baby, I want you, I want

Баки нравится смотреть: у Гельмута глаза ореховые, на ярком солнце похожие на виски с колой, волосы темно-русые, шёлковые, три родинки в ряд на щеке, одна на подбородке под тонкими губами, их капризный изгиб соблазняет на поцелуй, от него стойко пахнет вишней и приторно-сладкой жвачкой, пластырь на коленке детский и в тонких пальцах сигарета; он весь – ожившая мечта из кино, болтает ногами в истертых кедах, гольфы сползли, а растянутая футболка плавных выступов ключиц совершенно не скрывает. — Разве у твоего класса сейчас не идёт физкультура? — Баки останавливается рядом, не садится – лавочка кажется слишком тесной, когда на ней Гельмут и его портфель с кучей металлических значков. — Я прогулял, — он выдыхает изящно сизый дым, из-под ресниц смотрит оценивающе и отворачивается, будто ему неинтересно. Что-то шевелится у Баки в груди, он не понимает, на него ведь девчонки вешаются гроздями, он, как рок звезда, со своей чёрной подводкой и длинными волосами, в кожаной куртке и узких джинсах, вечно расхаживает по школе, будто ему на всё наплевать, играет в футбольной команде и на гитаре, а Гельмуту будто совсем все равно, он тонкий нос воротит, курит молча, любуясь танцем пепла на ветру, щурится, когда лучики солнца касаются лица, заставляя его пушистые ресницы сиять, и Баки думает, что Гельмут ему нравится. Сильно. Он ещё немного стоит рядом, вдыхает вишнёвый запах чужих сигарет и смотрит-смотрит-смотрит, а потом разворачивается и уходит к своей машине. — Постой! — Гельмут торопливо растирает кончик сигареты о край лавочки, чтобы затух, бросает в урну и вещи свои подхватывает, за Баки увязывается. — Что? — Баки крутит связку с ключами на пальце – брелки звенят – и взгляд на него короткий бросает. — Можешь меня подвезти? Пожалуйста, — и глаза темные сияют мягко, он кусает нижнюю губу, знает, какой весь очаровательный, прижимает к себе портфель , стиснув ремешки тонкими пальцами, и Баки не находит в себе ни одной причины отказать. Он даже в машине не сидит, как все, сбрасывает кеды и подгибает коленки, в раскрытое окно руки высовывает, ветер треплет его волосы и он довольно жмурится. — Вот здесь сверни! — кивает в сторону, Баки немного удивляется – не помнит там домов – и сворачивает, поглядывает на Гельмута всё время. Гельмут надувает пузырь из розовой жвачки, жвачка у него тоже пахнет вишней, он, кажется, целиком кисло-сладкий, и одёргивает короткие красные шорты, такие в школе на физкультуру носят все, исключение – группа поддержки и футболисты. Баки старается смотреть на дорогу, а не на него, и это практически пытка, он съезжает вниз по улице, но не видит домов. — Куда дальше? — спрашивает немного растерянно, не глядя, пальцы на руле стискивает крепче. — Там, где обрывается асфальт, останови. Баки не спрашивает, Баки останавливает, где велено, потому что, если Гельмут так говорит, значит, так ему надо. Они сидят в тишине с минуту, Баки взглядом гипнотизирует приборную панель, а Гельмут жует жвачку, не спеша отстегнуть ремень безопасности и покинуть его машину. — Ну? — Я тебе нравлюсь. Они говорят это одновременно, и Баки слегка удивлённо на Гельмута смотрит, хлопает ресницами, а Гельмут взгляд выдерживает, доставая изо рта жвачку и педантично в обертку от неё же заворачивая, прячет в маленький кармашек на портфеле – аккуратный. Он вздыхает, разглядывает, наконец, Баки: задерживается на полноватых губах, облизывает коротко свои, голову набок наклоняет, встречаясь с ним взглядами, в темных глазах Гельмута виски сейчас больше, чем колы, они совсем янтарными мерещатся – так ярко сияет в них солнце, пробивающееся сквозь лобовое стекло. Он отстёгивает, наконец, чертов ремень, приподнимается и вдруг перебирается к Баки на бедра, коленкой ударяясь о коробку передач в процессе и тихо шикая. — Ты что творишь? — у Баки голос хрипнет враз, он за бёдра Гельмута инстинктивно хватается, к себе ближе тянет, а тот, усаживаясь сверху, морщится – руль почти наверняка упирается в поясницу больно. Баки отодвигает свое кресло, Гельмут валится на него грудью, не удержавшись, прижимается и пальцами вцепляется в его куртку. — Ты мне тоже нравишься, — выдыхает Гельмут приторной вишнёвой сладостью ему в губы, держась за его плечи, слегка отодвигается и кладет ладони ему на шею, и они ледяные до мурашек вдоль спины, — давай сделаем это. Баки на него смотрит, не моргая, не верит, что это не пурпурной дымкой грёз навеянное, а реальность, но чужая тяжесть на его бёдрах вполне реальная, холод тонких пальцев, ласково скользящих по коже, и то, как дергается его член, когда Гельмут трется о его бёдра своими, тоже очень реально. — Разве это плохо? — Гельмут нежно задевает кончик его носа своим, а потом целует, и это тоже, тоже приторно-сладко, до дрожи, со вкусом вишни, сахара и горчинкой никотина на его влажном языке, и это сносит Баки крышу, он тихо стонет, гладя кожу Гельмута под краями его коротких шорт с завышенной талией, и его кожа мягкая, он весь мягкий, как маршмеллоу, тает у Баки в горячих руках. — Может, это и плохо, — тихо говорит Баки, когда Гельмут разрывает поцелуй, и зрачки у него огромные, и у Баки, он бьется о заклад, тоже, будто оба угодили под снегопад*. — Если это плохо, я не хочу быть хорошим, — Гельмут ему улыбается так, что сердце пропускает удар, пальцами изящными путается в его волосах, к губам тянется снова, они целуются чувственно, жарко, языки соприкасаются и губы покалывает приятно, хочется одним Гельмутом дышать, сцеловывать его вкус и его стоны, ощущать, как робко в нём тлеет жар, изнутри согревая его прохладную кожу. Пальцы Гельмута оказываются на застёжках его джинс, подрагивают, когда он вжикает молнией – звук почти оглушительный в прерываемой их сбитым дыханием тишине машины – и касается Баки вот так просто, гладит почти бережно кончиками пальцев его разгоряченный член, они тоже прохладные и от контраста на мгновение темнеет перед глазами. Гельмут языком проходится по ладони, старательнее – между изящных пальцев, не сводит с него темного взгляда, полуприкрытого ресницами; Гельмут растирает вязкую слюну по его члену и раскрытыми губами касается его шеи, щекотно ласкает, оставляет пылать укусы дорожкой от её изгиба к подбородку; Гельмут дрочит ему в его блядской машине, и Баки кажется, что он способен только задыхаться, и от асфиксии его спасают эти губы напротив, горько-сладкие, как сигареты и жвачка, Баки его целует ненасытно, ладонями скользит по бедрам, вычерчивает трогательные ямочки на пояснице, гладит спину под футболкой, перебирая вереницу острых позвонков. Баки тянет его ближе: почти можно ощутить, как тяжело пульсирует сердце за чужими рёбрами, разгореться от трения тел, утонуть в его густом вишневом запахе – он для Баки становится необходимым, как воздух; можно поцелуями обжигать его тонкую шею, трогательно обнаженное широким воротом серой футболки плечо, можно вылизать его горло, считая судорожные вздохи, ощутить его возбуждение напротив и, наконец, коснуться его, как в самом дразняще-сладком сне. — Тебе не нужно... — он совершенно очарователен, внезапно застеснявшийся так сильно, залитый краской смущения, у него трогательно розовеют мягкие щёчки и уши, шея и плечи, Баки готов поставить всё на то, что его грудь краснеет тоже, когда ладонь опускает между его разведённых бёдер, гладит его сквозь эти чертовы шорты (Баки винит их в своем помешательстве сразу после вишни и гипнотических темных глаз). Его член оказывается таким же нежно-розоватым, смотрится в бледных жилистых пальцах Баки охренительно горячо и наощупь ещё горячее, взаимные ласки делают всё острее, они сталкиваются взглядами, и Гельмут краснеет ещё ярче – прелестный – и опускает ресницы, с него слетает прежняя уверенность, будто запала хватило только забраться на Баки и ему в штаны, но так даже лучше, так правильнее, когда он с хрупким стоном льнет ближе и прячет пылающее лицо у Баки на плече. Баки шанса не упускает, зарывается в его волосы носом, дышит запахом сладковатого шампуня, какой же Гельмут весь-весь сладкий, целует за ушком, шепчет жарко: — Посмотри на меня. И Гельмут послушно смотрит, сдувает со лба пряди волос, искусывает нежные губы, торопливо скользит пальцами по члену Баки, разрушенно стонет от прикосновений к собственному, тянется за поцелуем, и они целуются жадно-влажно-глубоко, в салоне душно, на коже выступает испарина, в ушах шум крови и пульс подскакивает в глотку. Кончает Гельмут с дрожащим всхлипом, сжимая в пальцах волосы Баки, пульсирует непрерывно, уязвимый в своём искреннем удовольствии настолько, что Баки хочется спрятать его в своём сердце, его тонкие пальцы немного потряхивает, но он вцепляется в Баки, впивается в его рот голодно и выжимает из него оргазм настойчиво, оба почти задыхаются в переплетении языков и влажных пальцев. Гельмут, едва оторвавшись, ладонь тянет к лицу, смотрит зачарованно, как по бледной коже сползает полупрозрачно-вязко семя, а потом коротко лижет, и Баки от этого, кажется, немного умирает. Они сидят на капоте его машины, разглядывая предзакатное розовое небо, Гельмут курит, на нем куртка Баки и он в её тепло вжимается весь, кутается, их ладони лежат рядом, соприкасаются мизинцы, и лёгкий ветер треплет волосы, пробирается под одежду, остужая кожу. — У меня сердце бьется вот здесь, — Гельмут зажимает сигарету на мгновение губами, кончиками пальцев ведет по животу, на Баки смотрит мягко, глаза опять сияющие, будто вселенная, наполненная звёздами; он затягивается и струйкой выпускает вверх сладкий дым, — думаю, это симптомы небольшой влюбленности.