за руки во время рассвета

      Мы встретились около сорока лет назад. Тебе тогда было пятнадцать, ты мог бы воевать за свою родину, но твои родители решили по-другому, умерев за свою родину еще во времена Первой Мировой Войны, мои же погибли во время революции. Меня сначала определили к дальним родственникам, но позднее передали в ведомство детского дома в Ленинграде, ровно как и тебя.       Мы все переживали вместе: взлеты и падения, радовались приходу новой власти, переживали за судьбу Алёшеньки Романова, волновались за красную армию в годы гражданской войны, вместе заслушивали условия Сепаратного Брестского Мира в 1918 и улыбались сквозь слёзы: это означало мир, по-крайней мере на территории нашего с тобой Ленинграда.       Нас не разлучила смерть правителя, не разлучит ничто, слышишь?

н и ч т о.

      Помнишь тот роковой 1941? Левитан тогда объявил о вторжении немецкой армии, мой мир рухнул за секунду: тебя призывали в армию. Я остался в Ленинграде, меня не призвали из-за моего физического состояния, а ты обещал мне вернуться как можно скорее. Каждую неделю я получал от тебя письма, которые приходили с запозданием, но я знал, что ты ж и в.       А потом письма перестали приходить — голос в динамиках твердил о начале "Урана" — Сталинградской битвы. Шёл 1942, уже год я находился в осажденном городе, помогая спасать умирающих. От твоего начальства мне тогда пришла похоронка 1 февраля 1943, а знаешь когда объявили о победе в Сталинграде? 2 февраля.       Ты не дожил лишь день, ты оставил меня, хотя ты обещал, обещал, обещал. И не смог.       Меня тогда отправили в более безопасное место, в Вологодскую область, чтобы спасся хотя бы я. Тогда мои мысли денно и нощно занимал ты, только ты, я не мог думать об идущей войне, о победах русской армии, не мог радоваться ничему. Мое сердце рвалось в Ленинград, в то время как я думал, что это разобьёт меня вновь.       Война закончилась, флаг над рейхстагом возвели в последний день апреля, а солдаты уже возвращались на родину. Меня отправили обратно в родной город, выдавая квартиру, от этого было слегка легче — я бы не смог вновь зайти в квартиру, все в которой кричит о тебе.

как ты мог меня оставить.

      Ты вернулся через несколько дней — сначала галлюцинацией — вынуждал делать меня ужасающие вещи, сжигать людей заживо, заметая следы — затем настоящим, осязаемым. Ты просил меня вспомнить, оглаживал мои ладони, прижимался щекой к моим скулам, ворошил мои рыжие, как огонь, волосы. Твои прикосновения зажигали меня, я рассыпался на мириады звёзд, когда ты выводил созвездия из веснушек на моих плечах.       И я доверился тебе, Олег Волков.

и больше никому не смог доверять.

      Я стал скрытнее, боязливее, хотя знал, что ты со мной и что нас ничто не разлучит.

не посмеют.

      А помнишь, мы долго-долго гуляли по Ленинграду, изучая культурные места, чудом сохраненные после войны? Ты тогда схватил меня за руку, взбегая вверх по лестнице. Мы еще долго восстанавливали дыхание, но это того стоило: одиноко лежащая льняная простыня и заходящее солнце. Мы досидели так до полуночи — звезд не было видно, когда мы спускались; небо разливалось предрассветными красками, когда мы заходили в квартиру.

держаться за руки во время рассвета.

      Каждый раз, когда ты не возвращался по ночам, я приходил на нашу крышу, вспоминая тебя.       А потом приходил ты, ты всегда возвращался, неловко клюя меня в кончик носа, извиняясь.       И я всегда принимал твои извинения.       Мне часто снились кошмары, то, как ты умираешь — расстрел —, ты просыпался от истошного крика, тут же прижимаясь ко мне, обнимая, перемещая руку чуть выше — на волосы, и целовалцеловалцеловал, пока я не засну вновь. Ты думал, я совсем не помню это, но я слегка покрывался румянцем, когда ты говорил, что ночью все было спокойно.       Что же ты делаешь со мной, Олег Волков.

я бы умер за тебя.

      Я был так привязан, так любил тебя — одиночество заковывало меня в кандалы, заставляя чувствовать свою ненужность, сердце бешено выпрыгивало из груди, когда ты возвращался, на месте твоих поцелуев ярко-ярко полыхали веснушки.       Ты приносил нам ягоды, собранные с соседнего поля, улыбался, когда я случайно размазывал их сок по своим губам, сцеловывал его чуть позднее, нам было так хорошо вместе. Ты защищал нашу Родину.

ты был моей Родиной.

      Только к тебе хотелось вовращаться после утомительного дня, никуда больше — это так глупо, наверно, настолько сильно любить кого-то? неважно. Важнее была взаимность наших чувств. Мы редко говорили это друг другу, скорее — показывали всеми действиями, возможно — вкладывали мысли в поцелуй, в занятия любовью, но, чёрт возьми, Олег Волков, я люблю тебя, люблю до луны и обратно.       Каждый день мы возвращались на наше место, любуясь закатами и рассветами — разница между ними составляла всего несколько часов, а небо было такое белое-белое, в знак мира. В знак Виктории.       А потом всё прекратилось — в нашу квартиру ворвались жандармы, заламывая нам руки за спину и что-то говоря — я не расслышал. Нас везли долго — больше суток, твоя рука находилась на моем запястье, ты успокаивал меня, даже когда сам едва держался на грани панической атаки. Нас вывели из машины и завязали глаза я шёл на ощупь, слыша твой голос. Я даже не уверен, говорил ли ты в это время, но так было спокойнее.

дуло пистолета, направленное на мою переносицу, взведённый курок, твой истошный крик и пылающее восходящее солнце, вспышка. и мы держимся за руки.

      И голос такой тихий-тихий: "Расстрелять".

А на дворе март 1953. Мы не дожили всего лишь несколько рассветов.