Свеча горела на столе

Они любили друг друга не из неизбежности, не «опаленные страстью», как это ложно изображают. Они любили друг друга потому, что так хотели все кругом: земля под ними, небо над их головами, облака и деревья. Б. Л. Пастернак «Доктор Живаго»

      Февральский ветер завывал в оконных щелях казармы, захваченной два дня назад, — сейчас это было единственно возможным пристанищем, где полк мог бы отдохнуть после многодневного следования под открытым небом. Каморку, наспех отведённую под кабинет доктора, озаряли старый керосиновый светильник да прилепленная к железному блюдцу свеча. С ней, как ни странно, казалось светлее и даже теплее. Гробовщик, щуря привыкшие к мелким деталям глаза, поводил карандашом по карте и жирно обвёл точку — Верлен. Завтра утром полк продолжит отступать. Больше, чем на несколько дней, не останавливались. Подняв голову, он вдруг нахмурился и поднёс свечу к стеклу. Над трепещущим огоньком, точно нимб, протаивал и расширялся кружок в ледяной корке. Вдалеке, сквозь снежную чехарду светился окнами дом. Вот он загорелся ярче и ярче, словно электрическая гирлянда. И одномоментно с гулким ударом в стекло, спугнувшим язычок свечи, кроваво-пепельный шар взмыл в воздух и расправил огненные крылья. Как странно… Ни один взрыв ещё подобного не напоминал. Отвлекшись на своё отражение в окне, Гробовщик отметил несколько морщин, полоснувших по лбу, и продолжил смотреть на пламенеющего в небе ангела. Зажатый в пальцах карандаш лениво поворошил желтые листы календаря. Минуло два года. Одно время он вёл что-то наподобие путевого дневника, теперь забросил. Упорядоченные дни сами собой накладывались в памяти один на другой. Позапрошлый февраль не забывался, но сейчас вспыхнул с той же яркостью, с какой вспыхнул этот ангел за окном, такой же далекий. Ведь тогда не было ни слов, ни поцелуев, ни прощания, а был лишь бесследный и безоглядный шаг за черту, обратно которую пересекать не нужно. Была и пустота. Была. Застрявшей в рёбрах пулей она давала о себе знать. Свеча, керосиновый светильник, стопка исписанных бумаг, висящий на спинке стула китель и медицинский халат — доставшиеся ему регалии двухлетней пустоты. Гробовщик пытался ее заполнять — иногда получалось. Помогал людям. Солдаты Вермахта были добры к нему, не пытаясь ни в чем уличить, тянулись, особенно те, что немолодые. Жнецы из тех или иных отделений приходили постоянно — помогал и им. Хмурые, немногословные, загруженные работой, но были и вполне дружелюбные. Многие догадывались о его происхождении и сотрудничестве с людьми, но относились с пониманием. Порой приходили и поплакаться. Гробовщик помогал в сборе душ, потому что кадров катастрофически не хватало, возвращал приведённые в порядок списки, которые новички теряли в суматохе, а за потерю списков, как он узнал с чьих-то слов, по новому приказу, на момент войны предусматривалось суровое наказание. Однако ни перед людьми, ни перед жнецами он не обнажал то самое, невыдуманное, личное, а запрятывал глубже в душу. Отдаваясь без остатка, Гробовщик хотел достичь того военного помешательства, замораживающего чуждые воспоминания и чувства, которого достигали здесь многие. Он трудился до одурения, до пришибающей усталости, до привычки, по которой работа становилась помощью. И достигнутый трепет счастья, безгранично большого, суетливого и свободного, заполнял пустоту. Завязав волосы в тугой полупучок, он сел за начатый перевод. Как помнил, это был дневник какого-то немецкого философа. Почти бессознательно выписав предложение в тетрадь, Гробовщик перечитал про себя: «Береги то, что тебе дорого, даже если это пытаются отнять». Снова сосредоточился на тексте, раздумывая, не надо ли как-то «сгладить». Со скрипом распахнулась входная дверь. В сенях послышались торопливые шаги и голоса. — Doktor! — Ich komme![1] — Гробовщик набросил халат на рубашку и выскочил из кабинета. Раненого офицера спустили в погреб — бивуачный госпиталь, где пахло гнилой соломой, мышами и мерзлой мешковиной. Ещё молодой, на вид ему не было и тридцати. По всей видимости, выстрел в спину. Опустившись на колени, Гробовщик расстегнул пропитанный кровью китель. Промерзшая ткань хрустела под пальцами. Время, однако, упустили порядочно. Удивительно, что он ещё оставался в сознании. Широко распахнутые глаза, устремлённые в пустоту, казались нечеловечески синими, как замёрзшее глубокое озеро. Темнеющие губы приоткрылись и со свистом втянули воздух. Грудь, сжавшись спазмом, выплеснула через рваные края выходного отверстия сгусток пенящейся крови. Зайдясь кашлем, он с большей жадностью попытался сделать вдох, и лицо перекосила боль. Из раны выходил тёплый пар. Гробовщик зажал ее сложенной в несколько слоев марлей, что тут же пропиталась кровью. Упрямая судорога боли, борьбы, страха перед бесконечностью собственных мучений вдруг отпустила молодое лицо, глаза, прояснившись, пристально глядели прямо в глаза Гробовщика. — Doktor, auf welcher Seite bist du?[2] — спросил он хриплым, непрокашлянным голосом. Спросил с искренним и даже почтительным любопытством, не тая ни капли злобы, будто и сам не понимал, что подразумевал под этим вопросом. — Ich wähle keine Seiten, — Гробовщик, опустив сосредоточенные глаза, принялся набирать в шприц раствор. — Ich werde dir jetzt eine Spritze geben. Und du wirst dich besser fühlen[3]. Распоров ножницами рукав кителя, он перевязал расслабленную руку повыше локтя. Поршень шприца медленно опускался, впрыскивая прозрачную жидкость. Свободная рука офицера, инертно пытаясь потрогать рану на груди, нервными движениями перебирала складки кителя и сцарапывала под ногти кровь со стального орла. — У тебя есть жена, доктор? — облизнув красные от крови губы, спросил он на английском, осторожно, отчётливо, почти по буквам, словно боялся, что его не услышат или не поймут. Гробовщик, помедлив, снял марлю с лица. — Мой немецкий настолько плох? — он поморщился с тёплой грустью в улыбке. Офицер помотал головой и зажмурился. Снег на ресницах быстро таял и тёк ему в глаза. — Он прекрасный, доктор… Гробовщик отвернул задумчивое лицо. На губах продолжала дрожать тень улыбки. — Есть… В последнем, особенно сильном и жадном, как и взгляд, движении офицер сжал его руку. — Береги… Поглаживая и пожимая беспокойные пальцы с ледяным, почти пристывшим кольцом, Гробовщик наклонился к губам, которые сбивчиво что-то шептали, вяло сплёвывая кровавую пену. — Береги то, что тебе дорого… Даже если это пытаются отнять. Гробовщика будто выдернуло из крепкого сна. Слова, сквозным током отдавшись в груди, растревожили и вознесли к самой высокой и приятной степени смятения. До последней секунды не отпуская руку, офицер сглотнул слюну и закрыл глаза, словно досконально рассчитал собственные силы. Аккуратно застегнув на нем китель, Гробовщик провёл ладонью по белокурым волосам, блестящим от нерастаявших снежинок. Наверху хлопали дверьми, ругали темноту. Пора было возвращаться к себе. Он поднялся по лестнице, ожидая натолкнуться на кого-нибудь из прибывших бельгийских жнецов, даже собрался проводить. Но прошагав во внезапно затихшую полутьму сеней, освещал которые один только найденный на чердаке восковой ночник, Гробовщик остановился как вкопанный. Провидение, дарованное умирающим офицером, не отпускало. Фигура в черном плаще, легкая, застывшая, будто выплаканный воском мираж, дрогнула и отделилась от стены. До чего страшно было спугнуть… От дыхания, до больной крайности знакомого, огонёк в сердце вспыхивал и замирал. Тихонько подойдя, боясь скрипнуть хоть половицей, он протянул руки и снял чёрный капюшон. Примятые алые волосы, мерцая снежными блёстками, рассыпались по плечам. — Господи… — только и вырвалось у Гробовщика полным нежного счастья шепотом. Грелль терялся, отыскивал себя снова, стыдливо и кокетливо прятался от собственного замешательства в складках плаща и волосах, молчал и дышал в лицо сладким холодком. Ни о чем не хотелось допытываться, каким бы невозможным ни казалось его появление, какой бы невозможной ни казалась рука, что робко легла в его ладони. Стащив тесную перчатку, Гробовщик поднес руку к губам, согревая дыханием, согревая в себе чувство, что это не сон. Не мешкая, он отвёл Грелля в свою каморку, помог снять плащ и бросился ставить чайник. — Ты голодный? Грелль с побеждающим усталость любопытством огляделся, поворошил пальцами волосы и сел на стул. — Нет, — голос был сиплый с мороза. — Да брось, — Гробовщик достал из выдвижного ящика в столе два подсохших куска хлеба, пакет печенья и несколько нетронутых, тонко и аккуратно нарезанных ломтиков колбасы, завёрнутых в газету. Сам сел на узкую, закинутую старым шерстяным одеялом кровать. Вынув из кармана сложенный платок, Грелль протер облепленные снегом очки. — Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч. Ты говорила, что не забудешь ласковых радостных встреч… — мечтательно пропел Гробовщик, заглушенный свистом чайника. Грелль, облокотившись на край стола, с упоением принюхивался к запаху еды, жженых спичек и кипятка. Гробовщик улыбался, глядя на него, жмурился от отблеска свечи в стекле и согревал ладони о железную кружку. Грелль, одетый непривычно строго, поблекший и усталый, как-то особенно осунувшийся, жадно жуя, надвое расщеплял пальцами кружок колбасы, оборачивал печенье, с чуждой ему мальчишеской небрежностью утирал нос тыльной стороной ладони и откидывал волосы с лица. Как трепетно всё же угадывались в нём все милые сердцу привычки. — Что ж, признавайся… — щуря игривые глаза, промурлыкал Гробовщик. — Что там Департамент творит с вами? — Ничего, — Грелль безучастно повёл бровями и склонился над горячей кружкой, согревая губы. — Правда, ничего интересного. Начальство издало кучу глуповатых приказов и организовало внештатные отряды, которые как подкрепление отправляют то туда, то сюда… — Ну так война — организм самосбраживающийся: кому — воевать, а кому — сплачиваться. Однако отряды!.. — оживлённо выхватил Гробовщик и указал на него пальцем. — Ты с Уиллом должен был отправиться в Ленинград тогда, верно? Грелль нервно пожевал губу и, выдохнув носом, мотнул головой. — Нет. То есть должен был, но… Уилл в последний момент решил, что я ещё не совсем… — потупив глаза, он потёр виски и лоб. Нужные слова не находились, но Гробовщик понимал и без них. — Мы остались в Лондоне. Но он не врал тебе, ты не подумай. Мы должны были отправиться в Ленинград, правда. Он откинулся на спинку стула и растопырил тонкие пальцы, собираясь похлопать себя по карманам. А ведь тогда он ещё не курил… — Это неважно. Работа не волк, война не праздник. Гляди-ка, — Гробовщик достал из ящика и положил перед ним гравированный серебряный портсигар. — Подарок от полковника. Такая вот небольшая гордость. Поблагодарив беглой улыбкой, Грелль прикурил и затряс у лица никак не затухающей спичкой. Всё в нем было резко, натянуто, нервно и будто разрывало от накопившихся слов и чувств. Гробовщик, пристально глядя, подпер голову рукой. — Ты… Если что сказать хочешь, говори. Сам понимаешь, здесь-то можно. — Уилл прямо сам не свой стал. Трясся надо мной, как над хрустальным, — продолжая, будто не услышал его, Грелль усмехнулся и закашлялся в ладонь. — Пытался оградить от всего, и даже от работы. — Вот уж на него мало похоже, — Гробовщик, тихо выдохнув, опустил голову на сложенные руки. Оба молчали и, перестав переглядываться, заворожённо смотрели на встревоженный дыханием огонёк. — Ну чего же ты?.. Присядь поближе — не укушу, — осторожно позвал Гробовщик и протянул раскрытые ладони. Грелль повернул к нему нахмуренное каким-то собственным, глубоким и недоступным раздумьем лицо, поднявшись, неохотно, как нашкодивший ребёнок, ступил навстречу и вдруг опустился на колени и припал щекой к запачканному кровью халату. — Что, мой ангел? Что ты задумал? Не пойдёт так. Не смей, поднимись сейчас же, — ласково потребовал Гробовщик, поднимая его голову. — Почему?.. Господи, почему ты совсем ничего не сказал мне? Почему? — утыкаясь в острые колени лицом, повторял Грелль. — Это ведь он упросил тебя исчезнуть из Лондона, не так ли? — Ну что ты такое говоришь? — Гробовщик рассмеялся и губами приник к мягким волосам. — Перестань. — Не ври мне. Пожалуйста, теперь не ври, — подняв мокрые глаза, страшным шепотом, как в бреду, захрипел Грелль. Сквозь слёзы безудержно пробился смех. — Может, тебя мне до конца и не разгадать, но Уилла хочешь не хочешь, а научился видеть насквозь! «Он не может с тобой, но и сам тебя ни за что не отпустит». Ха!.. Запрокинув голову на руки Гробовщику, он расхохотался. — «Уйди первым. Не нужно оставлять никаких следов, не нужно ставить его в известность ни словом, ни делом. Позволь ему научиться полноценно дышать. Если тобой движет что-то, помимо эгоизма, прошу, исчезни из Лондона. Просто исчезни. Исчезни». Гробовщик молча пропускал сквозь пальцы разлохмаченные волосы, щекотал давно спиленными под корень ногтями подбородок и шею, понимая почти без удивления, насколько дословно он повторяет последние слова Уилла, смотрящего в упор холодными и умоляющими глазами. — Я не помню… — вывернувшись, Грелль, силой поднятый и притянутый к груди, в отчаянии затряс головой. Сдвинутые к переносице уголки бровей нестерпимо напоминали его прежнего, неистового, безмерно любимого. — Убей Бог, не помню, чтобы ты когда-нибудь слушался его. — Да. Я тоже не помню… — Гробовщик непрерывно кивал, с отрешенной улыбкой глядя в облепленное снегом стекло. — Списки!.. Там… Списки! — подавляя всхлипы, Грелль суетливо потянулся к сумке. — Я ещё толком не читал. — Ну что ж, давай посмотрим, — Гробовщик поцеловал в прохладный, ещё пахнущий морозом висок и вытащил стопку бумаг, мокрых от снежных капель. Поднеся ближе к светильнику, стал листать, бегло просматривая каждый. — Первые — завтра в пять двадцать — я увидел. Да? Поможешь? Должны подтянуться и местные. А то что же мы?.. — Первые… Первые… Должны… — почёсывая затылок, задумчивым эхом бормотал Гробовщик, то хмуро проглядывая время и имена, то снова застывая взглядом в темноте за окном. Вдруг повернувшись, добродушно пожал плечами. — Куда же я денусь? Ты расскажи лучше, как от Уилла сбежать удалось? — Но я не сбегал, — Грелль дернулся с неподдельным замешательством и, вытащив ногу из сапога, поджал под себя. — Он отправил меня сюда. Я сам удивился… Мне-то душ поручено было на сегодня немного, около десятка. Там, в Лондоне… А он что-то нервничал, не спал всю ночь, курил, курил… Потом всучил вместо тех это, и вот… — с каждым словом он терялся, замолкал, мельком поглядывал на отвернувшегося Гробовщика, будто одно на двоих понимание выпрядалось между ними прочной и сокровенной нитью. Короткий смешок отвлек от нервирующей тишины. — Напоследок наорал и пообещал, что, если опоздаю, мне попадёт не только от него, но и от бельгийского отделения. — Если Уиллу угодно, последнее я организовать, пожалуй, могу. Могу заодно и сам тебя наказать за всё хорошее. Мм? Как тебе? — Гробовщик, подмигнув, накинулся на него со щекоткой. Грелль перехватывал руки, игриво да беспокойно уворачивался от робких касаний носа и губ. В глазах его до сих пор стояли слезы. Светильник зашипел прогоревшим керосином и погас. — Ах, Уилли… Милый, милый Уилли! Бедняжка. До безумия жалко его становилось с каждым днём. Так хотел меня вылечить, а вместо того чах сам, — вытаращившись в темноту огромными, страшными глазами, он перешёл на шёпот. — Как больно было его обманывать... А он понимал всё. Понимал и молчал. Представляешь? Понимает и молчит... И смотрит. Каждый раз... Гробовщик, удерживая за талию, отстранился. — Уилл сильный. Должен выдержать, — лицо потемнело и напряглось каждым мускулом. — Ни в чем его не нужно винить. Ни мне, ни тебе, ни ему самому. — И то правда. Это мы. Всё мы. Что сами сделали, то и испиваем до дна. Скинув сапог, Грелль повернулся спиной на тесной, скрипучей кровати и зябко обхватил колени. Гробовщик обнял его за плечи с той силой и страстью, которые против всякой воли переходят грань нежного. И сердце вдруг яснее ясного, будто от двинувшегося в нём спустя много лет осколка, заныло тем самым, минувшим, быстро и безболезненно разорванным пополам февралём. Разбуженное чувство, мощное и заветное, как неотменимое таинство, бережно укрывало и прятало под собой обоих, и оба понимали и принимали его слепо и бессловно. — Тише, тише... Не причитай, сердце моё. Нет нужды поминать старое. Ну же… Дай лучше посмотреть на тебя вот так вот близко. Твой запах, Господи… Рука с упрямой силой обхватила запястье. Мокрый язык пощекотал ладонь. Грелль вздрагивал от озноба и плача, сжимался и пытался вывернуться, будто до паники отвык от его объятий. И смеясь сам над собой, все же позволил жадным губам прильнуть к шее. Сняв с плеч сильные руки, повернулся лицом и, притянутый ближе, забрался Гробовщику на колени. Сухие пальцы зачесывали назад волосы, с боготворением трогали лицо, не уставая убеждаться в его реальности. Алые губы раскрылись, бессознательно ловя незабытые прикосновения. — Без тебя было так плохо… Воющая из угла ночь поглощала прошептанные в поцелуй слова любви и прощения. Взяв лицо в ладони, Гробовщик принялся целовать мокрые скулы, глаза, нос, губы, слизывал соль с ресниц. Грелль отдавался ласкам, в нетерпеливой дрожи запрокидывал голову, подставляясь под поцелуи. Ничто более не скрывало голод, так же его измучивший. Руки, поборов притворную борьбу, стащили с плеч жилет, торопливо расстегнули верхние пуговицы рубашки, пробираясь к тёплой коже. Кровать скрипела от резких движений, одержимые губы трогали шею, ключицы, грудь — всё, до чего только могли дотянуться. Грелль шипел, выворачивался и лохматил упавшие на лицо свои и чужие волосы, боролся, как за дыхание, за все отнятые прикосновения. Это был он прежний. И пах лавандой, как и тогда. Ничто не могло изменить его. Голодно пробуя на вкус каждый миллиметр кожи, Гробовщик зарывался носом в волосы, снова припадал к губам, хватая за руки, торопливо притрагивался носом к каждому пальцу. Придавив своим телом, просто лежал в недвижном блаженстве, касаясь лбом лба. — Я скучал… Слова тонули в частом дыхании. Хотелось его всего, полностью. И весь он теперь принадлежал ему одному. Не отдавая себе отчёта, Гробовщик со звериной жадностью сбирал поцелуями запах разгорячённой кожи вслед за стягиваемой одеждой. Грелль сквозь оскал втягивал воздух, выгибался обнаженным телом, истосковавшимся по любимым губам. Давно вставший колом член дернулся, ощутив влажное прикосновение. Во рту пересохло от возбуждения. Гробовщик сплюнул собранную слюну на головку и обхватил губами. Взвыв, Грелль втянул живот и поджал раздвинутые ноги. Язык самым кончиком пощекотал уздечку, частыми движениями обласкал всю нижнюю сторону, прижимая к ребристому нёбу. Лёгкими касаниями пальцев распаляя тело, Гробовщик сильнее открыл головку и слизнул солёную каплю с приоткрывшихся губок. Рефлекторно поднимая бедра, Грелль всхлипывал от удовольствия, что стянулось нестерпимо ноющим узлом в паху. Утешающие ладони огладили живот, бедренные косточки, легли на ягодицы и сильнее раздвинули. Облизав яички, Гробовщик спустился ниже. Язык провёл по ложбинке и, медленным, напористым движением обведя анус, протолкнулся в горячую глубину. Мотнув головой, Грелль с пёсьим рыком вцепился зубами в колючее одеяло. Волосы алыми нитями посыпались с кровати. Давящее вожделение разрывало, приводило в сплочённое бешенство сердца, дыхания, хватающих рук. Шатко поднявшись на колени, Гробовщик скинул с себя халат. В темноте звякнула пряжка ремня. — Иди ко мне… — сквозь тяжелое дыхание прохрипел он. Ощупью отыскав руку, что тут же попыталась поймать, Грелль нырнул пальцами под подкатанный рукав. Губы чередой лукавых поцелуев прижались к шее, к уху, потянули за воротник рубашки и снова вернулись к уху. — Разденься полностью. Я хочу… Гробовщик клацнул зубами, пытаясь ухватить прядь волос, но Грелль, шлёпнув неожиданную пощечину, снова ускользнул в темноту, хищно посверкивая кошачьими огоньками глаз. Дрожащие пальцы с трудом расстегнули пуговицы. Стащив с себя мешковатые военные брюки, Гробовщик опрокинулся на локти. Дыхание выдавало нестерпимое, опасное возбуждение. Подкравшись на четвереньках, Грелль с кошачьей ловкостью запрыгнул к нему на колени. Пальцы оглаживали и ощупывали напружиненные мышцы, в соблазнительной тревожности, точно в первый раз, пересчитывали тугие шрамы на плечах и груди, скользили по животу, вниз, к распаленному органу. Прижавшись вплотную к обнаженному родному телу, стремясь прочувствовать кожей, кровью, душой каждый его дюйм, Грелль судорожно всхлипнул и ткнулся носом в шею. Обоих знобило, как в сильнейшей, мутящей сознание лихорадке. Ладонь протиснулась между животами и обминающими движениями постепенно сжала оба члена. Руки Гробовщика в ответном порыве очертили изгиб спины и, сомкнувшись на талии, помогли приподняться. Как прежде, взгляд, долгий, прожигающий, глаза в глаза. Направив туго налитый член, Грелль с болезненным шипением принял его в себя. Два года невыносимой выдержки истомили обоих, доведя желание до слезно-рычащего безумства. Впившись в кровать, Гробовщик откинулся назад, позволяя Греллю самому задать темп первых вхождений — самых мучительных и сладостных. Гибкое тело, прогнувшись, наконец раскрылось в распутном изяществе. Откинутые волосы кровавым дождем осыпались на спину, на выпяченные ягодицы, на одеяло. Поднявшись, нарочно медленно, смакуя жаркие миллиметры тела, опустился до предела и расслабился, дав себе в полной мере прочувствовать одурманивающее удовольствие, которое растекалось по животу, по венам. Мощный удар тока, пробравший от копчика до самого хребта, передался второму телу, извернул одной на двоих судорогой и вырвался в протяжный животный стон. Губы в губы. Беспорядочно хватая за плечи, за волосы, вышедшей из-под контроля силой притягивая к себе, Грелль учащал темп. Каждая клеточка плоти помнила возлюбленное тело, помнила жар и тесноту нутра, податливо раскрывающегося под каждым толчком. Пересохшие губы, нестерпимо желанные, теперь нестерпимо близкие, в блудливом полуразжатии прилипая к острым зубам, обжигали дыханием. Окольцованный спазмирующими мышцами член ныл и каменел до болезненной тяжести. Одним жадным, не совместным с осторожностью порывом Гробовщик рванулся вперёд, впился в бёдра и начал вдалбливаться сам. Грелль не собирался отступать. Выхрипев шумный, переломанный ударами стон, запрокинул голову, замер в перехватившей дыхание судороге и, вновь ожив, приник клыкастым поцелуем к шее. Руки сдавили в объятьях с не меньшей силой, процарапали по позвоночнику и, намотав на кулаки волосы, обездвижили. В такие моменты опасно было терять голову — запоздало помнило опьяненное сердце. Помнили губы, разомлевшие от тепла поцелуя. Зализывая укусы, Грелль вздрагивал от хриплых, безумных смешков, гордясь собственной победой. Вместе с тем все до единой слабости проступили в чувственной памяти. Тело само знало и помнило, как свести его с ума. Поняв без слов, с одного только дыхания-шепота на ухо, Гробовщик сдвинулся на край кровати и помог, перебросив ноги, сесть к себе спиной. Поднявшись на носочки, Грелль медленно опустился на член и вскрикнул от глубокого и болезненного наслаждения. Легкое, почти невесомое тело принимало в себя твёрдую плоть и крепко сжимало горячими упругостями. Ладони провели по кошачьей спине, круговыми движениями огладили ягодицы. Покрытые мурашками ноги сжались и раздвинулись под ласками направляющих пальцев. Гробовщик подхватил его под колени и раскрыл сильнее. Управляя ритмом, Грелль плавно двигался, то наклоняясь, то откидываясь назад, в немыслимом обхвате рук пытался бороться, но обмякал и позволял брать себя с новой, пронзающей душу силой. Гробовщик грудью чувствовал каждый позвонок, с плачущим стоном вбивался, выгибаясь вперёд, пытался как можно дольше и глубже задержаться внутри, вдавить в себя всеми руками. Изголодавшееся тело не ладило с волей, и было ему невозможно мало. Ладони ощупали нежную кожу паховых складочек и обхватили трясущийся член. Спешно выхваченные поцелуи, горячие, соленые, живительные, как сама кровь, будоражили до безрассудочной грубости и заставляли выхватывать новые. Грелль позволял. В игривом сопротивлении изворачивал слабую до любимых губ шею, но, снова обезвреженный присасывающими до синяков поцелуями, позволял. Дрожащие ноги, не ощущая пола, переплетались с ногами. Пульсирующий член дрогнул под пальцами, и Грелль, с натужным шипением вдохнув, напрягся в судороге приближающейся разрядки. В исступлении он попытался оттолкнуть его руку и сам довести себя, но Гробовщик крепко удержал за локти, вынуждая лишь поперхнуться загнанным выдохом и зажмуриться. Тела спаялись, переплетаясь руками и пальцами в суете частых, нервных поглаживаний, в липкости семени, в кипучем бурлении крови. Экстаз, мощный и долгий, как высоковольтный разряд, прошиб обоих, повергая в посмертную бессознательность. Блаженство, до невесомости облегчив пульсирующие в оргазменных спазмах тела, застило глаза, разум, отключило все прочие чувства, кроме бесконечного наслаждения друг другом. И только руки, ослабшие и немеющие, продолжали сжимать руки. Душная полумгла каморки дрожала свечным огоньком, что трепетал от тяжелого дыхания обоих, то почти умирая и оставляя их в полной темноте, то оживая вновь. Вытянувшись на кровати, Гробовщик зачарованно глядел в потолок: кроткий свет оплавлял застывшие тени. Рука гладила голову, пригревшуюся на груди. — Я знал, что ты придёшь, — прошептал с неизменно нежным спокойствием. Грелль шевельнулся и поднял глаза. — Правда? — встрепенувшись, он вдруг бросил быстрый взгляд на свечу и в изумлении разжал губы. — Подожди-ка! Ты тоже видел?.. Когда взорвали тот дом… — Да, да, — Гробовщик мягко усмехнулся и, поцеловав в темя, продолжил смотреть в потолок. Грелль быстро уснул. Осторожно уложив его на подушку и укрыв одеялом, Гробовщик встал и взял со стола списки. Пролистав до самой последней страницы, исполненный бесконечно живого, дослёзно режущего упоения, подобно чувству полета, он пошатнулся и, удержавшись за край столешницы, прикрыл глаза. Знал, конечно, знал. Грелль, нежный и разморенный, сильнее укутался и отвернулся к стенке. Пять двадцать. Снова ведь не выспится. Не читал он списки, нет, не читал… Наверное, и не нужно было. Гробовщик вплотную приблизился к стеклу: снег однообразно вихрился в седом, как он сам, беспросветье и налипал на засвеченное окно. Повернувшись, окинул бездеятельным взглядом каморку, белёный потолок, посвистывающие ветром дощатые стены. Наверху все крепко спали, не было слышно ни голосов, ни шагов. Все оставшиеся, с кем он прошёл эти два года войны. Все до единого утром погибнут от сброшенного на казарму снаряда. И снова перед глазами прояснилось, будто озарённое робким огоньком свечи, лицо молодого офицера, отчаянно близкого к смерти, отступившего с достойным чувством покорности чему-то сильному. Пробравшийся в оконную щель ветер слегка тронул листы и отглаженный отсветом почерк в самом низу, твёрдый, аккуратный, как ничей другой, узнаваемый. Написанное вопреки собственному строжайшему запрету что-либо помечать на списках. Немногословное, но, подобно исповедальной строке, вобравшее всю любовь, щемящую и смиренную: «Береги то, что тебе дорого. Даже если это пытаются отнять».