Invitation to execution

      Короткий вдох и глубокий протяжный выдох. Почти хватает, чтобы привести взбудораженные чувства в порядок, загнать в эдакую созданную хладнокровным разумом и сдержанностью рамку, за пределами которой он бывает каждый чёртов раз, стоит только исступлению «потянуть одеяло на себя».       И всё-таки послевкусие очередной вспышки омерзения в сторону любого, просто неудачно поймавшего острый взгляд синих глаз, постепенно тает под влиянием столь прекрасной погоды снаружи. Здесь, в любом случае, куда лучше, чем в жаркой аудитории, где именно сейчас и торчали те, кто (по словам самого Скарамуччи), характером не вышли, чтобы постоять за себя. Да что там, если у большинства даже не достаёт силёнок коленках постоять, то о какой самообороне вообще может идти речь?        К счастью или напротив — такого, как он, природа и обстоятельства наделили бьющей через край стервозностью, из-за которой окружающие обычно страдали, а он тешился, всегда получая желаемое. Была ли та упёртая надобность открыть рот на справедливое замечание преподавателя этим самым желаемым — кто знает? Но вот он: один из самых проблемных, но популярных парней университета, с гордо вздёрнутым носиком и самоуверенным взглядом, так и кричащим о том, насколько плохая идея связываться с ним вообще.       Да вот только милая улыбочка, отточенная до высшей степени фальши, поражала бедную жертву до глубины души. И прежде чем Скарамучча безжалостно вцеплялся коготками и зубами в то, что ему интересно, сперва всегда следовала лицемерная милость. К слову, в этот раз воспитанная манера общения граничила с нескрываемым раздражением, пускай парень всё равно не позволял себе чрезмерную резкость с тем, у кого скоро придётся сдавать экзамен. Но даже так, всё равно самовольно вздумал покинуть аудиторию посреди скучной пары под завистливые взгляды менее смелых однокурсников. Подобное уже вошло в рамки нормального и даже не потому что его отец - владелец компании, известной во всём городе - мог покрыть любой суммой самые масштабные проступки своего единственного сына, нет, скорее, здесь большую роль играло само стремление юноши учиться ради будущего, которое он никогда в своей жизни не представлял.       Проживёт дольше — хорошо, меньше — ещё лучше! Без названой семьи — вообще сказка.       Пока коридоры и задний двор отдыхают от вечного скопления учащихся, конечно, если не брать в учёт халтурщиков, гуляющих по территории, Скарамучча задерживается на ещё более одинокой крыше. Здесь солнце печёт похлеще, чем в здании, но прохладный ветер так настойчиво и одновременно ласково перебирает тёмные волосы, что парень и сам неосознанно чуть наваливается на невысокое ограждение, одним движением пальцев расстёгивая две пуговицы на голубоватой рубашке и пропуская под неё расслабляющий холодок. Ради таких редких моментов спокойствия стоило жить дальше, ради собственной, пускай и такой эгоистичной цели…       Недовольный навестившими его так не вовремя мыслями, Скарамучча едва слышно цокает, вспоминая о том, до чего довели прошлые размышления на этот счёт и какая морока с ними вообще совладать без ярости. Ведь есть столько проблем, которые тревожат его и до сих пор, не позволяя отдаться хотя бы чему-то одному, а искоренить их причину настолько же сложно, как и понять её или хотя бы озвучить для себя.       — А кто это у нас пропускает самый важный материал всего учебного года? — насмешливый голос, наделённый, кажется, врождённой соблазнительностью, от которой Скарамуччу иногда подташнивает, звучит совсем рядом. И парень, чьё спокойствие смели потревожить, неохотно поворачивается к виновнику, ловит очередной подкол, — птичек соблазняешь?       — Катился бы ты со своими неуместными шуточками... и застегнулся бы лучше, а то светишь сиськами, — огрызается Скарамучча, подмечая откровенно вечно расстегнутую рубашку того, — и что это за сказочное стечение обстоятельств принесло твой зад именно сюда? Прогуливаешь «самый важный материал», Кэйа?       Издевательски передразнивая однокурсника, тот скептически ухмыляется, готовый сдержать любое колкое словечко, лишь бы не оставаться один на один со своими мыслями именно сейчас.       — Пара уже закончилась, а я всё волновался о тебе. Через несколько дней экзамен всё-таки, а ты в людей ручки запускаешь. Так ещё как… неужто серьёзно убить вздумал? — Альберих не скрывает своего беспокойства, пожимает плечами, медленно подходит к ограждению и вальяжно расправляет руки вдоль железных прутьев.       — Смотри, потом сам не удивляйся, если мой результат превзойдёт твой, — самоуверенно бросает Скарамучча, словно нарочно игнорирует упоминание недавней вспышки раздражения, но на всякий случай всё же уточняет причину, лишь бы не выставлять себя в самом тёмном свете, — те ебланы слишком громко разъясняли свои отношения и не давали сосредоточиться. Ха... Но как хорошо, что наш профессор из всего этого заметил только попытку убийства, мне же нужна была причина уйти.       Юноша театрально выпячивает нижнюю губу в жесте виновника, принявшего покаяние.       — Опять думаешь о том, как бы переиграть отца? — всё больше и больше расслабляясь, парень машинально выпрямился в спине и ощутил лёгкий дискомфорт в области лопаток, но всё равно продолжил налегать на перегородку, — Что на этот раз?       — Он ждёт любую малейшую оплошность, чтобы предоставить причину, почему я должен оставить учёбу и взять на себя семейный бизнес, — скрипнув зубами, выдавливает из себя Скарамучча и едва не вгоняет ноготки в кожу собственных ладоней, — а мне это нахер не сдалось.       — Но сдался этот факультет? — вопрос следует почти сразу, ответ на который Кейа прекрасно знает, как и то, что сейчас чувствует друг.       Наверное, в этом они немного схожи, за исключением того, что психолог-криминалист из Скарамуша ровно такой же, как и наёмный убийца в роли няньки.       —Ты слишком много об этом думаешь, — в один момент возбуждает новые тревожные мысли Скарамуччи Кэйа, вдохновенно вложив кулак в другую раскрытую ладонь, — потому дам самый банальный совет: дай чувствам отдых... и себе тоже.       Искривлённые в недо-усмешке губы и взгляд, безмолвно спрашивающий, не впилил ли этот пират несколько литров с утра, чтобы предлагать такое, говорят Кэйе о том, чего он, в принципе, и ожидал.       — Скажи, тебе эта позерская повязка на мозг-…       —…Нет, не давит, — быстро отвечает тот, всё равно не желая отступать, — я говорю о том, что один мой друг из отделения театрального искусства, недалеко от нашего университета, устраивает масштабную вечеринку в честь своего дня рождения. К слову, её планирует посетить добрая часть наших, и я думал о том, что каждое воскресенье у тебя почти свободно, так почему бы не попробовать?       — В понедельник будет экзамен… — холодно констатирует юноша.       — Разве это составит тебе проблему?       — В понедельник будет…       — Половина наших однокурсников…       Альберих стоит на своём, в манере друга преподнося аргументы и причины, почему он обязан… отдохнуть. Скарамучча же продолжает с тяжёлым вздохом, в надежде, что это приставучее существо сдастся:       — В понедельник…       — Множество милых девушек.       — В поне-…       —…Дилюк, Сяо, в конце концов, Чжун ли и Ху Тао-…       —… понедельник. Экзамен, блять, Кэйа.       —…Чайльд и-…       — Это ещё кто?       — Недавно переведенный из-за границы парниша, — незамысловатый ответ следует сразу, даже несмотря на то, что сам вопрос касался всех незнакомых юноше людей.       Всё-таки, своими связями и знакомыми Кэйа иногда поражал, да и вовсе, упорство этого псевдопирата утомляло, но вот самого его, видимо, и косвенные отказы не останавливают, а потому Скарамучча вымученно вздыхает, потирая переносицу и направляясь обратно в здание, пока несколько слов иголкой впиваются под кожу:       — Конечно, если твой отец позволит, - С хитрой ухмылкой молвил Кэйа.       И этот запрещённый, но проверенный приём срабатывает: маленький огонёк злости перерастает в алое пламя, вынуждая синеглазого слышно заскрипеть зубами и зашагать быстрее, пока его следом с довольной мордой догонял Кэйа.       — Грязный приём, но похвально… Твоя взяла, я приду! — ядовито-самоуверенная ухмылка криво ложится на молодое личико, но тот даже не удосуживается показать её своему другу.       — Так значит, договорились? — к слову, парень и сам себе удивляется, но самодовольство берёт своё, чуть опуская осторожность на задний план, — тогда я пришлю тебе адрес и время сегодня вечером.       — Ага, — сухо поговаривает Скарамучча, в один момент останавливаясь недалеко от группки симпатичных девушек и заставляя Кэйю столкнуться с его спиной, а в следующую секунду уже нарочно повышает голос до слышимого на весь этаж, с наигранным удивлением обращается к парню, — Жарко говоришь? Никто в здравом уме не поможет тебе раздеться, даже не проси о таком, извращенец…       Кэйа даже не успевает хоть как-то отреагировать на нарочное привлечение внимания к своей персоне, как все услышавшие быстро устремляют на него голодные взгляды, а в следующую секунду несколько девушек уже облепляют его с криками и желанием «помочь».       Скарамучча же, в силу своего роста и гибкости, ловко ускользает, получая вслед замученное: «Это тоже было грязно, чёрт тебя дери!» от друга, пытающегося всё уладить и, блять, хотя бы не дать себя раздеть…       Игнорируя возникшую у Кэйи проблему, юноша неторопливо возвращается в аудиторию, желая забрать собственную сумку, чёрную джинсовую куртку и, наконец, покинуть само помещение, чтобы застать обещанные блаженные минуты отсутствия отца дома. Правда, чёткий план совсем немного пошатывается, когда в практически пустом кабинете на скрип двери оборачивается знакомое лицо, а за ним и остальное внимание.       — Вы только посмотрите, кто явился! — звонкий голосок содрогает тишину, наступившую после появления Скарамуччи в дверном проёме, пока девушки, служившие до этого хорошими собеседниками, сохраняют неловкое молчание. Брюнетка же торопится быстро откланяться, по-видимому, дождавшись того, ради чего пришла вообще на «чужую территорию». Она шустро захватывает вещи так называемого друга, уже хоть как-то упрощая ему жизнь, и свою сумку по пути с чужого стула забирает, всё это дружно сваливая на бедного парня, стоит только выбежать к нему.       — С каждой нашей встречей ты не становишься умнее, — вымученно и явно недовольно шипит тот, кое-как отходя от кабинета и закидывая куртку меж лямок сумки, при этом ещё смело всучив чужую обратно её владельцу, — но, благо, руки на месте всегда остаются. Поэтому будь добра…       Мона закатывает глаза, всё-таки принимает свои вещи и не упускает момента для колкого замечания в сторону знакомого:       — Не начинай, Муччи, ты даже не пытаешься притвориться джентльменом.       — Хочешь, чтобы я отдал тебе и свою? — словно невзначай ляпает тот со скептической усмешкой, пытаясь игнорировать глупое обращение, неторопливо ступая прочь.        Правда, и без слов девушка отчётливо ощущает нотки издёвки. Разве от такого человека, как он, можно чего-то другого ожидать?       — Эй, я тебя ждала целых тринадцать минут в аудитории, в которой мне не совсем приятно находиться, чем ты хоть занимался, а? — в честь вежливости и искреннего любопытства интересуется Мона, чуть догоняя юношу и склоняя голову набок, позволяя темным волосам в хвостиках струиться по плечах в блузке с многочисленными звёздочками.       — Думал о том, как бы избежать этого вопроса от тебя… — уклончиво и даже немного грубо отвечает тот, искусно переводя тему в сторону подруги, стоит только переступить порог университета, оставляя за своей спиной игнорируемые ими неразборчивые прощания то ли в свой адрес, то ли в адрес идущей рядом, — А как насчёт тебя? Если он так противен тебе, то почему не бросишь его? Об стену желательно…       Отношения этих двоих довольно через многое прошли, чтобы заслуженно приобрести статус дружбы, так что и постоянные походы домой в компании друг друга свои плоды давали. По крайней мере, Мона, кажется, выговаривалась за целый день, пока Скарамучча просто благодарил небеса за прекрасную возможность вникнуть в хоть что-то, помимо бесцельного самосжирания по дороге домой. Хотя, если припомнить, то когда эти двое вообще сразу шли домой, не забегая в какое-то кафе или места со звёздной атмосферой? Когда они вообще говорили о проблемах, не заедая их всем, что только съедобным расценить можно?       Правильно — никогда! А потому и в этот раз парень на ходу достаёт из собственной сумки две маленькие упаковки сока, как наперёд предвидев, и протягивая одну подбирающей слова подруге.       — На самом деле, это не так про-о-осто, — мученически стонет Мегистус, с благодарностью принимая протянутое угощение и поглядывая себе под ноги с толикой некой досады, — Ты учишься с ним и, должно быть, знаешь, насколько эта свинья невыносима, но я знаю его с детства. Он тогда был таким милым и добрым, но вот мы выросли, а его неуместная ревность осталась прежней, как и мои надежды на лучшие изменения. Вот потому мне не нравится дружба с пелёнок… Ты привязываешься к человеку чересчур сильно, чтобы потом взять и в один момент вычеркнуть его из своей жизни. Его присутствие входит в список обыденного, а заканчивается всё тем, что даже после конца этой книги следуют дополнительные главы, которые не позволяют забыть о важном тебе человеке…       — Чушь, — в один момент злобно цедит парень, чуть сжимая пальцами коробочку из-под вишнёвого сока, — кто-то вообще не задумывается о чувствах других, даже для того, чтобы как минимум, дать знать о том, что всё закончилось. И потом все эти чёртовы годы, то, что от них осталось осадком — всё становится сплошным грязным пятном, из-за которого противно продолжать то, что тебе нравилось с самого начала. Поэтому не всегда страдают обе стороны, не переживай и плюнь на его чувства с высокой колокольни, если это потребуется, — под конец сразу же собирается с гордостью Скарамучча, мысленно отвесив себе несколько подзатыльников за секунду слабости. Но, благо, Мона не Кэйа и даже не Синьора, чтобы сразу заваливать бедного парня лишними и даже колкими вопросами. Один, правда, она не не сдерживает, украдкой поглядывая на друга после неловкой паузы длиною в несколько минут.       — Только не говори, что у тебя был такой печальный опыт, — с неким сожалением подаёт тихий голос та.       — Нет, мне всё равно. Все эти разговоры о дружбе выводят меня из себя, так что заткнись и не вздумай когда-либо напоминать мне об этом, — фырчит Скарамучча, пуская раскалённые искры в сторону подруги, а после немного усмиряя пыл, переводя тему в совсем другое направление, — Прошу, скажи, что тебя тоже пригласили на вечеринку.       — О, так ты имеешь ввиду то, что у всех на слуху с начала недели? — та довольно легко поддаётся, беззаботно огибая уже тающий интерес к чужому прошлому, — Конечно, Лиза настояла на этом, а я не смогла отказаться. Да вот только раньше я-…       —…пока все отрывались, напивались до беспамятства и трахались под громкую музыку, сидела дома, наблюдая за очередным звездопадом, я прав?       — Ну, вообще, да, — неловко чешет указательным пальцем щеку девушка, нервно допивая свой сок, — но в этот раз меня уговорили в силу моей слабости к астрологии. Лиза пообещала подарить ту редкую книгу о звёздах, если я приду, вот потому я всё искала возможность спросить, не пойдёшь ли ты тоже?       — Чтобы ты позорила меня своим отсутствием вкуса? — ядовито ухмыляется юноша, не сдерживая и звонкий смешок, когда Мона толкает его локтем в бок, — Да ладно тебе, я же помочь хочу…       Пожимая плечами, Скарамучча торопится выбросить уже пустую коробочку в рядом стоящую урну и встаёт прямо напротив знакомого бутика с обычно яркими витринами и теперь выделяющейся табличкой «Закрыто».       — Жду тебя завтра у этого места, ровно в полдень. Опоздаешь — я за себя не ручаюсь, — словно назначая место и дату казни, с угрозой молвит тот, после машинально фокусируя взгляд на подъезжающей не вовремя машине.       Свет алых лучей заходящего солнца мелькает на тонированном стекле дорогого автомобиля, от чего парень неприятно щурится, внутренне скрипя зубами, когда тёмное стекло опускается, показывая водителя, его личного водителя, которого отец всё посылает и посылает за ним, несмотря на многочисленные просьбы сына оставить эти крайности по ряду некоторых причин.       — Молодой господин, Каталия-сама просила явиться домой раньше, и я-… — только подаёт хриплый голос мужчина, как Скарамучча бестактно перебивает его, обращаясь к Мегистус, кажется, и вовсе не слушая:       — Хочешь проведу тебя под самые двери? — в голосе не слышится ничего доброго, кроме привычно колючей издёвки, но девушка всё равно неуверенно кивает, поглядывая то на водителя, то на друга, словно и до сих пор не понимая истинной задумки, — Прекрасно, тогда отвези её домой целой и невредимой!       Уже обращаясь к водителю, холодно приказывает Скарамучча в один момент открывая дверцу, в другой — заталкивая подругу на задние сиденья.       — Но как же Вы? — опешив от происходящего, мужчина растерялся, видимо, как и сама Мона, — Я обязан-…       — Ты обязан слушаться меня, беспрекословно вилять хвостиком, если мне того захочется, как послушная псина, — испепеляющий взгляд затыкает водителя, а чувство власти самодовольно расплывается по лицу ехидной усмешкой, — или мне начать разговор с твоим начальником с того, что ты меня домогался?       Кажется, мужчине большего и не надо, чтобы приступить к исполнению приказа, как и Скарамучче, в прицепе. Он знает цену собственной непокорности, последствия, которые она за собой тянет и то, как она влияет на его жизнь, но интерес к последнему настолько угас, что не оставалось больше ничего, кроме сознательного риска, благодаря которому занудная шаблонная обыденность приобретала хоть какие-то краски. В большем он и не нуждается, прогибая линию под себя, насколько бы остальные не гнули обратно.       Скарамучче ничего не дают эти дополнительные уроки французского и английского, как и чёртово обучение манер и этикета по выходным, уроки правильной дикции скатывают лишние деньги на ветер, ломаясь под бескультурьем упертого мальчишки, лишь подчёркивающим матерщину изысканными словечками. Всё, чем его пичкают так называемые родители — абсолютно бесполезно. Это почти одно и то же, что пытаться из соли воссоздать сахарную вату радужных цветов, да вот только этот жадный старик всё не сдаётся, чего уж говорить о гиперактивной мачехе с её излюбленным сыном, которому она, чёрт возьми, дарит меньше внимания, чем ему?       В любом случае, выход оставался только один и Скарамучча был намерен дойти до конца, чего бы это ему не стоило. Эта семья — не то, что он сможет терпеть вечно, но ещё тогда парень и вправду думал о том, что единственная проблема - это они.       Думал так только потому что совсем забыл о ранее рвущих душу тревогах… ещё со школьных годов. Да и кто в своём уме вообще будет возвращаться к пылящимся под горсткой пыли чувствам? Чувствам, которых даже не описать… Гнев, обида, облегчение и ярое возмущение, вперемешку с высокомерным безразличием — всё настолько смешалось, что почти тошно. И Мона сегодня зря встряхнула то, что с великим усилием Скарамучча пытался усмирить в себе несколько лет.       И всё-таки в душе нечто настойчиво колотилось, ведя его по заученному маршруту домой. Гул машин и разговоры спешащих по домам людей, в каком-то смысле, помогают заглушить дурные мысли, а вибрирующий в кармане брюк смартфон в который раз замолкает, оповещая владельца об очередном пропущенном звонке.       Юноша неторопливо вливается в толпу, подходя к станции метро. Останавливается лишь на несколько секунд, чтобы пробежаться взглядом по обстановке и, в конечном итоге, задерживает взгляд на подъехавшем поезде.       Связанна ли его склонность к общественному транспорту больше, чем к подобающему его статусу комфортному способу перемещения с тем самым инцидентом — наверняка не знать, но это ни разу не вызывало раздражения или злости, что уже удивительно для такого ропотливого человека, как он. К слову, длится его спокойствие недолго, и всё, что обязано было идти гладко, вдруг идёт наперекосяк с объявлением скорого отправления…       Трое спешащих незнакомцев, — точно стадо диких животных, — расталкивают людей на своём пути, с силой толкая ничего не замечающего Скарамуччу в бок.       Выживал ли кто-то после такого — неизвестно. Мёртвые, как известно, не болтают, вот и юноша, едва не выпуская от столкновения сумку, успевает резво ухватить одного из них за плотную удлиненную ткань, утягивая на себя вопреки тому, что остальные двое, видимо, насильно утаскивают парня вперёд, лишь бы успеть заскочить в метро.       — Придушишь же, — смазливо-дурашливый голос отвлекает Скарамуччу от изучения блондинистых близняшек, а взгляд сразу цепляется за рыжие волосы.       И секунды не проходит, а кажется, что сердце на несколько минут замирает от искры осознания.       — Эй, ты же-… — злость плавится под хрупкой растерянностью с необычайной скоростью. Он ловит чужой взгляд, пускай и на долю секунды.       Сомнений не остаётся… Да вот только блондинистые товарищи ничего ответить не позволяют, с большим напором утягивая рыжего парня прочь. Красный шарф соскальзывает с плеч, а любые просьбы подождать остаются неуслышанными, пока в один миг все трое не сливаются с толпой, вовремя проскользнув меж закрывающихся дверей.       Состав трогается с места, оставляя Скарамуччу в замешательстве и убеждении, что ему, скорее всего, просто показалось… Просто показалось. И чужой шарф, такой знакомый на ощупь, ещё несколько секунд кажется нереальным, пока юноша медленно отходит от увиденного, а телефон заходится новым входящим вызовом.       — Почему именно сейчас?