Темный Орфей

Джинни умерла в один из тех майских дней, когда сады утопают в цветах вишен и яблонь. Небо было высоким и таким чистым, что оно врезалось в память Гарри на всю оставшуюся: его однородная синева, розовые лепестки ковром повсюду, где только достает глаз, и пламя рыжих волос на крыльце. Джинни, еще чуть теплая, лежала, выгнув ноги и руки, ее беременный живот торчал кверху нелепым и смешным конусом. Дитя застыло под сердцем матери укоряюще крошечным трупиком. Все охранные заклятия были на месте, чужих следов ни Гарри, грамотный мракоборец, ни прочие волшебники не нашли ни в доме, ни на прилегающей территории. Джинни просто умерла. Ни от авада кедавра, ни от маггловской пули, ни от зубов оборотня. Просто ее не стало на восьмом месяце беременности. Просто. Не стало. Спустя какое-то время ему потом что-то долго объяснял толстый ультра-очкастый врач с маленькой плешкой на косматой голове, разводил руками, доказывал, но Гарри ничего не слышал, да и не слушал. Сколько часов прошло между тем, как он пришел домой, и как дом заполнили чужие и свои, все со скорбными ошарашенными лицами, Поттер не знал. Может – десяток минут, может – тысяча лет. - Гарри… - коснулась его плеча Гермиона, заплаканная до страшной отечности век. Он грубо отмахнулся. – Гарри… Рон ничего не говорил, не плакал, только смотрел в одну точку перед собой. Кто-то что-то обсуждал вполголоса, кто-то давился рыданием, - Гарри все было безразлично. Небо, лепестки, рыжие волосы на крыльце, разметавшиеся по ступеням, - его мысли состояли только из этого. Солнце село, его красный свет догорел и сменился электрическим – в доме Поттеров не игнорировались достижения человечества, отнюдь. Джинни так просто тащилась от тостеров, телефонов и маггловского телека. Чужие, наконец, разбежались муравьями по домам, осталась только неразлучная троица. Покойная лежала на столе, накрытая белоснежной простыней, огромный живот ее холмом возвышался над остальными частями тела. Ночь прошла в тишине, давящей барабанные перепонки и бьющей под дых каждым шорохом. - Мальчики… - едва выдохнула Гермиона. – Семь утра… Рон не произнес ни слова, встал с жесткого стула, на котором провел почти треть суток без движения, и нетвердой походкой вышел из особняка в рассветную прохладу сада. Гермиона хотела было обнять Гарри, но поняв, что утешения в этом жесте для него ноль, бросилась следом за супругом. Разрыв аорты. Кажется, именно это сказал лекарь из местной больнички. Его всевидящие и всезнающие очки, чуть потрескивающие от обилия наложенных на них заклятий, имели такие толстые линзы, что собственных глаз доктора было практически не разглядеть. Суперинструмент. Сверхоборудование. Точность – сто процентов, правда, теперь уже посмертная. Док, где ж ты был, когда она шептала мое имя? Где же я был? Гарри откинул простыню, стыдливо прикрывавшую голые ноги Джинни, белые и сильные, поправил складку зеленого платья, положил ладонь на живот. Под пальцами улавливались бугорки – неродившийся малыш, жалко согнутый в извечно-молящей позе эмбриона. Я бы назвал тебя в честь отца. Ты бы стал лучшей версией и меня, и его: рос бы в любви, знал, что такое дружба, преданность и уважение. Я воспитал бы в тебе то, что не смог взрастить в себе. Гарри провел ладонью от живота к высокой груди молоденькой женщины, к шее и выше – туда, где застыли искусанные губы. Пальцем очертил ожесточившийся уголок рта и с тяжким стоном рухнул на колени как подкошенный. Я потерял мать, отца, крестного, друзей, часть себя на той страшной войне… Я утратил за свою короткую жизнь столько, сколько другим за семьдесят лет не приходится… Почему я?! Что мне еще отдать?! У меня больше ничего нет! - Джинни… Джин, зачем ты меня оставила? Джин, ответь! Ответь! - Но тишина была ответом, да пение птиц за окном. Гарри остервенело целовал холодные запястья жены, несвязно шептал полный бред и словно кровоточил каждой порой, каждой когда-либо существовавшей в нем раной, вновь открывшейся от натяжения измученных струн души. – Джинни… Чья-то теплая и мягкая рука легла ему на правое плечо. Гарри вздрогнул и повернул голову, встретив абсолютно пустой взгляд трансгрессировавшей Молли Уизли. Чуть поодаль от супруги стоял так внезапно состарившийся и согнувшийся Артур. - Мальчик мой, дай нам побыть наедине с… - Молли не смогла договорить. Всегда словоохотливая она ушла глубоко в себя, чтобы никогда больше не стать прежней. Поттер молча вышел из комнаты. Потянулся к бару, любовно заполняемому совместно с Джинни скорее для ощущения полноты кухонного интерьера, чем для непосредственного употребления, но отдернул руку. Позже. К этому он еще успеет пристраститься. На автомате поставил на плиту джезву, насыпал в нее молотый кофе, залил водой и даже успел вовремя снять с огня. Сквозь окно кухни он увидел Рона и Гермиону, сидящих на качелях-скамье и целующихся так явно и жадно, будто кроме них никого в целом мире не существовало. Гарри даже опешил от данного действа, но почти сразу понял это желание забыться, такое наивное и по-детски неуместное лично для него. Он разлил кофе по трем чашкам, недавно выбранным Джинни в маггловском магазинчике, и палочкой по воздуху отправил две из них к юной чете Уизли через распахнутое окно. Третью, как простой смертный, он взял в руки и, не чувствуя вкуса, сделал глоток обжигающего напитка. Затем последовал второй, третий и, ошпарив нёбо, залпом выпил остальное, продолжая смотреть на – вернее, сквозь – друзей. Рон, наконец, оторвался от губ Гермионы, мгновение пялился на висящие в воздухе чашки, заметил-таки Гарри, кивнул ему и взялся за кофе. Поттер кивнул в ответ. Почему я теряю всех, кого люблю? У меня остались только они, Рон и Гермиона, но… Почему именно я потерял жену и ребенка?.. А, к черту все, всех, меня, их… Ночное бдение возле тела Джинни разбудило в нем что-то такое, до чего не мог достучаться прежде ни Темный Лорд, ни иная смерть. Он чувствовал себя испитым до самого дна души, пустым и темным, как медное нутро джезвы – стенки еще не остыли, покрыты кофейным налетом, но внутри только запах, воспоминание, ускользающий образ. Старые рубцы обнажились, совсем свежие, едва начавшие затягиваться после новости о грядущем отцовстве, расползлись в краях. Боль гноем хлынула в душу. Джинни. Терять больше нечего. На этот раз – вообще ничего не осталось. Рон с Гермионой все же не в счет, они сами по себе, сами у себя, без него. Куда идти дальше? В ад? Кажется, я там уже был. Из большой комнаты, там, где остались старые Уизли с телом дочери, раздался истошный вопль. Исстрадавшаяся мать выла, рвала полуседые-полурыжие пряди волос и билась головой о стену. - Миссис Уизли… - прошептал Гарри с жалостью. Скорбь Рона и его собственная казались ему меньшими, нежели материнская. Пусть эти величины и не были соизмеримы, но априори Поттеру муки Молли равнялись чему-то запредельному. Отчасти он мог это связать с его личной глубокой привязанностью к теще задолго до того, как она ею стала. Гарри поставил чашку на стол и опрокинул ситечко с кофейной гущей на блюдце. Инстинктивно глянул на получившийся рисунок – банальное пятно. Трелони, чтобы ты мне сейчас нагадала? Может, еще один великий парадокс Избранного? Джинни. Призраком она не станет – он пытался ей дать столько любви, чтобы не было никаких вопросов о его чувствах, мучивших бы ее после смерти. Джинни жила им, все остальное для нее было вторичным. Джинни. Мой путь к тебе был короче, чем твой ко мне. Я увидел тебя по-настоящему лишь на шестом курсе, а ты боготворила меня едва ли не с детства. Я виноват перед тобой. Что мне стоило не задерживаться на работе? Что мне стоило послать все к черту, зная, что внутри тебя моя плоть и кровь? Снова глянул на кофейную гущу и ухмыльнулся: совершенно точно масса сложилась в череп и две кости под ним.