Дурной знак

Микроволновка в комнате отдыха пикнула, возвещая, что завтрак готов. Ольга сонно подняла голову со стола — умудрилась задремать на работе, при распахнутом настежь окне… Старость подбирается, что ли? Или нервные напряжение подкидывает фокусы? А, ладно, неважно. Между раздумьями и едой лучше выбрать второе, особенно если страдаешь низким давлением по утрам. Сонно разминая затекшую шею, Ольга двинулась за завтраком. Возле микроволновки уже тусовались коллеги, хмурые и тоже не успевшие позавтракать. Ольга, обжигая руки, вытащила свою тарелку с овсянкой и поспешила на рабочее место — надолго отлучаться не стоило, ещё минут десять, и воспитанники повалят толпой. — Олечка, я к тебе! Таня — радостная даже хмурым зимним утром, когда и рассвести-то не успело — возникла в дверях. Кивком поздоровавшись, Ольга принялась спешно дожевывать кашу, но Тане для того, чтобы начать разговор, собеседник не требовался. — Вчера разговаривала с Тошей, он будет вести конференцию, ту самую, о которой Васильевна все уши прожужжала. Бедняга все выходные готовился, зубрил, как студент перед экзаменом, подумать только! А выходные выдались чудесными, погода — прелесть! Мы с милым почти до Беговой дошли, к воде, правда, так и не сунулись, там холодно. Зато фотки роскошные вышли, сейчас покажу, если найду… Ольга задумчиво кивала, улавливая разговор совсем обрывочно. Боже, храни таких людей, как Таня — идеальных для смолл-толка, таким только кивай, и они тут же причислят тебя к хорошим собеседникам. Про очередную конференцию Антона она слышала от самого Антона, вместе с виноватым: «Олечка, подмени меня на пару часов в понедельник, пожалуйста, с меня кофе. Два!». Всем был хорош коллега, но только не вечными своими отлучками по важным делам школы. Васильевна, похоже, клещами вцепилась в возможность отличиться за счёт единственного в районе (а то и в городе) воспитателя мужского пола, сам факт присутствия которого на мероприятии уже увеличивал число присутствующих. Как же, такая редкость: мужчины вообще в воспитатели редко идут, а тут ещё и деятельный воспитатель, искренне влюблённый в свою работу! Теперь ни одна выставка не обходилась без Антона, за два года в саду переставшего бросаться с головой в омут начальственных инициатив… Но дорога на праздники, конкурсы и мероприятия была дорогой без возврата. — …Оль! Оля! Удивлено моргнув, Ольга наконец обратила внимание на Таню. Та почти разлеглась на столе, немигающим взглядом уставившись ей в глаза — видимо, долго дозывалась. — Прости, Танюш. Задумалась о том, что укладывать детей опять придется одной. — Я спрашиваю, как дела с Ниной Васильевной, — намного обиженно отозвалась Таня. — В чатике не сидишь, что ли? Девчонки вовсю уже отсутствие нашей Плаксы обжужжали, потому что обжуживать больше нечего. Антон твой молчит, как рыба, ты ходишь несчастная, а мы ж не звери, к несчастным людям лезть… — Да вроде как нормально уже, — ответила Ольга. Удивительно, но это было правдой: за выходные всё, что угнетало её и мешало жить, стёрлось, будто бы та субботняя прогулка бок о бок с чудовищем перекрыла собой и стычку с Мастеровой, и кляузу, и спор с директрисой. Ухо снова обожгло дыханием — шёпот на грани узнавания, скорее осязаемый, чем слышимый: «…как бы мне хотелось вырвать сердца всем гнилым смертным, которые посмели причинить тебе боль.» — Клад нашла, что ли? — Прости? — Сияешь, — подняла брови Таня. — Неужели пожурили и отпустили с миром? — Нет, премии лишили, — призналась Ольга. — Да, это повод сиять, — серьезно кивнула Таня. Чего она добивается? Хочет увидеть чужое недовольство? Побыть жилеткой? «В сравнении с чудовищем ты скучная жилетка», — сказала ей Ольга мысленно. Вслух же произнесла: — Лена, когда узнала, что её объяснительную выкинули, разъярилась и накатала жалобу на руководство. Сказала, что всех теперь из принципа по камешку разнесет. — Куда? — глупо спросила Таня. Ольга только многозначительно подняла брови: дескать, догадайся сама. — Да не может быть. Да ладно. Да… да она просто Цербер! Это ж надо додуматься. На твоего же директора стукнула департаменту?! Ольга только плечами пожала. Танину догадливость заодно с собственными намеками хотелось проклясть — как бы не проболталась. И чего её принесло утром? На сонную голову о чём только не расскажешь. В таком общительном коллективе малейший повод для сплетен моментально становится достоянием гласности, обрастает подробностями, часто выдуманными, и тогда уже втолковывать кому-то истину становится бесполезно. «Интересно, а её ещё не поздно убить и прикопать в сугробе?», — со злой иронией подумалось Ольге. Силясь отогнать ощущение неловкости и страха за сказанное, она поднялась, чтобы закрыть окно, но так и замерла напротив — утреннее спокойствие схлынуло, оставив после себя удушливое чувство паники. На всех ветках близлежащих деревьев сидели голуби. Не менее, чем полсотни фиолетовых, пёстрых, белых птиц — целая стая, нечто странное и пугающее для поздней зимы. Они смотрели на Ольгу из предрассветной темноты глазами-бусинами, и от их взглядов заходилось в панике сердце, а дыхание перехватывало. Будь на их месте призрак с ножом, его она и то испугалась бы меньше, с призраком хотя бы так просто понять, что ты свихнулся. А тут вроде бы ничего особенного — но менее паранормальной картина от этого осознания не становилась. — Чур меня… Спаси и сохрани, — прошептала Ольга одеревеневшими губами. Разумеется, не подействовало: голуби никуда не делись, зато гордо сжало судорогой. Тут же зазвенело в ушах, а ноги стали ватными — пришлось ухватиться за подоконник, чтобы не упасть. Нет… Нет-нет, это точно какая-то чертовщина… — Оль, ну чего ты? Твоя каша остынет, — возникла из ниоткуда Таня с бутылкой йогурта. Ольга даже вздрогнула от неожиданности, возвращаясь в реальность. Таня была настолько материальной, что всё наваждение схлынуло вслед за паникой. Разумеется, голуби были давно прикормлены сердобольной поварихой — пищеблок-то рядом. Обычно они такими стаями не паслись, конечно, но если учесть, что вчера была первая оттепель за всю зиму, логично, что отогревшиеся птицы бросились искать пропитание по уже разведанным местам. — Мария Павловна опять хлеб под окнами раскидала, — натужно хмыкнула Ольга. Щеки полыхали — это же надо было получить паническую атаку от стаи ждущих завтрак голубей! Дура, дура суеверная… — Ох, и влетит ей от нашей Плаксы, — протянула Таня, заглянув через плечо и тут же потеряв к голубям всякий интерес. Ей можно было только позавидовать: вот здоровая, адекватная реакция взрослого человека. — Она же ушла на больничный? Нина Васильевна меня весь разговор её здоровьем попрекала. — Пристыдить хотела, — резюмировала Таня. — Она же каждые три месяца на больничный со своим давлением сваливает, а Васильевна потом рвет и мечет, что бабушку довели. Да если бы эта бабушка и правда слегла с сердцем, ей бы уже никто не поверил, даже медики — как в той сказке про мальчика и волков… Сегодня вот возвращается в строй. А ты не знала? Знала, конечно — не про сегодняшние возвращение, а про внезапные больничные. Но погано все равно стало, наверное, из-за того, что претензии по поводу бесчеловечного обращения с пенсионеркой были адресованы персонально Ольге, а в итоге тяжкий недуг доведённой пенсионерки продлился всего пару дней. Наверняка ведь Тамара Павловна рыдала Васильевне в подол, жалуясь на несправедливые претензии нерадивой сотрудницы. Возможно, та сама спровадила товарку домой, не выдержав её нытья. Возможно… «Таня права, Плакса рано или поздно дошутится. Скорей бы уже», — злобно подумала Ольга, кивком приветствуя Машу Фролову и ее маму. И ей почти не было стыдно, зато от сердца сразу отлегло. Может и правда не стоит держать ярость в себе? За что стоило поблагодарить работу с детьми, так это за то, что она выбивала из головы любые посторонние мысли. Пока всех накормишь, пока оденешь на прогулку, пока разденешь, пока проведешь занятие сама и отведешь в музыкальный зал — а дальше снова гулять и кормить… Словом, к обеду Ольга была выдохшейся, зато утренний страх больше не имел над ней власти. Плакса заглянула только раз — заполнить бумаги по поводу ужина; взглядом она испепелялась плохо, поэтому оставалось только пожать плечами и выкинуть её из головы. В конце концов, жизнь её и так наказала: быть вечно ноющим Пьеро по жизни и посмешищем для целого коллектива педагогов и целой поликлиники врачей — само по себе незавидный удел. Антон заявился только в три часа дня — заснеженный из-за внезапной пурги, голодный и нервный. Обычно в таком состоянии он забывал о своем амплуа пай-мальчика и мог наговорить об окружающих очень много хорошего, но Ольга к тому времени уже достаточно злилась на его долгую отлучку, и на коллегу посмотрела так, что он поперхнулся тирадой. — Извини, Оль, задержали, — покаялся Антон, не дожидаясь ответных возмущений. Злиться на него было решительно невозможно. — Да ладно, я тебя понимаю, — хмыкнула она, без просьбы поднося страждущему воды и остывшие уже котлеты с хлебом. — Сама первый год такой же была. Однажды выйдешь «выручить» на мероприятие, и дальше будет очень трудно снова прикинуться веником — не поверят. — Людей обижать не хочется, — поморщился коллега. — Жуй и молчи. — Ну ведь не все же умеют пикировки с директрисой устраивать… Эй, куда! Оставь котлеты, я все осознал, я тебе просто завидую. — Да ладно? Какие чудодейственные котлеты, умная мысль в светлую головушку пришла, — елейно протянула Ольга, усаживаясь напротив. Ей иногда хотелось окрестить Антона тряпкой, но не сейчас — несмотря на шпильки, злиться на него было невозможно. Не сейчас, когда он смотрит взглядом нашкодившего щенка. …Видимо, действительно обескураженный своим опозданием, Антон принял смену в рекордные сроки — едва перевел дух, покивал на весть о том, что детей пришло намного меньше, чем ожидалось, и настойчиво вытолкал Ольгу из группы. — А то я не вижу, что ты на меня злишься! — тоном обличителя припечатал он через дверь, пока коллега приходила в себя от такой бесцеремонности. — Тебе нужен кофе, желательно с пироженкой, желательно из хорошей кофейни, и категорически не нужно ещё раз встречаться с Плаксой, так что жду тебя не раньше завтрашнего дня. И так задержалась из-за меня. Ольга только открыла рот, намереваясь возразить, но возразить было нечего. Он был прав, сейчас болящая наверняка прибежит выспрашивать подробности конференции. Как же без этого, небось ещё и конфет Антону притащит, которые он не ест… — Ты прав, Антошка. Спасибо. — Отдыхай. С удовольствием угостил бы тебя, но работа, — мягко произнес он, выглядывая из-за двери. Ольга в который раз подивилась тому, насколько ясные у него глаза — голубые, как летнее небо, как вода у берега в ясный день. Особенно когда он так улыбается, и на дне вспыхивают серебристые искорки. Ей захотелось обнять Антона, такого уставшего, но чутко распознающего чужое недовольство. Глупости говорят те мужчины, которые утверждают, что женщины обижают хороших парней — когда такое чудо безотказное предлагает напоить тебя кофе, как тут устоять? Мысль о Морасте вспыхнула в уголке сознания опасливо, но отрезвляюще. О, в присутствии чудовища чувства были совсем другими — там от детского смущения хотелось прятать глаза. Добавить к этому старомодные манеры наставника, который готов выслушать и поддержать любое, даже самое жестокое твое побуждение… Сердцу отчего-то становилось горячо, а в затылке — легко-легко, будто бы она выпила шампанского. — Ты бы про тот кофе, который за задержку обещал, не забыл, — фыркнула Ольга, накинула пуховик на плечи и выскочила на крыльцо. Поскользнулась, но устояла, схватившись за перила, хотя сердце на миг ушло в пятки — не хватало шею сломать. Примерно в тот же миг из группы послышался заискивающий голос Плаксы: — Антошенька, вы уже вернулись! «Антошенька вас только что костерил на все лады», — мстительно подумала Ольга. Правда, от ликования все равно никакого толку не было — сейчас Антон будет улыбаться и в красках расписывать конференцию, потому что такой у него характер.

***

Матушка оказалась дома, хотя с утра грозилась уйти с подругой в музей до позднего вечера. Музейные работники, даже на пенсии, искусство любить продолжают — или это просто Ольге с матерью повезло? Еще в седьмом классе Эрмитаж и Русский музей успели надоесть ей настолько, что оставалось только скучать на школьных экскурсиях, умничая периодически с ответами на вопросы гидов. Она в те годы искренне не понимала, почему все матушкины подруги с восторгом бегают по давно уже исхоженным музеям, если для утоления жажды прекрасного достаточно один раз покивать, не препятствуя, речам экскурсовода. Но нет, они пропадали там весь день, а потом ещё собирались на кухоньке за чаем и с восторгом делились впечатлениями. Как будто это интересно… — Проходи, Олечка. Я уж устала тебя ждать, не думай, что жалуюсь, конечно… Чайник опять греть придется. — Задержали, — ослепительно улыбнулась Ольга, ощущая, как от оскала сводит скулы. Будто бы она по своей воле шла через какое-нибудь Красное село, чтобы побесить матушку… Нестерпимо захотелось ругаться, но лучше было потерпеть до встречи с Морастом. Мать считала нецензурную брань молитвами дьяволу, и сил переубеждать её не было. — Ну что же, у начальства сердца нет. Я всегда говорила, как поставишь себя в коллективе, так и будут к тебе относиться. Антоном твоим постоянно помыкают, бедняжкой… Ты залезть тебе на шею не позволяй, девочка моя. — Да нет, я сразу сказала, что не буду в этом участвовать. Не столько мне платят, чтобы жертвовать ради работы личным временем. — Правильно, Оля, правильно, — закивала матушка и кинула в чайник жемчужину связанного чая. — Леночке я тоже говорю, что карьера тебя не утешит и не обнимет ночью, но ей хоть бы что. Порхает по своим заседаниям всю молодость, так потом и останетесь вы с ней вдвоём да с кошками… Проглотить возражение удалось с трудом. В этом вся мать — если не напомнит об отсутствии семьи, вреде карьеры да легкомыслии дочек, то это будет совсем не она. Ольга давно научилась с ней не спорить и, наверное, поэтому могла выносить её общество гораздо дольше, чем Ленка — та совалась в родительский дом исключительно по большим праздникам. Пока заваривался чай, Ольга собиралась с мыслями. Как начать разговор о дурной мистике — нехороших знаках, встрече с Маргаритой, стае голубей на проводах, если ты всю жизнь игнорировала маменькино предложение сходить в церковь в воскресенье, чтобы дела пошли на лад? Как рассказать о совершенно нереальных вещах, не вдаваясь в детали, чтобы избежать разговора о бесах и их влиянии на бездуховную жизнь молодых девиц? — Мамочка, помню, ты говорила о бьющихся в окно птицах — после такого кто-то умирал? Имею в виду, из знакомых… — Дай-ка вспомнить… — протянула матушка, разливая по нарядным чашкам с цветочным узором ароматный чай. Ольга украдкой сунула нос в кружку — персик и сливки, один из любимых родительницей улунов. Чай всегда был хорош и заваривался с помощью целого ритуала, пакетированные чаи матушка не признавала принципиально. «Песок один», — презрительно фыркала она, заглядывая к дочкам на чай. Поэтому Ольга всегда имела в шкафу тщательно выбранный в чайном бутике элитный сорт — каждый раз новый, потому что предыдущий был окрещен родительницей «негодным сеном». Ленка же никогда не заморачивалась — всегда ограничивалась пакетиком «Майского», вонючего и черного даже на Ольгин вкус — стоит ли говорить, что в отсутствие Ольги дома мать никогда не заходила в гости? Как у искусствоведа и чайного ценителя могла появиться на свет такая варварская дочь как Ленка, мать удивлялась регулярно. Зато хвалилась работой дочери — хотя бы здесь был повод для гордости… — Ты вроде бы рассказывала про тётю Свету, — припомнила Ольга, когда молчание затянулось. Конфеты, схваченные в магазине по акции, оказались слегка затхлыми на вкус, но в целом съедобными — на обычные тратить скудный воспитательский оклад было совершенно неразумным, но и заявиться без подарка значило дать матушке повод переживать. Воздух после вопроса и без того стал холоднее на пару градусов, так, что захотелось попросить шаль. — Света? Да, у нее муж умер ровно через день после того, как в окно залетела птица. И Люда Ростокина — помнишь, мы к ней в гости ходили? — говорила, что в окно стукнулась ворона, да так, что насмерть… Она потом ещё шейку бедра сломала, машина сбила, — мать суеверно перекрестилась. — По-моему, на следующий день. Оля? Олечка, ты в порядке? Ольга деревянно улыбнулась. О, она прекрасно помнила тетю Люду, которая так и осталась прикована к инвалидной коляске после аварии. В ушах снова зазвенело, и чтобы не упасть в обморок, Ольга машинально кинула в кружку кубик сахара, отпила прямо так, не размешивая — лишь тогда немного отпустило. — Надо же. И сходить в церковь не догадались? — Так тут церковь не поможет, — серьезно ответила мать, снова крестясь. — Даже служба — вряд ли, раз уж ангел смерти тебя или твоего близкого пометил. Правда, если не пустишь его в дом, он может и мимо пройти, забрав кого-то другого. В старину люди закрывали ставнями окна в самые страшные зимние ночи — удивительно, но это уберегало от нечисти. Святки изначально считались временем страшным и неблагим… — Но ведь святки по времени где-то рядом с йолем? Сейчас ведь почти весна, так с чего бы… — припомнила Ольга, и тут же замолчала, осознав, что сдала себя с потрохами. Матушка вцепилась в эту фразу, как акула. — Что-то случилось, да? — У коллеги, — не дрогнув, соврала Ольга. — Представляешь, птица в окно прилетела. Она совсем не суеверная и не обратила на это никакого внимания, но потом увидела на деревьях под своим окном целую стаю… — голос сел, пришлось сглотнуть, чтобы говорить нормально. — Стаю голубей. — Не общайся с ней, — резко произнесла мать. — Ма, все в порядке, — натужно засмеялась Ольга, хотя, признаться, реакция матери выходила за рамки самых пессимистичных ожиданий. В расширенных глазах — таких же бледно-серых, как и у нее самой, только испещренных морщинками вокруг век — плескался страх. Рука родительницы машинально потянулась постучать по дереву, и Ольга накрыла её своей. — Мы… Мы и так не особо хорошо общаемся с Таней. Вряд ли её приметы распространяются на меня. Да и у нас повариха постоянно птиц подкармливает, а группа у Тани как раз напротив пищеблока. Просто интересно, что ты на это скажешь? Ты очень хорошо знаешь приметы и традиции, вот она и попросила меня узнать. — Была бы жива моя бабка, — голос у матери стал ровным не сразу. Беспокойные пальцы судорожно сжали кружку, так, что казалось, будто та вот-вот треснет. Да, такой реакции даже Ольга не ждала… — Она бы сказала, что одна птица — один человек. И они, покойники, не просто сидели у кухни, они её ждали. Смерть за вашей Таней по пятам ходит, тут службу нужно заказывать, причем не заздравную, а заупокойную, чтобы обмануть судьбу. Ольга поймала себя на попытке постучать по дереву, и выругалась про себя. Да сколько можно трястись, как заяц, от дурацких примет? Она современный человек, какие голуби, какие ангелы? Матери-то можно, она в другое время росла, да и в церковь ходит каждое воскресенье, а почти все верующие люди по-своему суеверны. А она, Ольга, педагог, а не трепетный искусствовед, и тем более не глуповатая тетка без образования, гордящаяся дочкиным именем и верящая в прабабку-ведьму. Но ведь был Мораст, возникший из ниоткуда в самый страшный момент прошлого, были выпитые, обескровленные подростки, которых потом искали с ориентировками и полицией, но так и не нашли, а сама Ольга с ужасом ждала, что исчезновение свяжут с ней — но всё обошлось. Был стук в окно восьмого этажа после того как мать разозлилась и не пускала Ольгу на улицу в разгар каникул целую неделю, и побег в ночь, до самого утра; прогулки в дождь, когда Ольга возвращалась абсолютно сухой, несмотря на огромные лужи на пути; и странный туман, окутывающий порой в полусне и рисующий дивные картины — чертог с переплетенными ветвями вместо свода, опутывающими трон посреди огромного зала, идущий вверх снег и алые капли клюквы под ногами… «Если бы ты не ругалась, как сапожник, гневя Господа и призывая бесов, не увлекалась всякой потусторонщиной и ходила в церковь, всего этого с тобой не произошло бы!», — голос матушки раздался так явно, что Ольга на миг подскочила. Но нет, та уже пятнадцать лет подобного не говорила — сейчас Ольга была послушной интеллигентной девочкой, не гуляла по ночам и не приходила домой в сопровождении Шмыглова. Да и фраза, сказанная давным-давно, больше не ранила — стоило только смириться с тем, что она и правда богохульница… — Господи, прости, — шепнула Ольга себе под нос на всякий случай. Оставалось только надеяться, что бабкины приметы — просто суеверия, а не мудрость веков. …Новость о смерти Мастеровой сообщила Плакса, да ещё с такой жалостью, будто потеряла не вздорную родительницу с вечными жалобами на сотрудников, а как минимум члена коллектива. А ещё — предложила собрать бедному вдовцу и сиротке помощь, разумеется, деньгами, как соболезнование от педагогов. Мы же семья, мы для деток — почти родители, и мы… — Оль, ты в порядке? — еле слышно осведомился над ухом Антон, и только тогда Ольга сумела сделать вдох. Горло перехватило от ужаса, хотя предложение собрать денег вдовцу было довольно странным. Умерла. — Она же ещё в субботу была жива, я ее видела. Даже поссориться умудрилась, — просипела Ольга. — Не от вашего же разговора она умерла, — уверенно произнес Антон. — Можешь уйти, никто ничего не скажет. Ты была с ней в натянутых отношениях. Судорожно сжатую ладонь Ольги обхватили теплые пальцы, погладили напряжённые костяшки — всё это ощущалось ирреально, будто сквозь сон. Надо было действительно уйти, как советовал Антон, но даже сдвинуться с места оказалось чудовищно сложно. — В общем, уважаемые коллеги, жду на карту по тысяче рублей от каждого, — деловито закончила Плакса, будто речь шла о новых шторах, а не о чужих похоронах. И шок Ольги тут же угас, стёрся, будто чужое хладнокровие оказалось заразительно. — А кому пришла идея собирать последние деньги постороннему нам человеку? Голос всё ещё звучал тихо, но уже не был судорожным, и это воодушевляло. Плакса вперила в Ольгу взгляд — бесцветный, рыбий, старческий, и на миг показалось, что она опять разрыдается и побежит жаловаться на несговорчивых сотрудников. Но нет, Тамара Павловна просто поджала губы и прошипела, так агрессивно, как от нее сложно было ожидать: — Вы можете не сдавать. Вы же у нас особенная. С крышей. — Не знаю насчёт крыш, но Олечка права, у усопшей муж есть. Горе, конечно, но мы и так работаем на одном энтузиазме, и не обязаны… Ольга не могла сказать, что удивило ее сильнее: агрессия тихони-Плаксы или слишком резкий ответ сидящего рядом Антона? Да что сегодня за день такой? — У нашей Ольги Алексеевны и без вас защитники есть, — не моргнув глазом, парировала Плакса. — Но от вас, Антон, я такого не ожидала. Вы всегда были за справедливость и не велись на несчастные глазки. — Мы обсуждаем сбор денег, а не свои ожидания. Проявите тактичность, Тамара Павловна, пожалуйста. Вы ведь тоже педагог, — он ослепительно улыбнулся, разом разрушая всю сюрреалистичность происходящего. Всё тот же пай-мальчик, сглаживающий любые конфликты на своем пути. — Если у человека нет сердца, никакая тактичность тут не поможет! — выпалила Плакса. — Посмотрим, что она скажет, если у неё кто-то умрет, и как будет искать помощи. Надо было уйти, не слушать это, Ольгу никто не удерживал — даже Антон отпустил ее руку, что-то горячо объясняя Плаксе, впервые с начала своей работы в саду ссорясь с ней всерьез, но Ольга уже ничего не слышала, кроме звона в ушах, Плаксиного «посмотрим, что она скажет, если у нее кто-то умрет», да матушкиного испуганного, суеверного: Смерть за вашей Таней по пятам ходит, тут службу нужно заказывать, причем не заздравную, а заупокойную, чтобы обмануть судьбу. А потом всё поглотила темнота – вязкая, топкая и чёрная, как болото.