Жертва

— Лестер?       Голос серафимы мягким эхом отразился от покрытого парчой алтаря, быстро утонув в пляшущем пламени каскада свечей, растворившись в молельне словно дым от благовоний — похоже, так и оставшись незамеченным дворянином. Вместо её слов он сосредоточенно вслушивался в другой звук: гулкий и мерный, маятником звучащий из-под рубца на груди — опасливо приложив ладонь, недавний мертвец, как был уверен сам Лестер, с недоверием встречал каждый следующий удар сердца. Так, словно это было что-то чужое, противоестественное, вторгшееся в его организм и нарушившее установленный природой порядок вещей. Подобно опухоли, в которую превращалось тело барона де Пальмы.       Он должен быть мёртв.       Наследнику целого графства с ранних лет приходилось сталкиваться со смертью: провожая к Свету Императора почивших родственников, наблюдая последствия конфликтов между аристократическими домами. Он видел разорённые деревни, оставшиеся после жестоких набегов диких орков. И один раз даже сам отправлялся на Большую Охоту, пусть так и не успев вступить в бой — тогда фатум лишь подразнила его, подобно тому как любит делать Изабелла во время танца. Но и без этого, жизнь любого аристократа была наполнена ощущением её близости — и в бархате, укрывавшем в себе кинжал убийцы; и во вкусе дорого вина, приправленного смертельным ядом; и в мелодичном звоне шпаг, во время энергичной дуэлей.       Точный удар в сердце — верная смерть. Это настолько общее знание, что мастерам защиты, обучавшим Лестера фехтованию, даже не приходилось акцентировать на нём внимание. Плавный поворот кистью — так, чтобы лезвие шпаги проскользнуло между рёбер — и стремительный выпад. Приём столь же простой, насколько и требовательный к сноровке. — Лестер…       Её голос зазвучал ещё тише, подобно беспокойному шелесту опадающих на землю пожелтевших листьев. Мгновение и Жанна опустилась на колени, оказавшись сбоку от дворянина, так же как он, представ перед алтарём, скромным как хижина праведного отшельника.       Сестра Битвы привела сюда их обоих — его и Макса, также пытавшегося найти точку опоры для пошатнувшегося сознания. В небольшую часовню, куда ходят только простолюдины. Со скрипучим деревянным полом, плотно стоявшими скамьями и витражами, в которых лишь угадывались образы Его ангелов. В этот час прихожан почти не было, а отвечавший за приход проповедник занимался какими-то своими делами, так что серафима просто спросила у служки разрешения помолиться у алтаря и, разумеется, ей не посмели отказать. По её словам, она уже бывала здесь несколько раз и до этого, предпочитая привычную ей аскетичность рабочих районов вычурной роскоши престола планетарного епископа.       В прошлый раз Лестер обращался к Повелителю Человечества у величественной статуи разящей Святой, в самой сакральной части столичного Собора. Сейчас же, он, подобно простолюдинам, гнул спину перед простеньким триптихом, несшим на себе лишь блеклую тень привычного глазам великолепия. Но делало ли это часовню менее освящённой? Если старый миссионер был прав, то даже такое убранство было ненужно — ибо Его Свет, и Его Воля исходит из человеческих душ, а не позолоченной утвари, существующей исключительно для того чтобы захватить восприятие слабых умов.       Сжав губы во вдруг нахлынувшем презрении — к окружению, равно как и к собственным мыслям — он увёл взгляд в сторону, только сейчас заметив протянутую к нему ладонь. С лежавшими на ней чётками, каждая бусина которых была выполнена из драгоценнейшего адамантия, материала используемого при строительстве самых грозных пустотных кораблей и наиболее прочной силовой брони. Священный символ Сестринства, известный каждому праведнику, подчёркивающий нерушимость их веры.       Её веры.       Уверенный кивок головы, участливый взгляд сапфировых глаз, и Лестер, наконец, смог оторвать ладонь от своей груди, а затем осторожно дотронулся до холодного адамантия.       Её пальцы начали безмолвный диалог, сжавшись в своеобразном рукопожатии. Крепком и не терпящем слабости. Пробуждающим силу в ослабевшей было руке. — Лестер, — сумев завладеть его вниманием, в третий раз повторила она, окончательно разрывая пелену поглотившего его морока, — вы на самом деле живы. И это не сон. Не кошмар. Не иллюзия.       Склонив голову, дворянин опустил взгляд чуть ниже, к их ладоням. Туда, где неприятно впившиеся в кожу бусины назойливо напоминали о существовании у него физического тела. О том, что мертвецы не испытывают боли ибо знают только покой. — Вы первый раз сражались за свою жизнь? — На этот вопрос, который Лестер почему-то счёл постыдным, он ответил слабым согласным кивком. — Это всем даётся непросто. И в первый раз. И после. Особенно, получив такую тяжёлую рану. Но и… Я… — На мгновение её голос дрогнул, а уголки губ изогнулись в едва уловимой трагичной ухмылке. — Мне тоже было тяжело. И я тоже надеялась на то что умру, а не буду жить. Со всей памятью о том, что было тогда… — …и я просил вас жить дальше, — тихо выдохнув, он закончил за неё фразу. — Несмотря ни на что, жить ради того во что вы верите. — Верно. — Теперь, серафима уже не таясь улыбнулась, засияв отравляющей душу надеждой, и ещё крепче сжав его ладонь. — Это же я хочу сейчас сказать и вам. Отложите эти переживания в сторону, сфокусируйтесь на том, чтобы просто… Жить. Дышать. Чувствовать. Пусть ваша душа сияет как факел в ночи, прогоняя пламенем холод и мрак. — Но если я уже забыл о том, какого это? Жить. Без тревог. Без скорби. Без сомнений. — Тогда, вам нужно срочно раздуть огонь снова, — подбадривающе кивнула она.       Мгновенный ответ сорроритки прозвучал как нечто очевидное и элементарное. Неоспоримое и неуязвимое для всего того беспокойства, что кипело внутри Лестера. Вторая ладонь Жанны крепко сжала его руку, а сама она вновь повернулась к алтарю, наполнившись обыкновенной для себя внутренней силой и уверенностью.       Стоило ли сейчас молиться? Вспоминать псалмы и литании? Цитировать воззвания древних? Ища опору в чём-то далёком и неосязаемом?       Но вместо всего этого, в его памяти проступили иные образы и мысли: связанные с местом оставшимся далеко позади. С его домом. С его семьёй. Их совместные утренние молитвы, казалось бы наполненные нарочитой строгостью, всегда контрастировали с тем опытом что Лестер получал в Соборе — оставаясь более личными, понятными и, по какой-то причине, правильными. Торжественность ритуалов там растворялась в тепле любящих взглядов, а каждая зазубренная строчка догматов начинала обретать какие-то свои смыслы, связанные с тем местом и тем моментом.       Спустя несколько минут умиротворительной тишины, которые Лестер, кажется, провёл сразу в нескольких местах одновременно, он, виновато кивнув сестре битвы, отдалился от алтаря и поднялся на ноги. Завернувшись в плащ, укрывающий под собой тёмное пятно на повреждённом дублет, он сделал несколько неуверенных шагов и опустился на скамью рядом с Максом.       Его блуждающие глаза изучали нечто недоступное ограниченному восприятию дворянина. Вцепившиеся друг в друга ладони вели между собой отчаянную борьбу. Спина псайкера наклонилась, а плечи опали. С первого взгляда было ясно, что Макс выжат до суха, а его внешняя, физическая, измождённость являла собой не более чем отражение состояния внутреннего.       Несколько дней назад, во время визита в аббатство святого Марка, телепат рассказывал о том что происходит с ним в подобных ситуациях. Когда чужое сознание начинает исходить паутиной трещин и с хрустом лопаться, разбиваясь под его нажимом будто упавшее на рокрит зеркало. О том как крик агонии, сжатый до одного яркого импульса, обжигает саму душу, каждый раз оставляя незаживающий шрам на сердце псайкера — похоже, сегодня они трое пострадали от одного и того же недуга. Теперь же, ему приходилось собирать разбросанные и перемешанные осколки, восстанавливая мозаику собственной личности. Избавляясь от того, что он мог принести в себя извне. И с каждым разом, как горько признавался сам псайкер, это у него удавалось всё хуже и хуже. Различные голоса, словно призраки завывавшие в его голове, становились всё более неотличимыми друг от друга, а собственный разум то и дело оступался, принимая эхо чужих мыслей за своё собственное мнение. Возможно, Виктор на самом деле был прав — как и всегда — проклятье псайкера было близко к тому, чтобы раздавить Макса под своей невыносимой тяжестью.       Серафима просила не беспокоить его — телепат больше прочих любит покой и тишину. А потому, Лестер старался не только не говорить с ним, но даже и не касаться его образа своими мыслями, удерживая под контролем пробивающееся сочувствие. А потому, дворянин просто сидел рядом, также сведя ладони воедино, но не в жестокой схватке, а будто опасаясь утратить след, оставленный на них адамантием, тропинка из капель которого казалась спасительной дорогой для заплутавшей души. По прошествии времени, псайкер стал выглядел куда более спокойно — общий благостный фон этого места был хорошим для него подспорьем. И пусть он по-прежнему не смел поднимать голову, всё же в его позе чувствовалось больше уверенности и самоконтроля, по сравнению с его прошлым, безвольным, состоянием. И поэтому, чуть к нему наклонившись, дворянин попробовал завязать разговор: — Макс… — Мне нужна Обскура, — вырвалось у того, словно сдавленный крик отчаянья. — Я всё ещё чувствую этот… Зуд. — Почти что прошипел он сквозь зубы. — Я… — Нет, не сможете. — Ответил он прежде чем Лестер успел сформулировать свой вопрос. — И это благо, что вы не понимаете о чём я. — Он промолчал, нахмурился, а затем отрицательно мотнул головой. — Нет никаких других способов. Не сейчас. Не здесь. Не со мной. — Ты опять читаешь мои мысли, — как можно более спокойным тоном указал Лестер, заставив Макса опустить взгляд ещё ниже: к клейму презренного псайкера на своей ладони. — Простите, я… — Я знаю, Макс, я знаю. Пусть и не в состоянии понять.       Повисло напряжённое молчание, во время которого телепат вновь вступил в борьбу со своими мыслями, хаотически наваливающимися друг на друга. С бушующим в них океаном, бывшим для него реальностью не меньшей, чем стены самой часовни. Разумеется, он был прав — человеку, не подверженному действию такого же проклятья, ни за что не понять того что испытывает псайкер, вынужденный каждый день противостоять своей искажённой природе, равно как и в подобные моменты, когда собственные способности всё же начинают брать верх над сознанием. Что он ему может предложить? Отдых? Спокойствие? Именно их Лестер и нарушил своим появлением. В таком случае, быть может, поможет сосредоточение? — Тебе удалось узнать как найти Альдонсу? — Начал дворянин, пытаясь найти якорь в штормящих волнах. — Я не совсем уверен, — Макс отрицательно кивнул головой, запустив ладонь в свои растрёпанные волосы и на мгновение прислушавшись к шёпоту чужих мыслей. — Судя по всему, воровка не поддерживала прямого контакта даже с ним, из-за чего придётся использовать методы их шайки: с организацией встречи при помощи особых знаков в специальных местах. Думаю, восстановив рассудок, я смогу составить для неё послание так, чтобы она не заподозрила обмана — и уже после этого мы сможем её схватить. Но это всё потребует времени. И удачи. — Удачи? — За ней ведут охоту и те кто связан с убитым её руками графом. И также как мы, они не сидят без дела. — Маски? — Выдохнул Лестер, но вопрос, который должен был стать риторическим, вызывал на лице псайкера лишь непонимание, а потому он, после небольшой заминки, поспешил уточнить. — Те еретики, к которым меня отправил Виктор. — Возможно.       Этот неопределённый ответ заставил дворянина удивлённо хмыкнуть. — Он не говорил тебе о целях моей миссии? — Нет, господин Серре строго дозирует поступающую ко мне информацию. Моя задача вытягивать знания из других, а не анализировать имеющуюся.       От своего наставника, если так можно было назвать Агента Трона, дворянин иного и не ожидал. А потому его прежде всего интересовал несколько иной аспект: — И ты ничего не подцепил из моей головы? — Исключено. — С неожиданной уверенностью отрезал псайкер, даже постаравшись расправить свои поникшие плечи. — Мне строжайше запрещено считывать ваше сознание… Я всё ещё слышу его эхо, да, — при этом быстро согласился он, словно получив укол от возмутившихся психических блоков Кондиционирования, — но я не посмею углубиться в ваш разум с целью кражи памяти.       Значит ли это, что увиденное в посмертии было правдой? Что в голове Лестера хранится какой-то грязный секрет связанный с самим Агентом Трона? Или тем, кого тот называл господином? Произнесённое там имя всё ещё не вызывало никаких явных ассоциаций, помимо странного чувства утраты. А вот титул того, к кому обращался там Виктор, начал казаться чем-то древним и бесконечно далёким. Сошедшим со страниц учебников истории. Или жизнеописаний святых, имена которых принято упоминать в праздничной литургии. — И ты не знаешь причины из-за которой установлен этот запрет? — Нет. — В очередной раз мотнул головой псайкер. — И не спрашивал. Такое в нашей профессии не принято. Особенно, для безмолвного инструмента вроде меня. — Ты человек, Макс. — Почти что возмутился Лестер. — Даже если бы это было и так, это ничего не меняет, — с упорством обречённого парировал телепат. — И вы, и госпожа д’Армант, и Хаст… Оставаясь людьми, вы также зависите от обстоятельств на которые не можете повлиять. — Мы можем пытаться. Мы в силах бороться.       Он сам не был уверен в то, что до сих пор верит в эти слова. После всего что произошло в том заброшенном доме. После его безуспешной попытки поступить правильно и спасти как можно больше жизней. Быть может, на самом деле его неспособность принять точку зрения Макса приносит миру ещё больше бед, страдания и боли?       Или же, напротив, случившееся было лишь следствием слабости? Неуверенности? Недостатка усердия?       Серафима, чувствующая как рука Бога-Императора направляет каждое её действие, всё равно была уверена в истинности права на борьбу с жестокой судьбой. В то что Свет должен давать отпор Тьме. Но даже так, всё что она видела в своей жизни — это жестокость и войну, а вместе с ними и ужасы, которым не должно быть ни имени, ни места во Вселенной.       Впрочем, телепат всё равно не хотел, или не мог, вступать с ним в спор по этому поводу, а потому, просто мотнул головой и вновь погрузился в раздумья. Отстранённо наблюдая за неровными рядами догорающих свечей. И за святой воительницей, которая, сложив ладонями аквилу, продолжала оставаться наедине со своим названным отцом.