Мы с тобою влюблены

      Минувшие несколько часов выдаются непростыми — и не то из-за этого руки майора как-то не слушаются, не то умные технологии решают доистрепать нервы и продемонстрировать, что они тут главные, не то…       — Я хочу тебя здесь и сейчас, — прижимаясь всем телом к её спине, шепчет Субботин, пока Юля пытается бороться с вновь не срабатывающей карточкой от номера.       — Ты чего наэлектризованный такой? — удивляется Соколова, через плечо бросая на напарника взгляд.       — Натерпелся за сегодня, — без уточнений отмечает Лёня и, мягко сжав Юлину ладонь, вставляет карточку от их совместного номера в щель над ручкой.       И едва только замок открывается, распахнуть позволяя дверь, старлей буквально втискивает Соколову в номер. Прижимает к стене, скорее для себя самого ища дополнительную опору. Очерчивает ладонями Юлино тело, сладостно опаляя кожу сквозь одежду, и нетерпеливо припадает к её губам.       Они не расставались сегодня больше, чем минут на пятнадцать — но словно бы провели целую вечность на расстоянии бесконечности друг от друга. И сейчас наверстать пытаются — прикосновениями губ, касаниями рук… сливаниями сердцебиений и объединениями дыханий.       — Лёня… — шепчет майор, обрывая поцелуй. Проводит ладонью по его щеке и заглядывает в глаза, машинально смачивая губы. — Ты ведь помнишь, что врач сказал не перенапрягаться пару дней?       — Ничего напряжнее безграничной любви.       И пока Юля только собирается выдвинуть хоть какой-нибудь аргумент, он вновь касается её губ своими. Обжигает. Напитывает сладостью. Завлекает. Сминает и без того растрёпанные ветром волосы, касаясь Юлиного лица. В миллисекундные перерывы вдыхает аромат её тела, по-летнему дополненный вишнёвыми нотами. Почти что буквально демонстрирует серьёзность этого «здесь и сейчас».       Смазав поцелуй на уголке Юлиных губ, Субботин нетерпеливо и всё же без рваной и ненужной спешности тянется к пуговкам на её форменной рубашке. Послушно застывает, едва только любимая напарница отчаянно руки его касается… но вскоре всё же «шагает» дальше, не получая сопротивления и всем нутром ощущая, как Юля оказывается к нему ближе в и без того стеснённых условиях.       — Лёнь… — выдыхает его имя Соколова, в наслаждении прикрывая глаза.       Она мягко отстранить избранника от себя пытается и в то же время невольно только сильнее сжимает пальцы, уже обосновавшиеся на его плечах. Разум твердит, что остановиться нужно — ради его же, Лёниного, блага, восстановления лучшего, покоя, что врач настоятельного рекомендовал. А вот всё негой затягивающееся естество…       — Погоди. Лёнь, ну я серьёзно… — ладошки упираются в его широкую грудь, и полный заботы взгляд вспархивает к наполненному любовью. — С болью же потом мучиться будешь.       — То, что сейчас нужно, у меня не болит, — по-философски серьёзно и всё же с усмешкой заверяет избранницу Лёня. Та не оценивает как-то — и, головой вздёрнув, выдаёт с назидательностью и недовольством его беспечности:       — Спина для тебя — ерунда какая-то?       — Ю-юль, — протягивает Субботин, театрально закатывая глаза и лицо всё больше обращая к невидимому из гостиничного коридора небу.       Как через пару мгновений оказывается — притупляет Юлино внимание, обманный манёвр разыгрывая как по нотам. Недавнее закатывание глаз весьма поспешно перерастает в новую порцию нежности — обжигающе-ласковое прикосновение ладони чуть пониже кобуры, мягкое потирание кончиком носа о кончик носа, невесомо-стойкое касание губами виска…       Прикрыв глаза, Соколова корит себя за отсутствие силы воли и, привычно сжимая пальчиками футболку на его плечах, подставляется под Лёнины поцелуи, множащиеся на её шее.       Но ведь говорят же, что положительные эмоции скорейшему восстановлению способствуют…       — Я сделаю всё с минимальным физическим напряжением, — обещает Лёня. И пока Соколова сводит к переносице брови, сквозь непонимание и затуманенность разума разобрать пытаясь, что и к чему, он уже расправляется с пряжкой на её ремне. — Именно поэтому прилагаю сейчас титанические усилия, чтобы сдержаться и не подхватить тебя на руки.       — Сдерживайся, пожалуйста, — почти машинально бросает Юля в ответ. Поспешно касается поцелуем его губ и, надавив на Лёнины плечи немного, отстраняет их обоих от стены. Тонет во взгляде, что напротив, не позволяет его рукам сомкнуться так, как удобно для поднимания в воздух, и, не глядя, ступает в сторону комнаты, увлекая избранника за собой.

--

      О том, что в его понимании «минимальным физическим напряжением» является, Юля мало задумывается после Лёниного обозначения. Точнее — совершенно этого не делает. До поры до времени.       До того самого момента, пока не оказывается бережно уложена на широкую гостиничную постель, уже, как кажется, вечность назад лишившись всей лишней одежды. До нового акта «всей». Дальше-то…       Его пальцы очерчивают её точёную фигуру. Обжигающее дыхание порханием бабочек отдаётся глубоко под кожей. А губы поцелуями вырисовывают витиеватую дорожку от кончика носа и многим ниже. Оставляют след на выступающей ключице, на плечике и у самого краешка лифа, отпечатывают прикосновение у старого шрама на животе, на тронутом загаром бедре и на коленке, свежей царапиной украшенной.       А следом поцелуи берут обратный маршрут. Видоизменившийся вот только и конечную точку сменивший.       — Лёня-я… — выдыхает она с предвкушением, смятением и чем-то ещё, неразборчиво смешавшимся в общий сладостно-жгучий коктейль, едва только Субботину стоит коснуться губами тонкой резинки её трусиков.       — Я ведь тебе пообещал ничего напряжнее безграничной любви, — отмечает стралей, плавно стягивая с Соколовой элемент изумрудного белья.       Он не разменивается на долгие прелюдии — и, на считанные мгновения нависнув над любимой напарницей и коснувшись её губ поцелуем, с удобством размещается у Юлиных ног. Не то чтобы «у», скорее — «между»…       Лёгкий полустон вырывается из её груди сам по себе. Как и ладошка оказывается ведома подсознанием, инстинктами и бог весть чем ещё — проходится по своему же телу, не смазывая недавно оставленные поцелуи, а зажигая их новыми красками, касается макушки Субботина, мягко поглаживая едва отросшие волоски, и решительно притягивает голову опера ближе к сокровенному.       Куда уж ближе, спрашивается.       — Ох.       Спустившись ниже, Лёня проводит кончиком языка по внутренней стороне Юлиного бедра и, взметнув взгляд и в миг считав её насаждение в прикрытых глазах и приоткрытых устах, растягивает губы в довольной улыбке. Всего на миг, как кажется — тут же возвращаясь к такому желанному, такому любимому, такому изученному и всё ещё по-новому открывающемуся для него женскому телу.       Его пальцы, дразня и будто бы едва касаясь бархатистой кожи, скользят по Юлиному бедру. Дыхание опаляет чувствительные участки тела, выгибаться побуждая навстречу. А движения будто бы единственного сейчас имеющего смысл органа становятся всё настойчивее, оставаясь как и прежде отточенными, умело-знающими, сладостно-жгучими.       Вот вам и высшая степень владения языком.       Непроизвольно сводя ноги, Юля новые порции дрожжи и наслаждения проносит по своему и одновременно Лёниному телам. Будто бы в единое целое они умудряются слиться.       Впрочем… у них каждый протяжный выдох, переходящий в стон, получается в унисон, пылание тел наверняка на сотые доли градуса совпадает, биения сердец сливаются в стройную мелодию безграничной любви…       — Безумец, — шепчет Соколова, окончательно сбивая дыхание.       Она наслаждается этим порождённым любимым безумием. Растворяется в нём. Не запомнить стремится, а буквально впитывает каждой клеточкой тела. Все эти прикосновения — щекочущие и ласкающие, затейливые выплясывания языком — выгибающие навстречу и через миг расслабляющие, порой почти невесомые поцелуи — распаляющие и словно дурманящие.       — И я тебя люблю, моя огненная бестия.       Его признание и без того фонит искренностью. А уж продолжающее подкрепляться не словом, а делом…