чуть не получив травму. Теперь балерина с содроганием ждала вердикта директора.       - Он меня выгонит, - беззвучно прошептала она. – Точно выгонит…       Все давно разошлись, но балерина не была уверена, что это гнетущее одиночество лучше сочувственных взглядов.       Да, она уже не молода, её начало подводить здоровье и стало труднее воспитывать одной двоих сыновей, но она по-прежнему прекрасно танцует. Это было просто недомогание, она не выспалась, у младшего сына всю ночь держалась высокая температура и был кашель.       Вздох директора. Он ушёл, а балерина осталась ждать.       Вот послышались неуверенные шаги. Балерина вскинула голову, заглянула в глаза директору, и бросилась прочь со слезами. Она всё поняла.       - Ангелика! – усталым голосом позвал директор. Но никого уже не было.       Картина пятьдесят пятая.       - Меня будут звать Робин! – молодой мужчина нёсся по кромке берега, не позволяя волнам коснуться своих босых ног. Он нёсся к скале, он взывал к ней. – Слышишь меня? Ты! Да, ты! Я отправлюсь в плаванье и все меня будут звать Робином! Отныне нет старого меня со старым именем неудачника. Я – Робин! – мужчина подбежал к скале и принялся карабкаться вверх.       А ветер всё усиливался, становилось холодно, свинцовые грозовые тучи сменяли воздушные перьевые облака. Когда разразилась гроза, в тёплой и крепкой лачуге собралась за ужином почти вся семья. Не было одного, и о нём волновалась лишь мать.       Вдруг на пороге показался промокший насквозь и осунувшийся Робин. Он молча проследовал под пристальным взглядом всей семьи к себе в комнатку.       - А я говорила, - вздохнула его сестра, - вернётся. И толку с него не будет. Он ни на одной работе продержаться не может, а в море струсит идти. Остолоп.       Мать лишь покачала головой и печально произнесла:       - Он всегда был хвастуном. Весь в отца.       Картина пятьдесят шестая.       Мечта Кристины, создать собственную оранжерею, осуществилась. Да, прошли годы, но она смогла. Эта оранжерея была прекрасна. Кристина присела на огромную зелёную лягушку, тёплую и к месту.       - Ну так расскажешь, няни? – хозяйский сын подёргал задумавшуюся Кристину за платье, привлекая к себе внимание. – Я всего одно лето побыл у бабушки, а ты тут такое устроила.       - Красиво? – поинтересовалась женщина.       - Очень, - кивнул мальчик. – Но ты же моя няня, а не садовница.       - Я надеюсь, тут всегда будет тепло и мы сможем вместе, среди этой красоты, учить уроки, изучать цветы, ты будешь сюда приводить поиграть и на чай своих друзей, девушек, невест и жену, в конце-то концов.        Глаза мальчика загорелись.       - А теперь слушай, - Кристина погладила своего воспитанника по голове, - я с детства мечтала об оранжерее. Не помню, откуда такой каприз, но он был со мной всю жизнь. Ты же знаешь, как я люблю цветы? Но для мечты нужны были деньги. Я закончила школу и устроилась служанкой к твоим родителям. Потом у них родился ты и мне доверили заботу о тебе. И вот, на мой день рождения, твои родители спросили, чего же я хочу в подарок. Я ответила – оранжерею. И они позволили на их деньги сделать такую прекрасную и большую оранжерею. Такую, какой я её всегда и представляла. Они даже не взяли денег, которые я откладывала на свою мечту все эти годы. У тебя замечательные родители, Том. Береги и люби их.       Картина пятьдесят седьмая.       - Ну и что же нам теперь делать? – меланхолично спросил юноша, смотря вдаль.       Девушка израненными пальцами начала массировать плечо.       - Я думаю, нам надо начать искать работу. А там и жильё, - наконец ответила она.       Поднялся ветер и принялся мотать туда-сюда непокорные пряди на голове юноши, но тот не обращал на это никакого внимания. Он по-прежнему смотрел перед собой, а в его небесных глазах отражались лодки, неторопливо плывущие по узкой реке, кое-где заросшей камышом.       Девушка окинула взглядом берег, улицу, дома, прохожих.       - Этот городок больше нашего, тут есть работа. Мы точно справимся.       Юноша усмехнулся и взглянул на девушку.       - Мне нравилось в нашем городе. У меня обеспеченная семья, и меня, как тебя, не пытались насильно выдать замуж, чтобы поправить своё финансовое положение. Знаешь, почему я согласился бежать с тобой? Да потому что ты мой друг, и, хоть ты и старше, но одна, без меня, просто не выживешь.       Картина пятьдесят восьмая.       - Мамочка! Мамочка! Почему мы так спешим? Мамочка, мамочка! Я устал, почему мы здесь? Мамочка?       - Помолчи, Николя! – женщина сердито оборвала еле поспевающего вслед за ней сына.       Она пробирались по маковому полю стремительно и агрессивно.       - Но мамочка! Нас мог бы папочка отвезти. Куда нам…       - Не смей говорить о своём отце! – прикрикнула мать, не останавливаясь. – Твой отец фирменный негодяй, и мы уезжаем от него на поезде к твоей тёте. Я оставлю на время тебя у неё, а сама вернусь и решу все дела тут с твоим отцом. После мы с тобой уедем далеко-далеко и начнём жизнь по-новому!       - Но что сделал папочка? – Николя захныкал от усталости и огорчения.       Он очень любил своего папочку, сильнее, чем мамочку, и не хотел с ним расставаться. Папочка всегда думал о Николя, а мамочка…       - Он ударил меня… - всхлипнула женщина, внезапно остановившись. Она откинула зонт, взяла сына на руки и побрела дальше. – Просто так короче…       Картина пятьдесят девятая.       Красивый мальчик в белых хлопковых штанах и рубахе бродил, как завороженный, среди бессчётных кустов розовых роз, заросших высокой травой. Он издали заприметил этот особняк, и озорное детское любопытство тут же решило, что он неприменно сюда попадёт. А за особняком оказалось… Это.       - Нравится? – из-за бутонов роз показалась лохматая голова юноши.       Мальчик испуганно вскрикнул и, отскочив, налетел на куст роз и поломал его. Юноша болезненно поморщился, выпрямился и схватился за сердце.       - Аяй! Как ты мог? Я божество этого чудесного сада, и ты причинил мне ужасную боль, поломав этот чудесный куст.       - Я не хотел! – ещё сильнее испугался мальчик. – А ты правда божество? Только не проклинай меня!       Юноша рассмеялся и подмигнул.       - Ладно, не буду. Ты же не специально. Но взамен ты поиграешь со мной в прятки. Я буду тут в зарослях прятаться, а ты меня искать, а потом наоборот. Договорились?       Мальчик быстро забыл об испуге и с радостью согласился. Так они играли до вечера, и мальчик, пообещав прийти завтра, убежал домой.       - Где ты так испачкался?       - Я гулял в саду за тем особняком старым, ма!       - Ох, - вздохнул пожилой дворецкий. – В нём дикарём живёт хозяин этого особняка. Ему было четыре года, мальчик ночью по прихоти спрятался в саду и уснул, а той ночью случился пожар и все в особняке погибли. Один он выжил, потому что спал среди кустов роз. Ничего и никого у ребёнка не осталось, и он отказывался покидать особняк. Так и живёт там, а местные ему то одежду приносят, то еду. Угостите его завтра булочками, маленький господин.       Картина шестидесятая.       - Это здесь я буду жить? – капризно поджала губки Софи, властно тряхнув головой с золотистыми кудрями.       - В этом городе вам предстоит жить и учиться, госпожа. – Покорно ответила Элизабет, с тоскливым восторгом смотря на широкую судоходную реку и парусник, задорно плывущий по ней. Девушка вздохнула.       - Ага, а ты мне прислуживать должна. Только вот почему-то вместо этого пялишься не туда, куда надо, и вздыхаешь.       - Простите, госпожа, - Элизабет подхватила тяжёлый чемодан и поволокла его к огромному зелёному дому, в котором им с Софи предстояло жить. – Просто мой отец был моряком, и мама тоже любила море и плаванья, они даже вместе отправлялись в путешествия на кораблях. Хотелось бы и мне хоть раз очутиться на палубе. Госпожа?       - Ну что? – Софи недовольно осматривала своё будущее жильё.       - А можно мне комнату, из окна которой будет видно реку?       - Ну можно, - Софи дёрнула за колокольчик. – Боже, они давно должны были меня встретить! И это мои родственники! Какое унижение…       - Госпожа… - робко позвала обрадованная Элизабет.       - Ну чего тебе ещё? – закатила глаза Софи.       - А можно мне с вами тоже учиться? Я же ваша служанка, и всегда должна быть с вами.       - Я попрошу родителей, только отстань, - вздохнула Софи.       - И всё-таки вы хорошая, хоть и капризная, - с улыбкой прошептала Софи. – Спасибо.       Картина шестьдесят первая.       - И вино… щины… деньг… бриллиантовые руч… алые губки…       - А-ха-ха-ха-ха… - раздался взрыв смеха.       Мари, кружась в танце с пьяным рыжим и нищим художником, внимательно рассматривала обувь танцующих. Туфли, каблуки, лакированные, блестящие, потёртые, потрёпанные. Мари плохо понимала, о чём говорит ей этот мужчина, она устала и думала, где ей сегодня переночевать.       С тех пор, как она из своего захолустного городка приехала в этот яркий рай свободы, выпивки и безумных связей, у мари ни разу не было своего жилья. Каждую ночь она проводила в обществе нового мужчины, в новой квартире, ни разу не повторяясь. Но выбор ухажеров, увы, начал иссякать. Полные кошельки заканчивались, а пустых было пруд-пруди.       В эту ночь Мари придётся навестить Коля. В прошлом месяце это было…       Мари вздохнула. Она приехала, чтобы учиться и работать. Увы, ни то, ни другое у неё не вышло. У небогатой, но невероятно привлекательной и обаятельной девушки осталась только её красота. Но и она не вечна… Мари экономила на жилье, еде, одежде, живя за счёт своих поклонников, продавая все их подношения. Она надеялась, что ей всё же удастся выучиться и наконец получить желанную работу, а вместе с тем и вырваться из этого капкана.       Картина шестьдесят вторая.       Всё вокруг кружилось, вертелось и расплывалось. Небо, звёзды, даже здания размывались перед взглядом Петера. Уже зрелый музыкант икнул и сел на мосту, уперевшись спиной в холодные каменные перила.       Петер всегда считал алкоголь грехом и пустым занятием, уничтожавшим человека. Но сегодня всё изменилось.       Он с самого детства упорно трудился и мечтал добиться успеха в музыке. Петер долго и усердно учился, а потом так же долго и усердно работал преподавателем музыки в консерватории, еле сводя концы с концами. Каждый вечер он неизменно вздыхал: «Боже, куда же катится этот мир?»       Мир было принял чёткие очертания, но, стоило Петеру блаженно улыбнуться, тут же поплыл вновь в своей безумной круговерти.       Петера всё же заметили. Сегодня его мечта сбылась, и он дал свой первый концерт. Успешно. А дальше его ждало безупречное будущее. От радости он не удержался и впервые в жизни напился, сказав:       - Теперь я буду катить этот мир.       Картина шестьдесят третья.       Один из близнецов закончил поправлять цветы в вазе и придирчиво всё осмотрел. Отошёл. Ещё придирчивее взглянул.       - Ну, довольно, - произнёс его брат, тут и старшая сестра не замедлила появиться в дверях.       Вся светлая, в нежных тонах спальня, была заставлена вазами всевозможных форм и размеров, в которых пестрели жёлтые, красные, розовые и других цветов хризантемы.       - Прямо как папа делал, - грустно улыбнулась старшая сестра.       Один из близнецов поджал губы, его глаза стали красными, другой до крови прокусил губу и сжал кулаки. Было тихо, красиво и от этого невыносимо больно.       - Маме понравится… - с трудом выдавила сестра. – Я надеюсь.       На лестнице послышались шаги.       - Это мама, - вымученно улыбнулась сестра.       Братья кивнули, стараясь держать себя в руках. Дети отошли в сторону. Когда мама открыла дверь в спальню, она ахнула. Долгие несколько секунд она пожирала цветы взглядом и жадно вдыхала их свежий аромат, а потом увидела детей и расплакалась.       - Спасибо, родные.       - С днём рождения, мама. – жалобно сказала сестра, и братья усердно закивали головой. – Это и от папы тоже, будь уверенна.       Картина шестьдесят четвёртая.       Игорь возмущённо пищал и барахтался в мешке.       - Ну как так? Ну так… как… Как так-то, чёрт меня побери!? – наконец растрёпанный белокурый юноша смог выбраться из своего заточения и ошалело проронил, - невероятно…       Он лежал посреди зелёного луга и нежных розоватых цветов.       - Тепло… Свежо… Ярко и красочно, - вздохнул Игорь, перевернулся на спину и бездумно уставился в небо. – Невероятно.       Последние несколько лет юноша проводил свои дни либо на любимой юридической кафедре, либо в библиотеке, либо же в клубах да барах по ночам.       - Ты как вампир белющий. Пошли прогуляемся по парку? В лес пойдём? Тебе бы хоть по городу пройтись нормально, а не от кабака до кабака… Я в горы завтра еду… Хочешь? А на море?       На просьбы друзей развеяться как полагается, Игорь не обращал внимания.       - Пустое, - тогда неизменно отвечал он.       - А вот и зря я отказывался, - теперь сказал он.       Его друзья сыграли с ним хорошую шутку, и он был им благодарен. Теперь Игорь действительно будет жить.       Картина шестьдесят пятая.       Жули сидела и с улыбкой наблюдала за Знатоками. Они обсуждали картину. Её картину.       - Что бы это значило? – вопрошал один из четверых.       - Это великая… Нет, Величайшая картина с невероятным, Глубинным смыслом! – восклицал второй.       - Нет, тут что-то непознаваемое, - мечтательно вздыхал первый.       - Прекрасное! – жмурился от восторга третий.       Они сыпали просторные фразочки, стараясь перещеголять друг друга в пустом красноречии.       - Художник – мастер своего дела. – Наконец уверенно заключил четвёртый.       - Истинный талант, - закивал головой первый.       - Хотел бы я познакомиться с автором этого шедевра, - сказал второй.       - Уверен, он малый, что надо, - закурил сигару третий.       - Молодые люди, - рассмеялась Жули, - это я нарисовала «Конь в яблочном цвету». У моей матушки огромная конюшня и сад с плодовыми деревьями. После конной прогулки я спешилась, а мой любимый Жильбер, конь, принялся пастись под яблочными деревьями. И я решила это запечатлить.       Мужчины тут же умолкли, с недоумением уставившись на девушку. А потом молча ушли.       Картина шестьдесят шестая.       - Пойду в пиратки, - для себя решила Дона, и самой же себе усмехнулась от этой мысли.       Она смотрела на куски скал, торчащие из спокойного моря. Щёки уже не болели. С обеих сторон порезы, нанесённые ножницами её матерью в приступе безумья, уже покрылись корочкой. Когда мать разрезала её лицо с криком:       - Никуда ты от меня не уйдёшь, и любить тебя с такой рожей не будет никто, кроме меня! Сгниёшь вместе со мной!       Тогда… да, именно тогда Дона со злой решительностью выхватила окровавленные ножницы из рук матери, а затем обрезала свои густые и длинные волосы, которые так боготворила её мать.       - Ты чудовище, - в ужасе прошептала женщина. – Убирайся. Катись!       Теперь Дона была от неё свободна.       Картина шестьдесят седьмая.       Девочки спрятались за кустами и наблюдали за группой молодых людей, расположившихся на пикник. Девочки были двоюродными сёстрами, видившимися редко, и не ладившими вообще. Три года разницы в возрасте, казалось младшей, делали им огромную пропасть в интересах.       - Она слишком старая! – горячо утверждала младшая.       - Она ещё ребёнок, - спокойно говорила старшая.       Но теперь им придётся делить один дом, кухню, зал, прихожую, двор. Благо, что не спальню с ванной. Старшая приехала учиться, и дядя с радостью расположил её у себя.       Семья прибыла в парк на отдых.       - Ну, бодрым голосом сказал дядя, - давайте, девочки, бегите и находите общий язык. Вам нужно научиться наконец ладить!       И сёстры уныло побрели прочь, понимая, что ничего у них не выйдет.       - Ты уверен? – обеспокоенно спросила жена дяди, получив в ответ лишь полную оптимизма улыбку мужа.       Когда девочки увидели группу девушек и юношей, они тут же, не сговариваясь, нырнули за кусты, притаились, выглянули.       - А давай будем шпионами?       - Давай! Всегда мечтала.       Картина шестьдесят восьмая.       Каждая из юных, смуглых, черноволосых балерин в розовых платьях была в напряжении. Им идеально шли их платья, вплетённые в волосы нежные бутоны, аккуратные серьги. Они словно превратились из маленьких девочек в очаровательных «мадам». Так говорил директор.       Девочки ждали своего выхода. Каждая знала, что, если отличится, то её ждёт головокружительная карьера. Их выступление будут смотреть влиятельные люди в мире театра и балета. Значительные люди. Большие люди.       Никто ничего не говорил. Никто ни на кого не смотрел. Каждая была сосредоточенна сама на себе и вспоминала идеально отточенные движения, которые она практиковала даже дома. Это было серьёзно. Эти девочки, родом из бедных кварталов, получили шанс учиться бесплатно в одной из лучших балетных школ и вырваться из липких лап нищеты. И каждая готова была выложиться ради этого на полную. Между ними не было ни соперничества, ни дружбы. Лишь понимание, что только достойная сегодня выйдет победительницей. И они вышли, все как одна, одна как все. Совершенные. Вышколенные. Но каждая знала, что среди них есть та, особенная, кто лучше всех. А вот кто именно, узнают, когда окончат свой нежный цветочный танец.       Картина шестьдесят девятая.       Мельница посреди цветочного поля, а вдали – дома.       - Тоска зелёная, - взвыл Гер. – Ну сколько можно? Матушка!       Пожилая Ли вышла и улыбнулась.       - Ты опять тоскуешь, сын?       - Матушка! – подскочил к ней Гер, - ну сколько можно? Мне давно пора жениться! В город! А я тут пропадаю!       - Тут тоже полно девушек, женись, - начала было Ли, но её перебил сын.       - Но мне не интересны все эти простушки. Я хочу городских!       - Дослушай, - терпеливо продолжила мать. – Можешь поехать в город, устроиться к тётке в пекарню пекарем на первое время, выучиться чему-то, найти достойное для себя призвание, жениться. Я давно тебе это говорю.       - Так нужно для начала продать эту треклятую мельницу!       - Гер, я уже много раз тебе говорила…       - Я тоже…!       - Не перебивай, - Ли махнула рукой. – Это мельница твоего отца, и я до последнего буду здесь вести его дело. Я не брошу. А когда умру, будь что будет.       - Но я же не могу тебя оставить здесь. Ты пропадёшь одна! – отчаянно воскликнул Гер.       - Можешь, - ответила Ли. – И я не пропаду. Станет не в моготу – найму ребят. Они любят помогать, и копейка лишней им не будет. Дела идут у нас хорошо. А тебе пора перестать думать обо мне. Не мельница тебя держит, и не я. Ты сам для себя цепи и кандалы.       Картина семидесятая.       Тата любовалась статным мужчиной в цилиндре, который стоял на мостике и внимательно следил за мальчишкой, укладывающим коробки на дно лодки.       - Какой серьёзный, ответственный и не легкомысленный… - вздохнула Тата.       Тем временем мальчишка закончил, и мужчина начал придирчиво всё осматривать, отдавая приказы. А после сел в лодку, и они с мальчишкой отплыли.       - Ну ничего, уверила себя Тата, - дней через пять он, как всегда, вернётся, и я точно подойду и признаюсь ему. Уверенна, он будет рад взять меня в жёны. Я молода и искренна. А он такой солидный!       Конечно, мать Таты будет ужасе от такой разницы в возрасте, но девушку это не волновало. Ей не нужны были глупые и ветреные юнцы. Тата была уверена, что в следующий раз она точно с ним заговорит.       Картина семьдесят первая.       Скрипачка обернулась, словно её кто-то позвал. Но нет, это была птица. Выдохнула.       - Я думала, меня остановят. Но кто? Пришло время стать русалкой. Как в той песне, что ты мне посвятил…       Скрипачка вздохнула, бросила в последний раз взгляд на тёмный лес и твёрдым шагом пошла прочь. Перед ней высились камыши, а за ними текла глубокая ледяная река, а впереди расстилался город, в котором остались все её надежды, мечты, вера в человека. Там царили ложь и предательство.       Картина семьдесят вторая.       - Ой, это же ирисы! Ирисы!       - Света, осторожно.       - Конечно, нянюшка! – Света радостно рассмеялась и подбежала к огромной клумбе, на которой росли роскошные ирисы. – Ах, как я вас люблю! Но как вас не любила моя бабушка. Плохо это говорить, но я рада, что она умерла. Теперь мы каждый год будем приезжать к дяде на дачу, сюда, и я буду вами любоваться и о вас заботиться! Бабушка запрещала мне сюда приезжать, потому что дядя, как она говорила, держит целую плантацию ирисов, а из-за них умер дедушка. Но он просто под дождём бегал, искал букет ирисов на годовщину их с бабушкой свадьбы, а потом слёг и умер. Когда мама закончит с похоронами, она приедет сюда и очень обрадуется, увидев вас! Она тоже очень любит ирисы, но и ей приходилось потакать желаниям и капризам бабушки. Ах, ирисы, как хорошо! – Света светилась от счастья.       Картина семьдесят третья.       - Моя дорогуша, пончик мой, пирожочек рыженький, я куплю тебе всё, от жены уйду! – пьяный Дмитрий кружил в танце свою Сонечку и пламенно уверял её в своих намереньях.       Его дама со смехом приговаривала:       - Отлично!       А про себя она думала: «Какой же он всё-таки олух».       Сегодня рано утром к ней вломилась Александра, жена Дмитрия.       - Сонечка, спасай! Твой брат пригласил меня с ночёвкой на озеро, на лодке кататься будем.       - Замётано и схвачено. Значит, спаиваю твоего супруга до потери сознания! - радостно захихикала Сонечка. – Я хочу платьев побольше от него.       - Да хоть квартиру и золотых карет. Ты же знаешь, до какого неприличия он богат. На нас обеих хватит.       И жена с любовницей, давние подруги, обнялись. Им обеим от Дмитрия нужны были лишь деньги, а брат Сонечки, хоть и любил Александру и тоже был обеспечен, но желал остаться до конца жизни закоренелым холостяком. Так две школьные подружки и жили в своё удовольствие.       А всё ведь началось с того, что Дмитрий первый решил изменить…       Картина семьдесят четвёртая.       - Ты заберёшь меня, ведь правда, богиня моря?       Величественная богиня кивнула, Лида расплакалась от счастья. Огромный ожог на половину лица больше не болел. Лида кинулась к лодкам, забегала между ними, ища самую плохонькую и без хозяина. Люди смотрели на её обожжённое лицо, узнавали её и понимали, что произошло.       Когда её белокурая мать, жена ещё более белокурого мужа, родила черноволосую девочку, все всё поняли. Жена гуляла с тем самым конюхом. Муж взбесился и ушёл, а мать осталась одна ни с чем, вымещая злость, отчаяние и разочарование на собственной дочери. Но и у девочки была гордость.       Она нашла за скалами припрятанную дырявую лодку и спустила её на воду, где девочку уже поджидала богиня моря.       Картина семьдесят пятая.       - Я знаю, вы не сущ-щест-ик-вуете… - заплетающимся языком сказал пожилой официант и поплёлся по ночным улочкам, мимо ярких баров, кафе, ресторанов.       Он сорвался, напился и его уволят, но он сейчас верил, что в сё вокруг – всего лишь его ожившие полотна. Он верил, что в каждом его кошмаре замешаны его собственные картины.