Весь мир грешен

Черт возьми...ненавижу это место. В этой церкви хочется углубится в сатанизм. Только взгляните на эти трещины на стенах и разбитые окна, могу поспорить это работа местных детишек. А вся эта пыль...мои черные волосы за две минуты стали серыми, или же я просто поседел от ужаса, который исходит от этого места. Пол скрипит от каждого стука моей трости, что держит худое тело. Стоило священникам отсюда уйти и церковь превратилась в отель для бомжей. Возможно новому пастырю не положено думать так о своих людях, но сложно прятать обиду на то, во что превратили когда-то прекрасную святыню. Я выбрал свое любимое место в главном зале, где раньше проходили собрания, но теперь здесь уже было не так уютно. Такое чувство, будто не только люди забили на церковь, а и сам Господь. Мое ОКР начало сводить меня с ума. Тело само вскочило с лавки и понеслось срывать полотна с огромных окон чтобы запустить свет в зал. Вроде такая мелочь, но комната изменилась до неузнаваемости. Это лишь подзадорило мое расстройство и меня уже было не остановить. Ведра, веники и тряпки шумели до заката исправляя тот кошмар. Теперь церковь больше напоминала старое воспоминание из детства. Только поняв это я вспомнил, что это место - памятник. Памятник моему прошлому, которое преследует меня по сей день. Помимо беззаботных деньков оно содержит память о всем ужасе, что мне удалось пережить не закончив жизнь самоубийством. Поезд мыслей сорвался в обрив из-за стука в большую деревянную дверь. Со скрипом начала медленно открываться правая часть. Покрытое грязью лицо азиата медленно засовывалось в дверной проем. Эх, а ведь он ничуть не изменился. В церковь пытался пробраться мой друг детства - Дайго. Его мать переспала с японцем, что был здесь проездом, от чего об измене узнали сразу в день его рождения. Отец был в ярости, не могу его осуждать, даже представить не могу, что бы я сделал. Он поставил жену перед выбором: либо она избавляется от малого, либо может проваливать. Женщина согрешила раз, но хоть на второй грех не пошла. Мальца бросили под церковью, да и здесь ему не повезло. Церковь не приносила прибыли, поэтому парня взяли к себе только к 12 годам, хоть уже к 10 лет церковь полностью обанкротилась, лишь мой отец подкидывал ему еды и изредка прятал в церкви, чтоб тот не спал на холодной земле. Я не видел его с 14 лет, после того как мне пришлось переехать из-за отца...впрочем, не хочу вспоминать. - Дайго! Мой азиатский друг!- я уперся боком в трость, что бы расправить руки. Японец замедлил, но через пару секунд на его лице начала растягиваться кривоватая улыбка. Дайго слишком редко улыбался от чего большинство мышц лица были атрофированы, но я был рад видеть его перекошенную мордашку. Дайго быстрым шагом направился ко мне. Чем больше света на него падало, тем грустнее мне становилось. На нем мешком висело ободранное худи, на тонких ножках свисали шорты, а с кроссовок торчали все десять пальцев, а на улице сентябрь. А его лицо...красивое от природы личико покрыто грязью, карие глаза все дальше падали в череп, а губы были синие, как зимняя ночь. Он стал в шаге от меня и трясся от радости словно пес, который нашел хозяина, что его бросил. -Я тАак радд тебБя вВидеть. Я никогда не забуду стука его зубов от холода. Сбросив пальто с себя, а обвел его вокруг Дайго и набросил на плечи. Без раздумий парень зарылся в него так сильно, как мог. Видимо такой поступок был слишком предсказуем с моей стороны... либо он очень замерз. Я приобнял его сбоку, что бы быстрее согреть и повел на кухню. Он склонил голову на мое плечо и его черные, засохшие в грязи волосы, которые теперь больше напоминали иголки царапали мое лицо. За минуту Дайго уже сидел за столом и жадно поедал печенье, пока на фоне кипел чайник, я же побежал в комнату, которая раньше принадлежала старому пастырю и набрал его полотенец и одежды. Теперь сытый и согретый японец был готов стать еще и чистым. Я загнал его в только набранную ванну, что ему явно было неприятно и мне понятно почему. Его кожа покраснела почти сразу, ведь парень не привык к горячей воде и уже через пару минут в ванне вместо Дайго сидел вареный рак. Все имеющиеся щетки и губки терли его кожу слой за слоем снимая грязь со смуглой кожы. Я впился длинными пальцами в его волосы вымывая из них землю. Из грязно коричневых они превратились в черные, освободившись от тяжести грязи кончики прядей начали закручиваться. Теперь он был больше похожим на того самого Дайго, которого я оставил много лет назад. Кажется это был мой первый поступок, как пастыря.