Мы с тобою влюблены

      — Это не Дорохов, — заключает мужчина в камуфляже, но всё же продолжает держать Субботина «мордой в пол».       — Мужики, да я свой! — бросает в ответ стралей.       Он не пытается вырваться или хотя бы повернуть головы — себе дороже. Да и, будучи скрученным на полу чужой прихожей парой ребят в полной амуниции, на это не так, чтобы есть какие-то реальные шансы. Ещё и третий, наверняка, прицел с него не убирает. На всякий.       — Свой — это кто? — интересуется офицер, приседая на корточки перед пленённым. Не то власть свою таким образом стремясь показать, не то возможность — пусть и довольно призрачную — давая тому на то, чтобы взглянуть на него мог.       — Удостоверение в брюках. В левом кармане, — рубит Субботин.       И боец в камуфляже, повинуясь молчаливому распоряжению старшего, похлопывает его по бедру, чуть «отрывает» от пола и наконец протягивает подполковнику служебное удостоверение пленённого. Упрятанное в небольшой пакетик на «молнии» и выглядещее не самым «здоровым» образом.       — Интересный вид, — заключает подполковник, вытягивая из пакетика влажный документ и параллельно выпрямляясь в полный рост. — Это в хвалёной ФЭС всем такие выдают? — усмехается он и распоряжается: — поднимите-ка парня. Ты ведь понимаешь, старший лейтенант Субботин, что я не могу поверить одной только насквозь мокрой «корочке» с потёкшими печатями?       Решая без внимания оставить его насмешливое «хвалёная ФЭС», Субботин кивает в ответ. Так и удерживаемый с закрученными за спину руками, он с твёрдостью в голосе заявляет, не отводя от старшего глаз:       — Напарнице моей позвоните. Майор Соколова, она мою личность подтвердит.       — Ну, раз целая майор… — начинает было с лёгкой усмешкой подполковник, но после всё же становится в полной мере серьёзным. И воспитанным, что ли. — Говори номер.       — Восемь, — начинает Лёня, дождавшись, когда собеседник мобильный из кармана достанет, — девятьсот… нет! — резко качает он головой. — Лучше полковнику Рогозиной звоните.       Мужчина с нескрываемым изумлением изгибает бровь, тут же взметнув на оперативника взгляд, и, не став сдерживать собственного удивления, спрашивает:       — Начальнице лучше, чем напарнице? Нет, я слышал, конечно, что Рогозина — мировая тётка, но чтобы настолько… интересный ты парень! — заключает он, тряхнув головой. И интересный парень решает признаться:       — На глазах Галины Николаевны я не пошёл ко дну, навернувшись с лодки. И никуда не вляпаться после этого не обещал. И полдня ещё не пошло.

--

      — Юля!       Голос полковника звучит серьёзно и даже строго. Соколова понимает это по одному только собственному имени, озвученному с противоположной стороны коридора и отразившемуся словно бы ото всех стен. Не желая развивать начальственный гнев — тем более, что на ум не приходит, где бы она успела облажаться — майор спешно оказывается рядом.       — Да, Галина Николаевна.       — Когда Субботин удостоверение успел утратить?       — Да сегодня утром, — пожимая плечами, отзывается Юля. И если внешне не показывает этого, то внутренне не стремится отогнать куда-нибудь прочь своё удивление. Если Лёнька доложился уже, то почему обстоятельства не рассказал? А если рассказал, отчего Рогозина проверить решила? — На расстрел мы ведь поехали. А там река — он с лодки и навернулся. С удостоверением в кармане, естественно.       — Понятно, — заключает Галина, кивнув как будто бы не Соколовой даже… не только ей, точнее, но ещё и собственным мыслям. — Ты его без формы и с мокрыми документами к брату погибшей отправила? — спрашивает полковник, как кажется, смягчившись, и Юля согласно кивает в ответ. Коротко и отчаянно не понимая, что не так. — Вот ты и езжай его вызволять!       Внутри зарождается волнение, а брови у майора сами собой сводятся поближе к переносице. Не отводя от Рогозиной взгляда — чтобы точно ничего не упустить — она спрашивает, словно бы чуть охрипшим голосом:       — В каком смысле «вызволять»?              — В том самом, — кивком совершенно не успокаивает подчинённую Рогозина. — Как ты знаешь, бывший жених Пинясовой дезертировал. А Субботин взял и «напоролся» на группу задержания и розыска. Подполковнику Беленко я, конечно, его личность подтвердила… но лучше съезди на место. Вернее будет.

--

      — Ты как?       — Нормально, — в тон Юле — почти что до шёпота понизив голос — отзывается Субботин.       Ещё мгновение назад он глаза в сторону отводил и буквально сквозь землю был готов пропалиться — чтобы не видеть её раздражения и не осознавать, что всё больше места себе не находит, понимая, что виноват в этих Юлиных эмоциях, — а сейчас уже взгляда от неё не отводит. По с первой встречи выработавшейся привычке.       — Ну, тогда не буду вам мешать! — рубит Соколова, вновь меняя милость на гнев. В какой-то мере. — Я смотрю, вы уже… подружились.       Коктейль из недовольства, раздражения и волнения, язвительности и облегчения, жёсткости и тревоги не укрывается от Беленко ни капли. Как и реакция новоиспечённого знакомого — одновременная радость и какая-то молниеносно окутавшая его скованность.       Подполковник провожает Соколову взглядом, профессионально чётко замечает, что Субботин делает то же самое — внимание задерживая вот только надольше. Словно бы надеясь, что напарница появится вновь в поле его зрения. Всего через миг. А после вручает старлею чашку с кофе и почти что констатирует:       — Баба твоя?       — Любимая женщина, — с твёрдостью исправляет подполковника Лёня. И, ни капли не желая обсуждать с ним личную жизнь, возвращается к делу: — что у Дорохова по оружию?