Свет в моей жизни

      Я была в гордом одиночестве и не услышала, как раздался глухой стук. Перебивая другие звуки, в ушах звучал плейлист, специально созданный под грустное настроение. Но в нём не было весёлых и ярких песен для поднятия духа, наоборот, лишь самые тоскливые, чтобы окончательно добить себя. Я однозначно странноватая, не иначе.       Раздался повторный назойливый стук, которого я не заметила, всё так же удобно распластавшись на постели в домашней одежде.       Взгляд мимолётом прошёлся по довольно мрачной комнате: шторы были плотно задвинуты, не давая и шанса на проблеск света. Было до жути темно и тихо, зато ничего не видно. Мои ступни, которые вечно мёрзли, были закутаны в одеяло.       Мне было скучно, печально и отчаянно хотелось плакать. Так почему бы и нет? Я устала от обыденной рутины: школы, домашних заданий, подготовки к экзаменам. Поэтому я захотела устроить себе отдых, и я его устроила.       Дверь с протестующим скрипом открылась, впустив немного света из коридора. Темнота разом исчезла: зажглась лампа, осветившая комнату. Мои глаза, привыкшие к мраку, заболели. Я вынула наушники, заправив выбившуюся прядь за ухо.       В комнату зашла Нат. Странно, у неё что, выходной? Вряд ли у супергероев бывают выходные. Хвалёные Мстители должны быть на страже в любое время суток.       Она с неким сочувствием присела на мою кровать и в упор уставилась на меня. От её взгляда сразу хотелось превратиться в какое-нибудь маленькое существо, испариться или вовсе провалиться под землю. Мне резко стало стыдно. Я была уверена, что мои щёки были теперь похожи на цвет волос Наташи. Я скользнула языком по нижней губе, потом прикусила её, чтобы не заплакать снова.       — Ты плакала? — пристально осматривая моё лицо, спросила она. — Только отвечай мне честно.       Взгляд, казалось, испепелил бы меня, если бы мог. Да, я была не в лучшем состоянии: солоноватые следы от некогда безудержных рыданий. Я всё ещё крупно дрожала, но уже успокаивалась. Я была уверена, что если заговорю, речь будет бессвязной, или я вновь заплачу.       — Как будто я умею врать! — всплеснув руками, отозвалась я. Я старалась говорить твёрдо, будто не сотрясалась от рыданий всего десять минут назад.       Это была чистой воды правда. Когда нужно было врать, я начинала либо смеяться, либо плакать, в зависимости от ситуации. Очень редко, но у меня всё же выходило лгать, к примеру, на важных заданиях.       — Так ты плакала? — повторила Нат, но мягче, чем тогда. И зачем ей спрашивать, если ответ настолько очевиден?       Она взяла моё лицо в свои ладони и, тепло улыбнувшись, аккуратно прижалась губами к моим. Мне вновь захотелось расплакаться, но на этот раз — от счастья.       — Нет, я просто очень хреново крашусь. Поверь мне, — всё же попыталась оправдаться я, шмыгнув носом.       Я хотела верить, что Наташа повелась на моё уж больно непрофессиональное враньё, но это было маловероятно, тем более, она агент и, наверное, легко уличила бы меня в любой неискренности.       Она взяла меня на руки, чтобы перенести на подоконник. Странный способ выражать свою любовь и заботу, не спорю. Она делала так редко — я всё же была не лёгонькой пушинкой, которую можно сдвинуть дуновением слабого ветерка.       Нат усадила меня на подоконник, который был достаточно большим, чтобы я могла свободно уместиться. Она крепче обняла меня, обвив спину руками. Я зарылась руками в её волосы, разрушая идеально уложенную прическу.       На этот раз мой личный уголок был усыпан подушками для ещё большего удобства. Видимо, Наташа постаралась. Нужно будет позже поблагодарить её.       — Каждый, кто обидит тебя — покойник, только покажи мне его, — сказала она с напускной суровостью, грозно сдвинув брови.       — Я же говорила, что плохо крашусь, — я повторила свою отмазку, хоть и знала, что она не сработает. Обычно я даже не пользовалась косметикой.       — Думаешь, я поверю в это? — Нат элегантно выгнула бровь и улыбнулась мне, подтверждая мои наивные догадки.       Я ничего не ответила, сверкнув в ответ извиняющейся улыбкой. В глазах Наташи блеснул странный огонёк. Я хотела удивиться, но выдавила лишь приглушенный стон из-за того, что прикусила губу. Её изящные руки юркнули под свитер крупной вязки. Я чуть ли не вскрикнула от неожиданного холода её рук, но это оказалось на удивление приятно.       Она вновь прижалась губами к моим. Мурашки проплыли по коже от её прикосновений. Я почувствовала отголоски теплоты и вибрации где-то внизу живота. Это было до абсурда приятно, — я не выдерживала. Из меня вновь вырвался стон, отдавшийся тихим эхом по комнате.       Нат перенесла меня на не заправленную постель, ловко закутала нас обеих в одеяло и расположила руку на моей талии. Я пристроила голову на её плечо, довольно удобно устроившись. Она сильнее прижала меня к себе и нежно поцеловала в макушку.       — Ты же знаешь, что я люблю тебя очень-очень сильно? — горячо прошептала Наташа, не отнимая губ от моей головы.       От приливающего смущения я уткнулась в её шею, пощекотав носом бледную кожу, напоминающую фарфор.       — Знаю, — довольно улыбаясь, буркнула я и сжала её руку, удобнее перехватив. — И я тоже люблю тебя, Нат.       Я невольно отметила, что с её приходом стало светлее в комнате, на душе и сердце, будто она освещала всё и вся, блистая от счастья.

***

      «Каждый, кто обидит тебя — покойник», — обещала Наташа, когда увидела мои слёзы. Но почему-то умерла, хоть и не обижала меня. Не смогла сдержать слово. Иронично получилось, не правда ли?       Я стояла возле её могилы, ковыряя носком ботинка влажную землю — недавно прошёл дождь, который, правда, быстро закончился. Возможно, надвигался второй этап ливня: небо застилали грозовые тучи.       Клинт удручённо посмотрел на меня. Он рассказал, что поклялся позаботиться обо мне, что Нат больше не увидит моих слёз. Но я все плакала и плакала, пока слёзы не закончились, глаза не стали красными и раздражёнными, а голова не начала раскалываться.       Я смотрела на надгробие исподтишка, потому что, если посмотрю — захлебнусь рыданиями. Но взгляд всё равно настойчиво возвращался туда. Мне, похоже, нравилось упиваться своими же страданиями, но так я хотя бы знала, что жива и ещё что-то чувствую, пусть это «что-то» и невыносимая боль.       Бартон прижал меня к себе и позволил пачкать слезами его жилетку. Общее горе сближает людей.       Он немного нервно погладил меня по волосам, когда я шмыгнула носом в очередной раз. Я отстранилась и прошептала: «Спасибо».       Клинт взял из моей руки малость примятые маргаритки. Он наклонился, чтобы положить их. Самым ужасным было то, что маргариток чётное количество. Даже сложив мои цветы с его, все равно получалось чётное число. Оно будто насмехалось и говорило: «Она умерла, её уже не спасёшь».       Маргаритки одиноко лежали у надгробия. Взгляд прошёлся по чёрному камню. Надпись гласила: «Любящий партнёр, дочь и сестра», чуть ниже были приписаны инициалы. Фраза повторялась на английском и на кириллице. Наташа всё же была русской шпионкой и каждый раз с гордостью напоминала об этом.       Бартон отошёл от могилы, возвращаясь ко мне. Я схватила его за руку, прикусив губу, чтобы не разрыдаться.       — Прости меня… — Клинт замолк, будто подбирал нужные слова. — Прости за то, что не смог спасти её, — горячо прошептал он, когда я опустила голову на его плечо.       В ответ я промолчала, пытаясь унять вырывающиеся слезы. Бартон мог понять меня неправильно, потому что я отшатнулась от него, как будто меня ошпарили кипятком.       Но я не могла сдерживаться дальше. С момента, когда я узнала о смерти Нат, мне хотелось истошно и яростно кричать, лишь бы не мириться с новостью. Как я вообще должна смириться с её смертью, вот как, скажите мне на милость?       С каждым разом, с каждой минутой и секундой, проведённой рядом с её могилой, мне становилось всё хуже. Сначала я злилась, думала, что надо мной глупо пошутили. Но стоило всё осознать, я поражённо уставилась на него и выбежала с горьким слезами на глазах.       Сейчас я чувствовала себя, как в тот момент, когда поняла, что её смерть — это правда, она действительно умерла.       Я опустошённо взглянула куда-то вдаль, ощутив, что начинаю падать. Колени подогнулись. К горлу подкатил ком. Обзор на кладбище, усыпанное могилами, застилали слёзы, словно полупрозрачной пеленой. Губы задрожали.       Колени больно соприкоснулись с землей. Я согнулась пополам, прижав руки к телу, будто пыталась унять нарастающую боль. Вместо раздирающего крика вырвался тихий стон, не менее устрашающий.       Я почувствовала руку на плечах. Клинт попытался помочь мне встать, но я судорожно замотала головой, отрицая реальность ситуации.       Со второй попытки Бартону всё же удалось поднять меня. Он помог отряхнуть грязь с моих брюк.       — Думаешь, ей приятно смотреть на то, как ты пачкаешь свои брюки и ревёшь из-за неё? Она ненавидит себя, потому что знает, что тебе больно. И я тоже себя ненавижу, ведь Наташа пожалела мою семью. Мне просто повезло с такой хорошей подругой!       Я ошалело смотрела на Клинта, будто выходя из транса. Он схватил меня за руку, пытаясь то ли подбодрить, то ли объяснить.       — Я верю, что она сейчас в лучшем месте, смотрит на нас свысока. Заставь её улыбаться и гордиться. Попробуй немного пожить и не убиваться о ней, а она будет наблюдать за нами с неба.       Мы подняли головы, устремив взгляд на потемневшее небо в тон моего настроения. Бартон будто пытался рассмотреть и найти признак того, что Нат действительно наблюдает за нами.       Мы оторвались от неба и переглянулись. Капля приземлилась на рубашку и расплылась по ткани мокрой лужицей. Вскоре дождь начал усиливаться. Мы догадывались, что начнёт моросить, но это всё равно было неожиданно.       Насквозь промокшая рубашка прилипла к телу, как и волосы — к лицу. Я начала улыбаться, вызывая недоумение у Клинта. Наташа. Это она. Мстит дождём за мои слёзы.       Я звонко рассмеялась. Получилось, как у злодеев или маньяков: ни с того, ни с сего начала заливаться смехом.       До Бартона дошли мои невысказанные мысли. Он выдавил либо измученную, либо облегчённую улыбку.       Клинт увёл меня с кладбища, пока я не простудилась. Иначе начались бы природные катаклизмы от Нат, как отмщение за нападок простуды на моё здоровье.       Я чувствовала, что начинала превращаться в сумасшедшую без единственного в жизни лучика света, который освещал всё, что меня окружало, — Наташи Романофф.