Канун Нового года

«Канун Нового года — время само по себе магическое: всюду сверкают огни, снег кружит в своем замысловатом танце, окна покрыты тончайшими ледяным узорами. А домашняя атмосфера — атмосфера чуда, семейного тепла, нового начала. В Санкт-Петербурге, как и подобает культурной столице России, царит своя неповторимая обстановка, 2010 встречали с распростертыми объятиями, вот она — новая декада, будущее впереди» — Звучит, ты только послушай! — оторвав, наконец, взгляд от листа, почти вскрикнул Сережа. — Атмосфера чуда… — как-то чуть задумчиво протянул Олег, будто бы пробуя слова на вкус, — Чудо тут только ты, причем в перьях. Во-первых, я плохо понимаю, в какой момент времени ты решил заняться писательством, а, во-вторых, удивительна вера в красоту в… В этом. Волков прошелся взглядом по комнате. И правда — никаким волшебством и не пахло. Конечно, как и любым детдомовцам, им полагалась жилплощадь по закону, но едва ли этот закон работал, ведь на имя Разумовского так и не пришло ни ответа ни привета, а Олегу дали… «Конура-трехметровка» — именно так, с иронией, но какой-то теплотой, ребята окрестили свое жилище, в сущности представляющее из себя ничего, кроме стойкого ощущения затхлости и черной пропасти. В самом деле, комнатушка на окраине шириной в четыре шага и длиной в гордые семь с совмещенным душем и санузлом мало способствовала развитию прекрасного. Зато явно развивала желание убраться отсюда побыстрее, пока штукатурка с потолка не отвалилась прямо с лампочкой, любезно висевшей на черном тонком проводе, но куда более вероятно — на честном слове. Но, тем не менее, именно в момент, когда жизнь становилась совсем невыносимой, вот тогда в Разумовском и просыпался настоящий мечтатель: когда морозы давили тридцать градусов, кутаясь в видавшую виды куртку с заплатами на рукавах, зубами отрывая изоленту, заклеивал щели между оконными рамами, приговаривая, что у них вот-вот будет настоящий особняк; когда в летних кроссовках в гололед приходилось уподобляться пингвину, чуть сводя ноги ближе при походке, он бессменно обхватывал руку Олежи крепче, ворча куда-то в шарф о машине, как о важнейшем приобретении. И было бы неправильно сказать, что Волкову это не нравилось. Ведь как бы он не пытался совладать с жизненными реалиями, им была необходима вера в лучшее. Разумовский свел брови к переносице и посмотрел по сторонам: — Хорошо, я понял, я просто смешон, — разочаровано, словно обиженный ребенок, пробубнил Сережа, вновь опустив взор голубых глаз на листок, — «Чудо» — ложь сивой кобылы, — обхватив несчастные записи так, словно они были в чем-то виноваты, Разумовский смял листок в угловатый ком, тут же отбрасывая его в противоположный угол комнаты. Все казалось, наверное, слишком новым, но от того не становилось легче. Будучи ребенком, встречая Новый год в детском доме, мальчишки представляли жизнь в одиночестве, вдали от строгих воспитателей, искренне ненавидящих и свою работу, и этих бедных детей, за пределами правил и режима, как глоток свежего воздуха. Казалось, что как только празднование перестанет существовать только из сладкого подарка от Государства и неумело вырезанных детскими руками бумажных снежинок, то жизнь сразу станет лучше. Олег поднял смятый комочек с пола и, разгладив бумагу бережно, как мог уж тщательно, встал напротив Сережи: — Да ну тебе нюни вешать, хорошо же получилось, — всмотревшись в строчки, Волков принялся читать, — Мне вот особенно нравится фраза «Новая декада, будущее впереди», потому что это ваше будущее вообще такая штука интересная и многогранная. Взять даже наше с тобой будущее — мы же сами его делаем. Разумовский приподнял глаза вверх, сталкиваясь с взором таких родных теплых темно-карих. — Не смотри на меня так: я же говорил, что тот факт, что я документы забрал и не значит ничего вовсе. Все равно вместе будем, потому что я так сказал. — Я просто не хочу, чтобы ты в армию уходил и бросал меня здесь почти на год, — прошептал Сережа, тряхнув головой. Олег по-свойски коснулся рыжих волос юноши, убирая пряди с лица: — Да кто ж тебя такого оставит, не придумывай, — делая шаг вперед, Волков прижимает к себе Сережу, заключая его в теплые, такие родные, объятия, положив подбородок на его рыжеволосую макушку, — Мы есть у друг друга, больше никого, по-другому и быть не может. Молчать вместе было комфортным лишь до тех пор, пока Разумовский, открыв глаза, не уставился на лежащий клубок пыли в противоположном углу комнаты, лежащий прямо около зелено-серой плесени. — Давай уйдем отсюда?  — Куда? — Да понятия не имею, подальше от плесени, — Сережа указал пальцем в злополучный угол, лишь сейчас заметив, что кучка грязи представляла из-за себя не пыль единую, а еще и в пятидесятый раз на дню обвалившуюся штукатурку, изжившую себя настолько же, насколько и нервы Разумовского за прошедшую сессию. Темноглазый тяжело вздохнул, упершись взглядом в данную картину, ведь больше объяснений не требовалось ни одному, ни другому.

***

А на улице прямо-таки подмораживало. Засунув нос прямо в массивный фиолетовый шарф, Сережа лишь изредка поднимал голову, чтобы не совсем любезно запросить дешевого пива в стеклянной зеленой бутылке, мирно покоившейся в руке Волкова. И вокруг было до того тихо, что лишь минуя хрущевки, можно было услышать празднования. Дешевые гирлянды на облезлых искусственных елках, которые почему-то всегда ставили в непосредственной близости от окна, светились зелеными, красными, желтыми диодными лампочкам, на подоконнике обязательно стояла большая тара с оливье, а некая тучная женщина само собой отчитывала своего нерадивого муженька, что тот выпил слишком много, а ведь куранты еще не успели пробить. Олег всегда ходил медленно, размеренно, то и дело оттягивая Разумовского ближе к себе, а не на два шага впереди. Дым от его третьесортных сигарет мешался с горячим дыханием, поднимаясь выше к темно-синему, почти черному небу. — Се-е-емьи, — с ноткой зависти протянул Волков, остановившись напротив одного из окон. В пустой комнате с мультяшными персонажами на обоях, едва ли освещенной ночником, женщина средних лет в клетчатом зеленом платье, нагнувшись около елки, увешанной блестящими «дождиком», оставила коробочку с детским конструктором и плюшевого зайчика. — Я тебя так же поздравлю однажды, вот увидишь, — легко подтолкнув локтем голубоглазого, Олег продолжил смотреть в окно, даже когда женщина потушила ночник и вышла из комнаты. — Кстати, я тоже хочу «Лего». — А получишь плюшевого медведя, — усмехнулся Олежа. — Ну, начнем с того, что эта тетка поставила под елку зайчика. Розового такого. У него еще глаза блестели и ушки пушистые, — перечислял рыжеволосый, привстав на носочки, чтобы лучше разглядеть игрушку. — Будут тебе зайцы, Серег, хоть десять, — вновь делая глоток донельзя противного пива, он улыбнулся. И вот из квартиры чуть впереди послышался такой знакомый голос «С Новым 2010 годом!», а затем куранты. Сережа чуть развернулся к Олегу, смотря внимательно, немного улыбаясь: — Вместе в новую декаду? — Вместе.

***

— Сергей, поздравляю Вас с Новым 2019 годом! — эхом раздалась механизированная фраза голосового помощника Марго. А Разумовский держал на коленях извещение о похоронке.