Отвоюю тебя

      Когда Ван Ибо заходит в квартиру, его встречают не родные ласковые руки, а мрак и оглушающая тишина. Он закрывает дверь, раздевается, прислушивается — никаких звуков. Квартира пуста и холодна, точно могила.       Неужели Сяо Чжань не смог приехать?       От этого предположения гадкий день становится ещё паршивее.       Может, просто уснул? Ещё секунда, и он, зевающий и помятый, покажется в коридоре, чтобы обхватить руками, мягко прижать к себе и пробормотать на ухо, как сильно соскучился?       Но Ибо так шумел, что и труп вскочил бы, не то, что спящий. Ноги заплетались от усталости, он споткнулся на пороге, громко выругался, а до этого не сразу попал ключом в замочную скважину.       Руки до сих пор трясутся. Рекламные фотосессии всегда выматывают до безобразия. Статично стоять в одной позе, пока фотограф ловит нужный кадр — то ещё измождение. Чувствительные глаза потом ещё сутки болят от ослепительных вспышек, а кожа шелушится после макияжа.       Уж лучше изнурить себя шестичасовой танцевальной тренировкой. Или напиться в стельку. Если Сяо Чжань и, правда, не приехал, пора найти некогда початую бутылку виски. Надраться вусмерть, наплевав на завтрашнее расписание. Пусть менеджер орёт и ссыт кипятком. Это будет потом, сейчас Ибо нужен капитальный релакс. После такой «особенной» съёмки.       Но он себе не принадлежит. Поэтому такая вольность, как «напиться» ему недоступна. От этого в душе сквозит ещё больший холод и пустота, чем в квартире.       Глаз чешется, Ибо отчаянно трёт его. Замечает на кулаке сверкающий след и шипит ругательство, так крепко стискивая зубы, что они, наверное, сейчас раскрошатся.       Сегодня его накрасили, как дешёвую шлюху. Густой слой перламутровых теней, тушь, блестящие румяна, глянцевый блеск, такой, что своё отражение можно увидеть. Нет, его частенько красят перед съёмками, но сегодня как-то уж особенно вульгарно. И как он, дурак, не заподозрил в этом подвоха? Привык отдаваться стилистам в руки и позволять им творить с собой всё, что вздумается. Вот и напоролся… Вздумалось.       Фотографы так похотливо на него смотрели, едва ли не капали слюной на объективы. И позы назначали одна извращённее другой. Ван Ибо терпел, когда просили запрокинуть голову и прикусить золотую цепочку. Когда заставляли распахнуть полы рубашки и запустить большие пальцы за ремень брюк. Когда велели изогнуться и добавить огня во взгляд.       Тогда он ещё верил, что этим всё и закончится. Что это предел. Терпел и больно впивался отросшими ногтями в ладони в краткие перерывы между сменой непристойных позиций. Но когда его попросили засунуть пальцы в рот, не выдержал.       — Это точно реклама новой коллекции бижутерии? — спросил он, чуть не добавив «а не моих услуг?». Чем продлил пытку на лишний час.       Постановка на словах закончилась. Сильные руки развели ему ноги, заставили прогнуться и откинуть голову. Ну, и пальцы в рот, как же без них. Только уже не свои.       Понимая, что съёмка рекламы закончилась, и следующие кадры пойдут уже в личную коллекцию, Ван Ибо само собой взбесился и больно прикусил пахнущие табаком пальцы. То, как он ругался и сопротивлялся, слышали, наверное, все ближайшие студии. Угрожал агентством и судом, сыпал безапелляционными терминами, благо он не полный кретин в юридических делах.       Но все попытки разбились, когда к глазам поднесли телефон, а жёсткий голос произнёс на ухо одно имя. Имя, которое всегда откликалось теплом в душе.       Тяжёлые ладони придавили поникшие плечи, когда Ван Ибо во все глаза всматривался в экран. Он сразу определил, что это не подделка.       Этого было достаточно, чтобы сломить его волю. О них с Сяо Чжанем узнали, на них заимели пикантный компромат и теперь угрожали ему здоровьем дорогого человека.       Аргументы об агентстве сразу утратили вес. Ван Ибо до крови закусил губу. Его продали, сдали в аренду, как имущество, как фарфоровую куклу, с которой можно поиграть, но только осторожно, чтобы не разбить. Потому что желающих много, шантаж не закончится, и этой съёмкой всё не ограничится. Ибо прекрасно это понимал.       Но если такова цена спокойствия Сяо Чжаня, он её заплатит.       Воя про себя от бессилия, он беспрекословно выполнил всё, о чём просили.       Он мечтал сбросить с себя грубые чужие ладони, разбить объективы и лампы, прокатить этих извращенцев по осколкам лицом, а лучше другими частями тела, которыми об него тёрлись. Странно, что только через одежду.       Предчувствие удара всегда страшнее самого удара. Ван Ибо покрывался липким по́том каждый раз, когда его разворачивали в унизительные, совершенно непотребные позы, усаживали на колени, сдавливали горло. Вот сейчас-то уж точно разденут и… «отснимут». Он заклинал себя вовремя отключиться, чтобы потом не вспоминать позора.       Но этого не произошло. С ним обошлись на удивление деликатно, даже вежливо. И просто отпустили. Видимо, решили на первый раз шибко не пугать.       Но Ибо всё равно чувствовал себя осквернённым.       Вздыхая, он проходит в полутёмный зал, где единственный источник света — ночник у дивана. И огромная глыба льда в груди стремительно тает.       Сяо Чжань дрыхнет на барной стойке, подложив руку под голову. Рот приоткрыт, волосы торчком. Тапок свалился с ноги. Рядом чашка остывшего кофе.       Ибо улыбается умилительной картине, прыскает в кулак и откашливается. Но Сяо Чжань спит беспробудно и никак не реагирует на звуки. Ещё бы — у него в наушниках надрывается музыка. Правда, одна «капля» уже выкатилась на плечо.       Ван Ибо прикусывает губу, сдерживая нестерпимое желание напроказить. Подкрасться, хлопнуть в ладоши, крикнуть «Бу!» и зайтись хохотом, от того, как испугается и ошалеет Сяо Чжань.       Но что-то его останавливает. В груди становится горячо и тесно от полнящих её чувств. Ведь Сяо Чжань тоже пережил тяжёлый и загруженный день, но всё-таки вырвался, приехал. Смертельно устал, но хотел дождаться. Заварил кофе, включил музыку.       Когда тебя дома ждут — это, несомненно, греет душу. Ибо забывает усталость и мерзость дня, неслышно подступает, поднимает белую капельку наушника. Ловит затухающие, такие знакомые аккорды. Песня начинается заново, и Ибо передумывает устраивать Сяо Чжаню встряску. Закусывая губы зубами, чтобы не заулыбаться, как влюбленный идиот, осторожно выпускает наушник.       Сяо Чжань слушал на повторе его новую песню.       — Ха, а говорил, фигня. Кого обманывал? — хмыкает Ибо и, наклоняясь, целует висок, скулу, веко, губами чувствуя нежную щекотку трепещущих ресниц.       Сяо Чжань захлопывает рот и причмокивает, морщит нос, скребет пальцами по столешнице, но глаз не открывает. Наверное, думает, что это ему снится.       Ну, раз такой игнор, сам напросился. Ван Ибо проводит мокрым языком по ушной раковине, а потом несильно дует.       Проказа удаётся на славу. Сяо Чжань распахивает чумные глаза, хватается за ухо, отчего выдирает из другого наушник. Телефон, бывший под рукой, прокатывается по гладкой столешнице и грохается Ибо на ногу. Случайно задетая кофейная чашка смешно вытанцовывает один оборот.       Ван Ибо заливается адским хохотом.       — А-ха-ха, Сяо Чжань, ты такой… Ой, не могу…       — Совсем кукуха съехала? — его хриплый и сонный голос быстро становится злым. — Ай, будто сосульку воткнули, — он засовывает палец в ухо, наклоняет голову и трясёт, словно вытряхивает воду.       — Ой, какие мы сердитые, — Ибо ещё не может подавить безумный смех. — Тихий час отменяется, я вернулся!       — Да иди ты, знаешь куда… А туда, где был! — ворчит Сяо Чжань, резко вставая со стула, но запинается о собственный тапок.       Ван Ибо бросается на помощь, но получает тычок в грудь. Притворно ахнув, догоняет и скручивает худого Сяо Чжаня. И теперь молча ждёт, когда тому надоест вырываться. Ему всё равно не удастся. Ибо невольно вспоминает съёмки «Неукротимого», когда он сцепив руки Сяо Чжаня крест-накрест, доказал своё физическое превосходство.       Как давно это было, о духи! Словно вечность назад.       — Зараза ты мелкая! Я думал, вместе вечер проведём, ужин ему приготовил, скучал… — Сяо Чжань мгновенно осекается, понимая, что сболтнул лишнего. Попытки вырваться слабеют, и вскоре он перестаёт сопротивляться окончательно. Теперь уже сам прижимается к Ван Ибо спиной, обхватывает его руки, делая объятье крепче. — Тебя задержали?       Ибо сглатывает, снова вспоминая сальные усмешки фотографов. Во рту появляется горький привкус, а он ведь уже успел отвлечься от воспоминаний дрянного дня.       Нет, наверное, он никогда не привыкнет к такому. Потому что не хочет привыкать. Он ведь не чья-то собственность, а человек. Но для тех, кто имеет над ним власть, невыгодно, чтобы игрушка чего-то хотела и о чём-то мечтала.       — Гримёр опоздала, задержала съёмки, — нагло врёт он, надеясь, что звучит хоть сколько-нибудь убедительно. Но самому голос кажется безжизненным и чужим. Будто душу обронил где-то по дороге. — Потом ещё в пробку попал… Я виноват, гэ, прости. Ты столько ждал, — Ибо зарывается носом в его волосы, проходит горячим дыханием по затылку и изо всех сил зажмуривается. — Я, правда, примчался к тебе, как только смог. Конечно, я лучше с тобой время провёл бы, чем это всё… — он целует Сяо Чжаня в шею и ловит дрожь, скользящую по его телу. По обоих их телам.       Сяо Чжань поджимает плечо, избавляясь от губ Ван Ибо. И стремительно выкручивается из ослабевшего захвата.       — Эй, так не честно. Ты подгадал момент, — Ибо недовольно выставляет палец.       Сяо Чжань победно улыбается. Он невероятно красив сейчас, когда сияет и так очаровательно щурится. И Ибо понимает: стоит иногда уступить, чтобы увидеть любимого человека счастливым.       — Не теряй бдительности, лао Ван, — хмыкает Сяо Чжань. — Ужин сам разогреешь, я тебя ещё не простил.       — Тогда скажи, как загладить вину? — Ибо снова подступает и ставит ладони на тонкую талию. Изгиб такой знакомый, такой родной, что щемит в груди.       Ван Ибо носом подталкивает Сяо Чжаня в подбородок, трётся губами о линию челюсти, царапая нежные губы о пробивающуюся щетину. А находя самое «наждачное» место, присасывается губами и щекочет языком.       — Ибо, я без сил, — стонет Сяо Чжань. — Ты и так постоянно забираешь мою энергию.       — Я отдам тебе свою, — покорно отзывается тот.       — Как будто у тебя её много осталось. Загладь вину… кхм… перед самим собой. Это эргономично, — он лукаво поджимает губы, и Ван Ибо корчит недовольную гримасу, понимая, куда тот клонит.       — Смешно. Скажи, лао Сяо, когда мне стукнет тридцатник, я тоже буду ватный уже в десять вечера? — не удерживается от ответного подкола Ибо.       — Поговори мне ещё, — беззлобно огрызается Сяо Чжань, несильно впечатывая кулак в пресс Ибо. — Эй, ты чего такой напряжённый? Я чуть руку не отбил. Плечи твёрдые, и мышцы, как канаты, — обеспокоено произносит он, ощупывая его.       В дорогих глазах такая ощутимая забота, что Ван Ибо скручивает от трепета и жаркого стыда. Точно он предал, обманул, изменил любимому человеку.       — Устал, — говорит он чужим голосом.       — Нужно тебя расслабить. Думаю, на это меня хватит, — Сяо Чжань мягко массирует его плечи.       Ибо и сам ощущает, что превратился в каменную статую. Хочется отдаться нежным и заботливым прикосновениям любящих рук. Поэтому он позволяет Сяо Чжаню стащить с плеч и уронить на пол пиджак, запустить пальцы на плечи под футболку, сжать ключицы. Ван Ибо не сдерживает стона и прикрывает глаза, чувствуя, что возбуждается.       — Кошмар, у тебя везде блёстки, даже на шее и груди, — говорит Сяо Чжань.       Приятная нега сменяется ледяной волной и острыми воспоминаниями. Жадная рука на бедре, близко к паху. Толстые, провонявшие отвратными сигаретами пальцы, трущиеся о щёку изнутри. Чужой вставший член под задницей, ощутимый будто без ткани.       Проклятье! Нежный, чистый и прекрасный Сяо Чжань не должен трогать его сейчас, такого грязного и оплёванного. Ибо всеми силами и возможными способами оградит его от этой мерзости.       — Гэ, сначала я в душ, ладно? — он убирает руки Сяо Чжаня от себя чуть резче, чем хотел, и тот отвечает удивлённым взглядом. Но мимолётный проблеск обиды сменяется пониманием и такой беспредельной заботой, что Ибо тошнит от себя ещё сильнее.       — Как пожелает лао Ван. Не задерживайся там, а то я опять усну, — предостерегает Сяо Чжань с очаровательной улыбкой.       — Хорошо, — кивает Ибо и едва ли не бегом уносится в душ.