Дурной знак

Сон был тягуч, как болотная трясина, и тёмен, как болотные воды. Воздух пах тиной, гудел комариным роем — ночь, кромешная ночь, лишь над топкой водой колдовскими огоньками мерцали светлячки. Сон был реален — до плеска лужиц под ногами, до пружинистой мягкости мха, до режущих пальцы стеблей осота. А еще там был туман. И Мораст, окутанный им, как плащом, стоял на коленях в болотной топи, спиной к Ольге — седые волосы рассыпались по плечам, пальцы сжимают что-то, чего из-за тумана не разглядеть. — Мораст? — услышала Ольга свой сдавленный шепот. Он поднялся в такой жуткой тишине, что захотелось сделать шаг назад, а лучше броситься прочь, не оглядываясь. Но она стояла, глядя, как он оборачивается, как стелется плащ из тумана по болоту, и даже когда увидела его лицо, не смогла пошевелиться. Его губы и подбородок были перемазаны алым, а глаза горели, как болотные огни, пригвождая к месту, не позволяя сделать и шага. Потусторонне, невозможно красивый. И жуткий до оторопи. — Девочка моя, — прошептал он, оскалив в усмешке мелкие зубы. — Я принес тебе его. — Что принес? — дрожащим голосом спросила Ольга. Он оказался рядом одним слитным движением, будто бы скользнул сквозь тьму. Свет огоньков окрашивал его кожу в зеленоватый цвет, и в этом свете было отчетливо видно то, что он держал в залитой кровью ладони. Трепещущее, ещё бьющееся человеческое сердце. Ольга пришла в себя от собственного крика, изрядно напугав этим склонившихся над ней коллег. — Очнулась… — всхлипнула Таня, бросаясь ей на шею и чуть не придавив при этом. — Как же ты нас напугала! Нельзя настолько близко к сердцу всё воспринимать! К сердцу. В голове вспыхнули воспоминания о сне — окровавленные руки Мораста, в которых лежало… лежало… — Тише, тише, Ольсевна, дыши глубже, — раздался над ухом голос Антона — кажется, это его руки поддержали, не позволяя снова осесть на пол. Горячие, обжигающе горячие ладони — Ольга не сразу поняла, что это она сама ледяная, будто и правда была на болоте, там, где доедал кого-то Мораст. Хотя почему «кого-то»? Она прекрасно знала, чьё сердце он преподнёс ей в подарок. Желудок скрутило спазмом. «Только не хватало, чтобы меня вывернуло при коллегах!», — пронеслась в голове отчаянная мысль. К счастью, кто-то услужливо поднес к носу флакон с валерьянкой, и тошнота отступила, будто ей подсунули не успокоительное, а нашатырь. — Спасибо… — растерянно отозвалась Ольга, поднимаясь с помощью Антона. Тут же нарисовалась Плакса со стаканом воды. Выглядела она… пожалуй, даже уязвленной. — Ну вы нас так не подводите, пожалуйста, — пробурчала она, вручая ошеломленной Ольге стакан. Надо было сказать хотя бы «спасибо», пусть даже исключительно из вежливости — но слишком свежи были воспоминания о том, что эта старушка сказала недавно. Посмотрим, что она скажет, если у неё кто-то умрёт, и как будет искать помощи. — Постараюсь умирать вдали от работы, — неискренне улыбнулась Ольга. К счастью, Плакса не стала скандалить при людях, просто буркнула: «Уж постарайтесь», — и отошла. Всякому потенциальному зеваке известно, что интересно наблюдать только за чем-то из ряда вон выходящим. Как только потерянный ребенок находится, украденный у тебя телефон звонит в сумке благонравной бабульки или человек, упавший в обморок, приходит в себя, люди тут же теряют интерес к происходящему. Стабильность скучна, а хорошее самочувствие не нуждается во внимании окружающих. Так что скоро воспитатели разбежались по группам, чтобы рассказать нянечкам новости. Ольга тоже вернулась в свою группу — задумчивая, не реагирующая на воркование Антона. — А сейчас мы присядем, да? Вот умница, хорошая девочка. — Тош, хватит, я не ребенок, — возмутилась она, послушно опустившись на стул. — Конечно нет, дети в обморок от переизбытка чувств падают не так эффектно, как взрослые. — Я не от переизбытка чувств падаю, — уязвленная небрежностью в его словах, отчеканила Ольга. Правда, вскочить на ноги не рискнула — всё ещё ощутимо шатало. — Ты же слышал, что она сказала! Как прокляла, право слово… Ещё и Мастерова эта! И знаки дурные… — Знаю, знаю, неправ, — мягко произнес Антон, бережно прижимая коллегу к себе. Пульс под футболкой отстукивал размеренно и спокойно, а щекам неожиданно стало мокро. Почему-то совершенно нелогично захотелось смеяться над своей суеверностью, но из горла вместе со смехом вырвался придушенный всхлип. В следующее мгновение она уже рыдала в голос, цепляясь за обнимавшего её Антона с отчаянием утопающей. Напуганная нянечка суетилась вокруг, пыталась одновременно успокоить воспитательницу, налить дрожащими руками воды и выяснить, что вообще произошло. — Дурные знаки… она сказала, что эта умерла, давайте ей поможем… а я возмутилась, с какой стати мы должны сдавать… а она… а там Мораст… — Ничего не поняла, — растерянно пролепетала нянечка. — Тош, может, ты объяснишь? — Плакса опять на неё наехала. Наша Ольсевна с ней закусилась, дальше Плакса пожелала ей всяких плохих вещей, а Оля упала. Пролежала минут пять, скорую вызвать не успели, пытались привести в чувство… — Чуть не убили, в общем, — припечатала нянечка. — Кто вам сказал, что в случае с обмороком надо медлить? — Так она дышала, и реакция на свет была. Будто бы просто заснула, — оправдывался Антон. Слух резануло это «заснула» — выходит, она и правда спала? В обмороке снов вроде бы не видят… А Мораст пригрезился ей так ясно, будто был рядом — она ощутила даже его холодное дыхание и отдающий сыростью запах, чувствовала биение еще живого сердца в его руке. В конце концов, он и раньше пил кровь, просто она старалась этого не замечать — почему цвет его кожи время от времени становится почти человеческим, а губы алеют так, будто намазаны клубничным соком. Всё лежало на виду, но Ольгу это доселе не пугало — Морасту казались вкусными исключительно подонки, а на смерть подонков можно закрыть глаза, даже не всякий моралист осудит тебя за бездействие. Но ведь, если подумать, каждый из нас рано или поздно совершает что-то такое, за что потом стыдно, и чем точно не похвастаешься перед друзьями. А Мастерова — что она сделала, кроме того что ударилась в панику и начала молоть потустороннюю чушь? Хотя если на свете есть фэйри, почему бы не быть бабке-ведьме? «Да ну, бред!», — подумала Ольга с раздражением. Она не могла знать, что там произошло с Мастеровой — но ведь полноватую женщину, пусть даже и молодую, вполне мог хватить инфаркт? А сердце в руках у Мораста ни при чем, разве что как метафора проблем с ним.

***

— Да ты что! — всплеснула руками Ленка, задев вазочку с конфетами. — Как язык повернулся такое говорить… Зря мы её в прошлый раз пожалели, зря. В трудовую инспекцию сразу надо было подавать за лишение премии по такому пустяку! — Лен, всё уже прошло, — выдохнула Ольга, уткнувшись лицом в ладони. Несмотря на ее попытки убедить себя в том, что ничего от неё не зависело, на душе было на редкость погано. — Тамара Павловна сама перепугалась до смерти, когда я свалилась в обморок. — Нет, они совершенно не ценят сотрудников! Ты не убеждай меня, не убеждай! Лучше подумай, что это она тебя до обморока довела. Ты у меня в последнее время столько нервничала, что снова начались проблемы со здоровьем. Ну погоди, дождутся они у меня трудовую инспекцию! Буллинг решили устроить! — Лена! — Чего «Лена»? Тем, кто норовит тебя сожрать, нужно ставить палки в колеса. Вот не тому вас учат в ваших пединститутах, не тому. Выходите оттуда, серые мыши, и потом всю жизнь глотаете обиду! — Ты с мышами-то поосторожнее, у них зубки есть., — мрачно парировала Ольга — слова Ленки ее обидели. Мышью обозвала, подумать только! Может, Ольга и производит такое впечатление, но это не значит, что можно обзываться. Впрочем, в этом была вся Ленка — назвать бесхребетной и тут же помочь, окрестить дурой — и объяснить сложное тождество по геометрии. — Да будь вы чуть посмелее, мир бы не летел в тартарары! — буркнула сестра. — У вас — да-да, не закатывай глаза, я про тебя и твоих воспиталок — нет ни гражданской позиции, ни умения отстаивать свои права. Только подчинение тем, кто гаркнет громче и отберёт последний кусок хлеба. Но и тогда вы будете грызть ногти и молчать в тряпочку! Ольга грохнула чашкой о стол и поднялась. Конфеты выскочили из блюдца и рассыпались по столу. — Знаешь, а я рада, что кругом мыши, а не волки или гиены. — холодно отчеканила она тем тоном, который приберегала для Мастеровой или руководства, если оное слишком достанет. Ольга ждала от сестры отпора, чтобы поругаться всласть, до сорванного горла, и успокоиться так же быстро. Но Ленку было ничем не пронять — её мысль уже скакала дальше, оставив позади серых мышек и недовольство ими. — Вот! Вот неужели сложно таким тоном зарычать на начальство, чтобы оно заткнулось? — обличительно ткнула в Ольгу пальцем сестра. — Запомни это ощущение и иди к своей Нине Васильевне. Скажи, что если она не уймёт свою шавку, мы пойдём в трудовую инспекцию, и тогда все у нас попляшут. — Никуда я не пойду, — уперлась Ольга. — Уволит меня Васильевна, и что мне, на паперть идти, милостыню просить? — А сейчас у тебя прям денег завались? — ехидно осведомилась Ленка. — Миллионы тратишь, а мне не показываешь? Тебя с твоей финансовой политикой так без последних трусов оставят, а ты благодарить будешь! Оль, ну куда ты? На правду не обижаются! — Пошла ты! Со злости пнув табуретку, Ольга выскочила в коридор. Сдёрнула с вешалки пуховик, сунула ноги в кроссовки, и позорно сбежала от Ленки, напоследок грохнув еще и дверью. — Оля, стой! — раздалось из квартиры. — Ааааай, Оля, твою мать! Помогите! И Ольга остановилась. — Чего там у тебя? — крикнула она через два пролета. — Потоп! — Ленкин голос сорвался. И Ольга понеслась назад — через две ступени, как в юности, а там, где только что полыхал гнев, удавкой сжимался страх. — Наркоманки! Проститутки! — отозвалась бабка из двери напротив. — Орут и орут, покоя нет пожилому человеку! — Сейчас всем покоя не будет, — сказала двери Ольга. В прихожей клубился пар, а ноги тут же утонули в воде, так, что даже ботинки не снимешь. Но самый ужас был в ванной — Ленка квадратными глазами смотрела на сестру, держа у стояка с горячей водой тазик, и руки у неё были красными, ошпаренными кипятком. А вода хлестала и хлестала, вытекая в коридор, на паркет, приобретённый стараниями Ленки. В нос вдруг резко ударил смрад болота, настолько отчётливый, что Ольга смешалась, спасовала у самого входа. В груди будто ледяной комок встал. — Что делать? — просипела Ольга. Только бы не расплакаться, боже, ну что за день такой?! — Снимать и бегать! — рыкнула Ленка, каким-то чудом её услышав. — Аварийку вызывай! Ощущая, что сердце колотится где-то в горле, не попадая пальцами по кнопкам в смартфоне, Ольга набрала номер аварийки. Спокойный голос девушки в трубке издевательски медленно задавал вопросы — собеседница-то никуда не торопилась. — Оля, быстрее! Пылесос тащи! — снова заорала Ленка, чуть не плача. Рявкнув на оператора напоследок, Ольга тупо бросилась выполнять указание сестры. Взяла шланг, пытаясь приставить его к стояку — руки ошпарило кипятком. И как Ленка все это время держала таз? К счастью, сестра подхватила другой конец шланга и сунула его в унитаз. Обычная прозрачная вода, пусть даже и кипяток — никакого запаха болота. Показалось. От ужаса и не такое померещится. — Мы точно не прокляты? — поинтересовалась она. Ольга нервно рассмеялась, согнувшись пополам, и из-за этого чуть не выронила шланг. Удержала, но снова обожгла горящие руки, и тихо выругалась. — Какая же ты дура, — в сердцах сказала она. — От дуры слышу, — хмыкнула сестра — в себя она приходила быстро. — Кто пойдёт потоп вытирать? — Давай ты. И так тут с тазом торчала в пару. Следующие сорок минут показались Ольге вечностью — она даже пожалела, что не отправилась сама собирать воду с пола. Руки затекли, и она, шипя под нос несолидные для воспитателя ругательства, то и дело искала удобную позу. Пар в ванной был настолько плотным, что перед глазами начали плыть цветные точки, а уши — закладывать ватой. Кусая себя за внутреннюю поверхность щеки, Ольга отгоняла обморок, пока Ленка ползала на корточках с тяжелым зимним одеялом, грызлась с прибежавшими на потоп соседями снизу, приводила их в ванную, потом снова звонила в аварийку и орала в трубку. Когда же в прихожую вальяжно прошествовали слесаря с дежурным: «Что у вас случилось?», Ольга даже ругаться на них не могла. Только когда поток кипятка иссяк — перекрыли воду в подвале — она наконец обессиленно добрела до дивана в своей комнате и повалилась на него с открытыми глазами. Ошпаренные руки горели, не давая отрешиться — не было даже сил помазать их мазью от ожогов, а плечи отзывались тяжестью в каждом движении. Где-то далеко-далеко Ленка бранилась со слесарями, подписывала документы на работы, стояла над душой на безопасном расстоянии от сварки, а Ольга, вымотанная до крика, вспоминала Мораста с живым сердцем в ладонях. Сейчас она могла даже вспоминать об этом без содрогания — всё это казалось далёким-далёким и ненастоящим. Настоящей была только боль, а еще осознание, что прорыв трубы случился подозрительно одновременно с их с Ленкой ссорой. И Мораста, чтобы обвинить его в этом, рядом точно не было. — Не буду говорить с ним об этом, — мрачно заявила Ольга в потолок. — Опять решит, что я жалуюсь. Но переживания ли тому виной, или фэйри так соскучился за время разлуки, однако проснулась Ольга от ощущения чужого присутствия. Захотела пошевелить рукой, чтобы включить ночник, но не смогла этого сделать, попыталась повернуть голову — но увидела только край одеяния, чёрного в темноте. — Бедное дитя. Тебя, как принцессу, нужно постоянно держать в поле зрения и оберегать, — негромко прошелестел голос вне зоны видимости. Холодные белые пальцы погладили обожженную паром щеку, будто стирая ожоги — и от их касаний становилось легче и спокойнее. Ощущение было похоже на сонный паралич, но Ольга не боялась, несмотря даже на то, что пошевелиться не могла — лишь где-то в глубине сознания колотился отголосок прошлого кошмара. Того самого, про сердце. — Пожалуйста, скажи, что этот потоп — не твоих рук дело, — прошептала она пересохшими губами. Вообще спросить она собиралась совсем другое, но задать вопрос про Мастерову оказалось чудовищно сложно. Только не сейчас, когда больше всего хотелось лежать вот так, положив голову Морасту на колени, чтобы прохладные пальцы так же медитативно перебирали волосы, успокаивая, как маленькую. А прогонишь гостя, и с его уходом вернется боль. Или сомнение, которое отравляет душу страхом и виной. …Будто бы она выжжет часть своей души и никогда больше не вернет её. — Не моих, — произнес он после напряженной паузы. — Я — хозяин болот, а не дух недобрых случайностей. — Тогда это всё дурные знаки, — пожаловалась она. — Как знала, что жди череды неудач. А еще птица в окне, и эти голуби, целая стая… Может, Ленка права, и мы прокляты? — Сердце мое, не уподобляйся суеверным крестьянам. Птицы в окне, баба с пустым ведром, черные кошки — во что только не верят глупые люди, жаждущие управлять судьбой. Если тебе дано влиять на мир, то никакие знаки точно ни при чем, — послышался вздох. Ольга поёжилась, разгоняя наваждение, и села — на этот раз движение далось очень легко. По углам таился туман, отчетливо пахло сырым деревом и тянуло холодом. Точно — сон. От боли не осталось и следа, а в голове воцарилась блаженная легкость, будто ласковые пальцы фэйри вытянули всё, что болело и тревожило. — Но ведь сначала сердце, потом потоп… — произнесла она, почему-то улыбаясь. Вот уж точно — магия… — Как знать, может, я сама завтра погибну? — Не погибнешь. Вряд ли ты будешь всерьёз желать себе смерти. Мораст обернулся к ней — одна сторона лица освещалась луной, а другая скрывалась во тьме. На губах играла потусторонняя, хищная улыбка. Она давно разучилась пугаться его улыбки, однако сердце отчего-то замерло — как тогда, во сне с сердцем Мастеровой, или в далеком детстве, когда губы его были в крови, а во взгляде плескалось сытое, кровожадное удовлетворение. Не страх, нет — интерес. Он будоражил кровь, и хотелось совершить что-то безрассудное — например, сунуть ему в рот палец, как коту, и знать, что не откусит. Или поцеловать — совершенно неприлично, чтобы отомстить за страх перед ним, чтобы мутнело в глазах и звенело в ушах от недостатка воздуха, а ноги не держали. Именно это она и сделала — как нырнула с мелководья в омут. Мораст изумлённо застыл только на миг, и Ольга возликовала — ей удалось, удалось его удивить, сбить невозмутимость многомудрого фэйри! — а потом… Потом она закрыла глаза — и потерялась в этом поцелуе. Целовал Мораст так, что она задержала дыхание и не сразу вспомнила, как дышать снова — мягко, но подавляюще непреклонно, не давая и шанса вернуть инициативу, или подразнить и затем отстраниться. Ольга и сама не заметила, как оказалась лежащей на лопатках — и к лучшему, иначе рухнула бы, как подкошенная — задыхающейся в губы фэйри и жадно глотающей, как кислород, его горячее дыхание. Ладони Мораста совершенно деликатно поддерживали её под поясницу, гладили между лопаток без малейшей непристойности, будто ласкали кошку, а не разгоряченное женское тело — однако домашняя майка почему-то оказалась неприлично задранной, и там, где касались ледяные пальцы, кожа горела, как помеченная. Сдавленный, сиплый стон вырвался вместе с выдохом, приведя Ольгу в чувство. Она из последних сил отстранилась и приоткрыла глаза, остатками рассудка осознавая, что ещё немного — и повернуть назад будет уже невозможно. Фэйри смотрел на неё. Неотрывно, будто гипнотизируя своим невозможным колдовским взглядом, как иные смотрят на драгоценность, и вдруг она отчётливо ощутила, что одежда сбилась под грудью, обнажая живот, а чужая ладонь мягко скользит по пылающей коже, и не думая убираться оттуда. Ольга отвела взгляд первой, ощутив, как заливается краской. — Извини, — прошептала она в сторону. — Правда, прости, сама не знаю, почему я это сделала. Мораст едва слышно усмехнулся. — Люди странные, — изрек он хрипловато. Коснулся ледяными пальцами ее подбородка, будто желая повернуть её голову к себе, но передумал, только невесомо провёл по скуле. — Верят в дурные приметы, извиняются за то, чего желали всем сердцем… возводят границы и боятся слов, которые эти границы рушат. — Это ты к чему? Что, надо было спросить, не ты ли убил Мастерову? — грубовато, как часто бывает от неловкости, пошутила Ольга. — Болото не убивает, — изрёк Мораст в своей обычной туманной манере и ласково пропустил сквозь пальцы её волосы. — Болото лишь слышит желания. Спи, девочка. Этот разговор совсем не для снов. «Снов?» Только произнести это Ольга уже не смогла. Веки будто свинцом налились, она моргнула один раз, а открыла глаза только утром, когда спать стало невозможно из-за бьющего в глаза бледного солнечного света. Будильник заливался, и Ольга потянулась его выключить, но взглянула на время и охнула. Девять тридцать. Но страшнее всего был мерцающий на экране активный вызов — после десятка пропущенных от Плаксы и Антона. — Ольга Алексеевна! — раздался в трубке гневный рев Нины Васильевны. — Объясните мне, где вы пропадаете, и почему Антон Андреевич должен выходить вместо вас? Родители звонят мне в ярости! Людям надо на работу, а они стоят под дверью и ждут, пока воспитатель придёт и примет детей! — Извините-сейчас-приду! — оттарабанила Ольга в трубку и отключилась, не слушая начальницу. Все равно ничего осмысленного Васильевна сейчас не скажет, а слушать злобный клёкот — только нервничать. Проспала, господи, стыд-то какой… Да она никогда не просыпала! Даже когда сидела до поздней ночи с планами, или когда мать попала в больницу, и пришлось дежурить полночи. Васильевна и так премии лишила, а уж что сейчас будет… Ленки ожидаемо дома не было. А ведь она даже извиниться не успела — боже, какой глупостью сейчас казалась их ссора! Главное, чтобы Ленка не пострадала, её находчивая, решительная Ленка, благодаря которой вчера обошлось без ощутимого урона — не считать же таковым промокший ковер и обожженные руки? «Лишь бы это всё случилось не из-за моей злости на неё», — пронеслось в голове, но додумать эту мысль Ольга не успела. …Прибежала она на работу через двадцать минут, но Антон уже успел вывести детей на прогулку. Двадцать архаровцев, в зимних комбинезонах больше похожих на шарики, с воплями носились по площадке. У Антона они вечно на головах стоят. — Антош, прости, — выдохнула Ольга, едва его завидев. Взмыленный коллега имел вид совершенно невменяемый — только приветственно кивнул и махнул в сторону садика. — Васильевна тут. Просила зайти. — Надо же, — хмыкнула Ольга, хотя в душе все опустилось. — Ради публичного расстрела меня аж прибежала в наш скромный сад. — Ее можно понять. Решать срочные вопросы лучше не на расстоянии, — вздохнул Антон, вынимая у Ванечки Смирнова банковскую карту. — Солнышко, давай мы это в шкафчик положим, а потом маме отдадим. Ванечка разразился таким воплем, что Ольга только махнула рукой и нырнула в здание, на ходу стягивая с себя мокрый от бега пуховик. Хотела просочиться мимо директорского кабинета в группу, но не получилось — Васильевна выглянула аккурат когда Ольга проходила мимо. — А, потеряшка наша! Ну заходите, раз уж изволили нас посетить. Такой игривый тон сбил с толку сильнее, чем крик. Повесив пуховик на сгиб локтя, Ольга нырнула в святая святых директрисы. Плакса сидела тут же — медитировала над кружкой чая. Как ни странно, выглядела она скорее обескураженной, чем торжествующей. А Васильевна прошествовала в кресло и великодушным жестом предложила Ольге чаю. — Вы, наверное, даже не завтракали? Прибежали через полчаса после звонка. — Спасибо, — только и успела сказать та, ошеломленная настолько, что даже мысли не возникло отказаться. Чай у начальницы и правда оказался неплохим — Эрл грей. Хороший выбор, если любишь черный чай. И бергамот. Ольга по иронии судьбы не любила ни то, ни другое, и совершенно не знала, как себя вести с директрисой, которая сначала наорала на неё по телефону, а теперь изображает заботу. Спасибо хоть чай хороший, даже сделать вид, что пригубила, не противно, как с покупным чёрным, который литрами пила Ленка. — Хороший чай, — в унисон ее мыслям произнесла директриса. — Абрамова дарила, мамочка Натана нашего. Прокляв свою манеру пробовать всё, что предлагают, лишь бы не обидеть отказом, Ольга опасливо отставила чашку на стол, будто там был яд. Интересно, если стравить мамочку Натана и ныне покойную Мастерову, кто кого? Первая этим летом подняла на уши всё руководство из-за того, что Натан забежал в кладовку, в которой (о, ужас!) оказались не прибитые к полу предметы. За вопрос, как мальчик вообще оказался там и куда смотрела мать, Таня в своё время чуть не вылетела с работы. А вторая… про неё уже либо хорошо, либо никак. «Лучше бы умерла Абрамова, честное слово», — раздраженно подумала Ольга. И тут же до крови закусила губу, вспомнив слова Мораста. Болото слышит желания… Не хватало только ещё одной смерти. Пусть лучше уедет с сыном в Израиль — или куда она там собиралась? — Абрамова не думает нас покидать? — с надеждой поинтересовалась Ольга, за что тут же заслужила острый взгляд от Нины Васильевны. — Вот в этом у нас сейчас и заключается самая большая проблема, — доверительно сообщила начальница, сложив пальцы в защитном жесте. На миг Ольге показалось, что директриса сама чувствует себя неуверенно. Но кто разберёт Васильевну? — Мы должны агитировать родителей, чтобы они вели своих деток к нам, а вы с ними воюете. У вас сейчас совсем не командная работа, Ольга Алексеевна. Вы же понимаете, от них зависит, кого из нас уволят, а кто останется… «Да нет, это всё зависит от руководителя», — мрачно хмыкнула про себя Ольга, хотя в груди сжался тугой змеиный узел. Неужели Васильевна попытается её уволить? — Брали бы пример с Антона Андреевича! — продолжала разглагольствовать директриса. Взгляд её неуловимо потеплел, как бывает у людей, которые говорят о чем-то приятном. — Казалось бы, мужчина, а так хорошо обращается с детками — и играет с ними, и поет им, и покупает игрушки! Ни одной жалобы, родители на него не нарадуются. «Ну еще бы, Антона не любить невозможно — он покорно подставляет шею, когда ему норовят на неё сесть», — ещё мрачнее подумала Ольга. На душе было мерзко. — Мы не обязаны покупать игрушки для сада! — Но подход найти вы обязаны, — отрезала Васильевна таким тоном, что Ольга тут же вытянулась по струнке. — Измайловы сегодня привели ребёнка к семи часам утра, им на работу, а группа закрыта. Спасибо ещё Антоша прибежал после первого звонка, спасибо, что родители понимающие, вы даже не представляете, насколько! Снимать премию с вас больше не будем, но будьте так любезны, проявите немного лояльности. — Как скажете, — только и ответила Ольга. Больше всего хотелось глупо хлопать глазами, как часто делала Таня. Директриса даже не стала орать? Просто пожурила? Это точно не сон? Но в запасе у Васильевны было ещё больше сюрпризов. — Я всё понимаю, Ольга Алексеевна, конечно, — вздохнула она. — Вы пейте, пейте чай, хороший же… Вы вон какая бледненькая, в обмороки падаете. — Один раз всего было, — Ольга даже чай Абрамовой отхлебнула от смущения. Когда её ругали, она или цепенела, или переходила в ответное наступление. А вот когда хвалят, от неловкости хочется сквозь землю провалиться. Вот что она за человек такой? — Ну вы лучше берегите себя и не ссорьтесь с родителями. Всё наладится, всё пройдет. Оно ж от нервов идёт… Тамара Павловна вчера за вас очень волновалась. Мы все волновались: и девочки, и Антошка. — Спа… спасибо, Нина Васильевна, — Деревянно поблагодарила Ольга, сминая в руках влажный пуховик. — Очень вкусный чай. Я могу идти? — Да идите, конечно, — кивнула директриса. — Вам скоро в группу заходить, завтракать. Совершенно обескураженная, выведенная из колеи, растерянная и голодная Ольга зашла в группу. Как во сне, опустилась на скамейку в раздевалке и замерла, совершенно обессилев. Нянечка хлопотала на фоне, расставляя тарелки и раскладывая ложки. На улице гомонили дети, а Антон с группой зашел в раздевалку, будто бы не замечая коллегу, и принялся помогать мелкоте снимать одежду. Нянечка кинулась к ним, чтобы помочь, но взглянула в сторону Ольги и испуганно ахнула. — Ольга Алексеевна, вы плачете? Директриса наругала? Не обращайте внимания, она у нас хоть и мегера, но отходчивая. Завтра всё забудет. Та помотала головой, и стоящие в глазах слезы покатились по щекам. Антон повернул голову, и обиженный вид как ветром сдуло. — Оля, Олечка, ну ты чего? Ну, не плачь, мы их прибьем. Ребята, а ну-ка обнимем все Ольгу Алексеевну, — заворковал он. Губы у Ольги задрожали ещё сильнее. — Какая я дура… — Дула! — уверенно поддакнула Алиса Звонарева. — Дула! — Алиса! — одёрнула Ольга, внутренне холодея: забыла, где находится? Хороша воспитательница. — Лучше не повторяй этого при маме. — Настоящий педагог! Избрала лучший способ заставить детей запомнить плохие слова. Детвора, марш в группу, сейчас мы поговорим о скучных взрослых вещах и придём, — попытался разогнать воспитанников Антон. Конечно же, дети застыли, хлопая глазами — тут такая сцена, какая группа, помилуйте! Пришлось нянечке брать инициативу в свои руки и отвлекать группу видео с котиком. Ольга отвернулась и задумчиво созерцала пейзаж за окном: подтаявший снег, покрывшийся тонким ледяным настом, голубей над пищеблоком — всё ещё много, но не как в то утро, когда она чуть сердечный приступ не схватила от стаи птиц. Снег на ветках заледенел, и деревья казались облитыми прозрачной карамелью. Слабый-слабый снежок срывался с туч, за спиной коллеги в четыре руки раздевали детей, лицо обдувал прорывающийся сквозь щели морозец. Плакать больше не хотелось. — Ну как ты? — присел на корточки Антон, заглядывая в глаза, что тот кот. — Уже лучше, — честно признала она. — Антош, иди домой, я доработаю. Спасибо за то, что прикрыл. Надеюсь, тебе это не доставило сильного неудобств. Коллега промолчал, и это неприятно царапнуло, но Ольга тут же себя од`рнула — а чего можно было ожидать? Она сама виновата, что опоздала — в конце концов, если бы е` сорвали звонком в семь часов утра, еще неизвестно, жив бы остался Антон или нет. Хотя она выходила на работу, когда кое-кто (не будем показывать пальцем) участвовал в своих бесконечных конкурсах, но сообщал, конечно, не так спонтанно. Да и как не выйти, когда тебя упрашивают жалобные глазки и коробка любимых конфет? — Оля, я же вижу, что ты сама не своя. Всё точно в порядке? На миг захотелось вывалить на него всё — потоп, страх, дурные приметы, смерть Мастеровой и правду о Морасте, но слова застряли в горле. На улице — людной в это время, запорошенной тонким слоем снега — мелькнуло знакомое мшистое пальто. Ольга долго вглядывалась в поток торопящихся людей, но ничего, напоминающего о хозяине болот, больше не заметила. Показалось? — Д…да, — промямлила она, опустив голову на руки, чтобы не видеть лица коллеги. Антон всё ещё вопросительно на нее смотрел, но сказать она уже ничего не могла — будто бы между ними возникла стена. Нельзя было всё выложить такому обычному, такому реальному Антошке, когда в мыслях ещё стоит лицо Мораста. Ольга пыталась вспомнить сегодняшний сон, но почему-то яснее всего помнила только чужие губы, алчущие, захватывающие в плен — и в упор не могла воскресить в памяти разговор, хотя сейчас, наяву, он казался очень важным. Как сомнамбула, она провела занятие с книжкой про птичек, сводила детей на репетицию утренника в музыкальный зал и снова вывела на прогулку. На соседнем участке визжали двухлетние малыши, а Таня залипала в телефоне, изредка рявкая на воспитанников. Лёгкий снежок присыпал цепочки детских следов, укрывал плечи тонкой шалью. -Здравствуй, сердце моё. Несмотря на то, что голос был знаком, Ольга подпрыгнула. Мораст стоял у самой ограды, возле засыпанных снегом кустарников, и взгляд его был тёмен. — Напугал… — выдавила она, шагая к забору. Дети носились по площадке, облепили ледяную горку, голосили так, что закладывало уши, и, казалось, совсем не замечали постороннего дядьку. Плакса на крыльце наблюдала за воспитателями, но она тоже не обращала на гостя внимания. Будто бы он существовал только для Ольги. — Я принёс тебе йольское варево из той таверны… кофейни, так ты её зовешь? — улыбнулся он, не обнажая зубов. Сейчас его вполне можно было принять за обычного человека — если не смотреть в глаза, затягивающие, как пучина. Ольга растерянно приняла из его рук знакомый стаканчик с кофе, сдержав порыв отдернуть ладонь от ледяного касания. — Как же ты платил? — поинтересовалась она вместо благодарности. — Клюква ещё вполне сходит среди смертных за злато, — рассмеялся он. От его смеха почему-то бросило в жар: слишком хорошо помнилось, каким хриплым был голос ночью во сне, когда он целовал её. Будто бы она правда нужна и важна, и ценнее нет никого на свете. — Спасибо. Как оказалось, смущение лучше всего прячется за шарфом и за стаканом с кофе. Спрятаться от взгляда древнего фейри за ними почему-то не получилось. — Ольсевна, а Самира назвала меня Ритой! — провыла Мастерова, вцепляясь в ногу Ольге. Сердце замерло на миг — вспомнилась покойная мать девочки и обстоятельства её смерти. — Маргарита, скажи, что я просила поругать её за меня, — деревянным голосом ответила она. — Беги. Пухленькая Марго с грозным видом пошла к Самире. — Это дочь той женщины? — Это ты вырвал сердце Мастеровой? Ольга с Морастом задали вопрос одновременно, и оба разом замолчали, глядя друг на друга. — Я, — признал он без малейших признаков раскаяния. Ответ прозвучал настолько просто и страшно, что Ольга удивилась, как небо не упало на землю. Но нет, всё было как обычно. Дети бесновались, Марго с Самирой орали друг на друга, дойдя до обзывательств, кофе всё так же грел ладони, а лицо Мораста не выражало абсолютно никаких эмоций. — Постой-постой, но ведь ты сказал, что это моё желание, и болото его слышит… — запнувшись, пробормотала она. — Всё так, но болото вырвать сердце не может. Это может сделать его хозяин, — просто ответил он. — Молчи, Ольга. Ты в шаге от того, чтобы сказать что-то ужасное. Ты бы сама никогда не решилась убить порочную душу — и ты не представляешь сама, насколько она порочна и жестока… — Но я… — Эта женщина обрекла на смерть свою мать и получила своё воздаяние. Не жалей о тех, кто заслуживал смерти. На этот раз это была не улыбка — оскал. Если бы его увидел кто-то посторонний, точно усомнился бы в своем рассудке. Вот только разговор шокировал гораздо сильнее. Хотя… Ужас от смерти Мастеровой уже прошел, и Ольга, пожалуй, жалела не усопшую, которая истерила по поводу и без, а девочку, которой нужна хоть какая-то, но мама. — Марго и её отца не трогай, — тихо попросила она. Мораст молча на нее глядел, грея ледяные ладони о стакан, а она почти с вызовом смотрела в ответ, борясь с наваждением, которое дарил и сулил его взгляд. Ласковая ладонь с длинными когтями невесомо огладила щёку и нижнюю губу, заставив вздрогнуть от неожиданности и холода, а ещё — от перехватывающей дыхание нежности. Несмотря на тяжесть их беседы, если бы он захотел ее сейчас поцеловать, она бы совершенно точно ответила. — Я рад, что ты это произнесла. Можешь не тревожиться, — шепнул он — всего лишь несколько сантиметров дыхания между их лицами. — Дети невинны и неприкосновенны даже для фейри, а грехи отца девочки не идут ни в какое сравнение с грехами матери. Ты ведь не жалеешь о ней? — Нет… — одними губами произнесла она, и его взгляд задержался на них, заставив дыхание сбиться. Поцелует? Или нет? — Ольга Алексеевна, у вас дети в снегу извалялись, а вы даже на них не смотрите! — одернул голос Плаксы, и Ольга отпрянула от фейри, как от пламени свечи. Она оглядела воспитанников: ничего необычного, никто даже с участка не убегал, Марго с Самирой поваляли друг дружку в снегу и теперь просто перекидывались снежками. Но как она могла настолько выпасть из реальности, что забыла о работе? — Марго, возьми снеголеп и помоги мальчикам строить замок, — велела Ольга. — А ты, Самира, иди к Дашеньке на горку, вон у тебя какая красивая ледянка! — Не пойду! — заупрямилась Самира. — Пусть Ритка идет! — Я не Ритка, я Маргарита Мастерова! — топнула ножкой та. — Так-так, тихо, малышня, — строго одернула Ольга. — Самира, Марго неприятно, когда ты зовешь её Ритой. — Так она ведь Рита! — надулась девочка. «Господи, дай мне терпения!». — Самира, если бы тебя все называли Сабриной, тебе было бы приятно? — Но я же не Сабрина! — А я не Рита! — Марго, я тебя о чем просила? Видишь, мальчики не справляются? Надо помогать. Почти насильно растащив девчонок и взмокнув от этой принудительной гимнастики, Ольга обернулась с Плаксе. — Вы плохо справляетесь с детьми. Не играете с ними, — проворчала та. В холодном зимнем свете было прекрасно видно, насколько она стара: обвисшие щеки, запавшие глаза, испещрённые пятнами руки… Но командный голос вполне мог дать фору молодым. — Дети играют сами по себе, и прекрасно играют. Я — взрослая тётка, мне что, с ними с горки кататься? — огрызнулась Ольга. Начальница поджала губы. — Если бы с моим внуком были такие нерадивые воспитатели, я бы завалила начальство жалобами. — Мы не всегда получаем то, что хотим, Тамара Павловна. Я, например, хотела бы себе нормального начальника, который занимается своими делами, а не следит за тем, как кто-то варится в аду с двадцатью детьми. Испугалась своих речей Ольга сразу же. И сразу осознала, что перегнула палку: маленькие старушечьи глазки тут же стали злыми и колючими. — Не вам, мерзкая девка, меня учить руководить! — рявкнула Плакса. — Я уже поняла, что в вас нет никакой жалости и уважения! Даже перед Маргаритой не извинились! Всколыхнувшаяся было жалость тут же угасла. Ах, так? — За что? За то, что её мать на меня наорала? — Ну вы еще покойницу обвините! Чёрствая, бессердечная, безответственная дура! Оглушительный треск напугал обеих. Ольга дёрнулась в сторону, опрокинув на себя стаканчик с кофе, Плакса оказалась гораздо менее проворной — она отскочить не успела. Козырек веранды, на которой лежал толстый слой снега, не выдержал, обвалившись точно туда, где только что стояла администратор. — Помогите! Свой голос Ольга не узнала. Как была, запорошенная сорвавшимся с крыши снегом, она упала на колени, немеющими от холода руками пытаясь разгрести обломки крыши. Плакса лежала в снегу, постанывая от боли. Лицо её было залито кровью, но определить, насколько серьезны повреждения, оказалось сложно: перед глазами плясали яркие мушки. Где-то на периферии слуха кто-то вызывал скорую, кто-то звал её по имени, но Ольга стояла на коленях, баюкая в объятиях Плаксу, и ей казалось, что мир разбивается на осколки.