puddles

             Дождь не заканчивается уже второй день (разве что берет небольшие перерывы), и, судя по прогнозу, на ближайшие две недели он с ними так и останется.       Ланга смотрит за скатывающиеся по стеклу капли на успокаиваемый нежной водой асфальт, на редкие взволнованные лужи, каждое движение дождя отражающие, на деревья, по нему соскучившиеся и обнимаемые им теперь, тянущие к нему свои веточки, на дома и людей, спрятавшихся под их крышами словно под зонтиками и, как и он, выглядывающих на улицы.       Дождю нравится это внимание, он соскучился по всем ним за тот месяц, что его не было, и поэтому он получается ласковым, хоть и сильным, не разрушающим, а общающимся, чувственным.       Жалко только, что вместе с ним покататься не получится.       Да и в целом, кажется, в ближайшее время покататься не получится.       Ланга взгляда с улицы не сводит, отрываясь, только когда Рэки возвращается с двумя накрытыми кружками чая. Он ставит их и смотрит, как на ноутбуке фильм потихоньку прогружается — безумно медленно из-за такой погоды (но зато благодаря ней они, по предложению Рэки, наконец решили свой давний план исполнить: устроить марафон всех фильмов о человеке-пауке, начиная с фильмов семидесятых и до самых новых).       Рэки отодвигает стопку журналов в сторону и, стянув обувь, садится на правую сторону стола. Устраивает ступни на стуле и забирается ими под бедро Ланги, согревая замерзшие, хоть и укутанные уже теплыми носками, ноги. Обе пары промокших кед, как и их одежда, давно сушатся, а Ланга чувствует тепло слегка коротких ему мягких спортивных штанов и свободной длинной футболки, в которые переодевается, пока Рэки их мокрые вещи уносит.       Оба не взяли зонтики с собой и бежали до дома Рэки по лужам.       Ланга поправляет полотенце и касается волос — уже высохли — и, убирая его, плавно падает корпусом к Рэки, виском касаясь его колена.       Когда он видит прогноз этим утром, он сначала расстраивается: почти две недели без скейта, потому что в мир вернется дождь, но это чувство быстро проходит. Сидеть вот так вот с Рэки дома, наблюдая за тем, как весь мир капли падающие встречает, в то время как они от мира этими каплями скрыты оказываются, знать, что никто не вторгнется к ним, если они сами этого не захотят, потому что в мастерской они отделены от остальных, даже от семьи Рэки, опущенной гаражной дверью, дождем, на самом деле здорово.       Ланге нравится быть с ребятами с S, нравится играться с Нанакой и Чихиро, проводить время с Коеми, но вот так вдвоем быть ему тоже хочется. Не переживать, что кто-то случайно увидит, не проверять, закрыта ли дверь каждый раз, после того как Рэки отлетает от него и весь красный резко говорит Коеми стучать, прежде чем заходить, а она возмущенно отвечает, что дверь была открыта и она вообще не хотела становиться свидетелем этого.       У Ланги обещание Чихиро и Нанаке побыть моделью для их рисунков завтра, а днем после они с Рэки собираются с остальными у Джо, но сейчас они могут быть вдвоем, сколько захочется, и знать, что дождь к ним так просто не пропустит.       Ланга может не переживать больше, не чувствовать, как часть его внимания всегда направлена на окружающий их мир, потому что не хочет, чтобы им мешали, чтобы Рэки хмурился из-за этого или ругался с родственниками. Может просто наблюдать сейчас, как ступни Рэки исчезают из-под его бедра и перемещаются: подтягиваются Рэки к себе, на стол, и затем, когда он, опираясь руками, проскальзывает влево, опускаются на сиденье в виде деки по разные стороны от Ланги.       Рэки смотрит на него так тепло-тепло,слегка приоткрыв рот, как будто вот-вот улыбнется, как будто Ланга существует сейчас в секунде до его улыбки. Видит остановившийся на своем лице взгляд, дрожащие уголки губ, которые через мгновение в улыбку превратятся, розоватые щеки — еще не красные, но уже окрашенные теплом из-за того, что Рэки хочет сделать, руки, почти оторвавшиеся от джинсовой ткани, но все еще соединенные с ней подушечками пальцев: едва-едва, намереваясь через секунду с нее сорваться — когда Ланга приподнимет лицо и Рэки дотронется до него шершавой ладошкой, опираясь второй о стол, когда он, краснея, действительно улыбнется, прежде чем наклониться вперед и прикрыть глаза, прежде чем Ланга потянется к нему и коснется этой улыбки губами.       Ланга коснется губами щек, а рукой захочет потянуться к бедру, но поза слишком для этого неудобная: он поднимается, когда Рэки отстраняется, и, опустив ладошку на бедро, целует уже сам.       Ланга улавливает, как на стекло падают капли, как дождь долетает до земли, и тут же выкидывает эти звуки из головы, потому что это не то, о чем он хочет сейчас думать, не то, что он хочет сейчас слышать.       Ланге не нужен стук капель по стеклу, хаотичный и быстрый, когда они исчезают, только отзвенев, — ему нужно звучание их поцелуев, медленных и чувственных, становящихся все ярче и красочнее из-за сопровождающих их касаний. Того, как Рэки просачивается под футболку, пальцами словно брызгами на кожу падая и затем стекая по ней, прежде чем вновь стать каплями и дотронуться где-то еще. Того, как Ланга ловит их аккуратно и целует, на секунду превращая в виргу, пока все же не достигают вновь они его поверхности, а его губы — губ Рэки.       Ему не нужен шепот мороси, когда она, падая, приветствует, легонько волнует деревья, землю, мир, трясет их — ему нужен шорох одежды, когда ладошки Рэки плавно переливаются с его талии на низ футболки и вызывают приятную дрожь, помогая снять ее. Когда Ланга пальцами сталкивается с молнией, спрашивая (тихое, но кажущееся громом «Рэки, можно я сниму?»), и тот кивает: электрический разряд словно случается, пока Ланга расстегивает ее, а Рэки приподнимается на руках, чтобы джинсы и боксеры удобнее стянуть было. (И уже не необходимые носки сползают вместе с ними.)       Ему не нужна мелодия ливня, которая звучит, когда он с небес стремится, которая заключена в каплях и молниях, лужах, брызгах — ему нужны вздохи и стоны, осознание того, что он делает то, что Рэки нравится, когда оголенные ноги касаются пола и дрожат, словно поверхность лужиц, на которую капли падают, когда Ланга двигает рукой — медленно, плавно, но постепенно добавляя резкости и немного скорости — и поцелуями словно гроза покрывает: молниями они остаются на лице, шее, плечах. Когда разряды передаются и Ланге: Рэки ловит его лицо ладонью и целует, выдыхая; кусает, огонь распространяется по коже, когда рука Рэки цепляется за плечо и спину, и Ланга чувствует себя одновременно грозовым облаком и попавшим под удары молнии. Волнующие, электрифицирующие, приятные.       Ему не нужен шум дождя — ему нужны связанные с Рэки и ним звуки: сбившееся дыхание, стоны, шепот, когда он стекает вниз, между его ногами оказываясь, и, убирая руку, касается губами. И ничего больше, кроме Рэки и него, сейчас не существует.       Дождь вновь появляется в поле внимания громом, после того как Ланга кидает Рэки салфетки, приведя себя в порядок, и подбирает брошенную футболку. Вздрагивает от резкого звука.       Фильм успел прогрузиться достаточно, но чай совершенно остыл: Ланга держит зонтик над ними с Рэки, когда приходится возвращаться в дом — в ванную и на кухню, а затем так же прикрывает от дождя горячие кружки и тарелку с печеньем.       Он прислоняется спиной к окну, выпрямляя ноги на столе, когда Рэки забирается рядом и ставит ноутбук на их касающиеся друг друга колени. На экране Питер уже скоро карабкается по белой стене небоскреба, останавливаясь, чтобы восторженно осмотреться, а через двадцать кинематографичных минут впервые летает на паутине, хоть и совсем низко, зацепившись за дерево, и Ланга думает о том, что на месте Питера сейчас бы себя невероятно чувствовал. Перед ним открывается абсолютно незнакомый ему мир, он больше не заперт на земле, но чем дальше, тем больше он отрывается от нее, потому что нужно, а не потому, что хочется.       Если у них с Рэки были бы его способности, если бы они могли, не умея летать, скользить сквозь воздух не несколько секунд, как на скейтборде, а дольше, чуть ли не бесконечность, пока руки не устанут или жидкость для паутины не закончится, они бы ощущали все совершенно по-другому, не так, как Питер. Это же наверняка неописуемо весело. Быть наравне с ветром, наравне с небом, совсем не касаясь земли. Быть так вместе: вдвоем рассекать паутиной город, летая рядом, или обхватывать Рэки за плечи, чувствуя его руку на талии, держаться за него (или же держать его).       В воздухе, где не было бы никого, кроме них.       Рэки приподнимает ноутбук, чтобы сползти чуть ниже и вбок — затылком опираться на плечо Ланги, когда они, закончив первую часть, следующую включают и на бегущего по крыше человека-паука смотрят.       Они смотрят на бегущего по крыше Майлза на небольшом экране телефона Рэки, который прикрыт книжкой так, чтобы учитель, напоминающий, что совсем скоро у них вступительные в университет, не заметил. Ланга поправляет правый наушник, спрятанный под волосами (Рэки свой рукой, якобы подпирающей голову, маскирует), и придвигает стул еще ближе к соседнему столу — насколько это возможно, чтобы не вызвать подозрений.       Хотя, если бы их выгнали, было бы же даже проще: занятие на сегодня последнее, и они бы уже спешили к Рэки домой, вместо того чтобы так по-дурацки прятаться.       Ланга не хочет прятаться. Его не волнует, что кто-то подумает, что кто-то скажет, поэтому он берет Рэки за руку, когда они шагают по школьным коридорам, первыми возвращаясь в аудиторию после физкультуры, и обнимает, прижимая, стоит им оказаться возле своих парт.       — Целоваться в классе — наверное, дурацкая идея, — Рэки замечает, смотря на него. — Могут увидеть, — и улыбается тут же — Ланга знает, они относятся к этому одинаково.       — Мне все равно.       — Мне тоже.       Рэки усмехается, и через мгновение Ланга целует его, отказываясь остальной мир замечать.       Так же, как он отказывается его замечать, когда наблюдает сейчас за нарисованными огнями ночного города и отстукивает пальцами ритм играющей песни.       Она прерывается звонком, приятно возвращающим в мир, потому что занятия наконец заканчиваются, и Рэки ставит фильм на паузу, пока Ланга собирает хаотично разбросанные по парте вещи.       Дождь на улице так и не хочет прощаться, чему Ланга даже рад и из-за чего встречает его лицом, подставленным небу, и ненадетым капюшоном. Рэки рядом такой же: вырывается из-под крыши и прыгает по озеркам, вновь наполняя кеды водой, и смеется при этом ярко-ярко, счастливо-счастливо — Ланга и сам улыбаться начинает и догоняет его.       Ливень уже привычно обрушивается на них, и Ланге нравится чувствовать его прохладу на коже, когда он замечает ее. Рэки убегает немного вперед, разбрызгивая лужи и задирая голову, заполняя мир своим шлепаньем и смехом, красно-желтый свет на синем фоне, и оборачивается, тянет к Ланге руку.       Ланга ускоряется и хватает ее, зацепляется, хоть она и влажная, и Рэки сжимает его ладошку, не отпуская, несмотря на то, что бежать так становится тяжелее. Неудобнее, но веселее, желаннее, рассекать падающие капли вот так вместе, когда промокшие вещи тянут назад, вниз, а они с Рэки тянутся друг к другу и вперед, когда одновременно холодно из-за погоды и тепло из-за Рэки, но замечается только второе. Когда Рэки оступается, устав, и почти падает, но Ланга удерживает его, их руки не разрывая. Тянет его на себя, чтобы поднять, но поскальзывается на листьях и плюхается на землю, а Рэки— в длинную, но совсем мелкую лужу.       Рэки сидит в ней несколько секунд к Ланге затылком, а затем выпрямляет ноги и, убрав сумку в сторону, опускается прямо на спину, громко смеясь, теперь не только мокрый весь, но еще и грязный, и Ланга спешит подняться и протянуть ему руку.       — Ланга-а, — Рэки смотрит на него снизу вверх и, кажется, подниматься пока не собирается. Легонько двигает руками из стороны в сторону, словно ангела в луже сделать пытаясь. — Поцелуй меня как в фильме.       Ланга глядит на него удивленно, пытаясь вспомнить, что за поцелуй в только что просмотренных вселенных был, и кадры фильма в голове перебирая, пока до него не доходит, что похожую сцену они еще и несколько дней назад видели.       Ланга садится на пятки рядом с головой Рэки и наклоняется к его лицу, рукой опираясь о холодную землю. Неудобно становится уже через несколько мгновений — боль долетает до Ланги словно эхо, и он чувствует, как рука постепенно устает, а коленки ноют, вдавливаясь в асфальт, но закрывается от этих отголосков боли. Потому что целует Рэки, потому что, хоть они и находятся под дождем, в луже, хоть и рискуют заболеть и кутаются после этого в пледы, которые у Рэки дома находят, надеясь, что это не произойдет, это невероятное ощущение.       Ланга думал, что Рэки наверняка дождь не нравится: дороги становятся скользкими и неудобными, и обзор ухудшается — нормально кататься не получается, все вокруг теряет краски и мрачнеет, скрытое за стенами капель, но Рэки все равно его любит. Говорит об этом, не говоря, каждый раз, когда вылетает на улицу, тем, что не носит зонтик, не пытается от брызг защититься, улыбается им и радуется. И отвечает, что с дождем здорово, когда Ланга спрашивает почему.       Здорово чувствовать, как мир стремится к нему, как он оживляет все, глушит краски, только чтобы они засияли ярче потом, и быть этого всего частью, окутываться или наблюдать за его любящими каплями, их прохладой и теплом, не исключающими друг друга, а дополняющими, потому что дождь смывает обжигающее, давящее, душащее пламя повседневности, но не дает замерзнуть — согревает сам или же, закрыв от остального мира, дает возможность согреться с кем-то вместе.       Дождь любящий и понимающий — даже то, что Ланга его часто игнорирует, его не расстраивает — и Ланга думает, что, наверное, все же тоже его любит.       И благодарен ему за то, что сейчас случаются тепло-холодные губы, отвечающие ему на поцелуй, и влажные руки, касания, радостная улыбка, когда Рэки открывает глаза и взгляды встречаются, и Ланга понимает, что они оба хотят повторить, знает, что случится через мгновение: как он вновь наклонится, а Рэки потянется к нему. И мир вокруг не будет существовать.