Спаси свою душу, там гнездятся черти

Серый день кутал головы петербуржцев предсумеречным туманом. Солнце давно не наведывалось в гости Северной столицы, словно нарочно игнорируя желания людей о теплой погоде. Промозглый ветер сдувал остатки неубранной листвы с дорог, раскидывал флаеры бедолаг-промоутеров, злил прохожих. Синоптики были правы, предвещая осадки: тучи, сотканные из миллиардов кристаллов водяного льда, вытеснили светлые участки неба, сделав его темно-лиловым. Четверть часа накрапывал мелкий дождик, стучал по крышам и водосточным трубам, ненавязчиво намекая гуляющим достать зонтики. Однако в момент, когда Ламборгини Кирилла Гречкина рассекала улицы города, уже бушевал ливень. Парень гнал под 200 километров в час, надеясь скорее приехать к тому самому дому, а точнее, застать там Игоря. Они не виделись без малого 4 дня, за время которых Гречкин начал испытывать сильный эмоциональный голод. Длительные рабочие смены Грома в купе со сверхурочными было тяжело вытерпеть, что уж там говорить о почти сотне часов. Примерно на второй день Кирилл стал жалеть о том, что вообще согласился на “внеплановый уикенд“ с отсутствующей возможностью видеть любимого человека. В пьяных мыслях раз за разом прокручивались до боли знакомые строки «Знаешь, я так соскучился», сердце ныло, подобно депрессивному больному, руки то и дело тянулись к телефону, но что-то вечно мешало. То ли неимение привычки предупреждать, потому что раньше никому не было дела, где он, с кем, и когда вернется, то ли недостаточная трезвость. Более того, в один из дней парень словил странное ощущение, что уже звонил Грому и даже с ним разговаривал. Но вскоре дежавю выветрилось напрочь вместе с остатками алкоголя. Так что отмазки из разряда «Я тебе звонил, но ты не взял трубку» или «Я тебе звонил, хотя этого на самом деле не было, а показалось в пьяном бреду» – не прокатят. И какой же, в данном случае, реакцией наградит его Игорь в этот внезапный приезд? – оставалось только догадываться. Обидится ли? Будет сильно расстроен, или напротив, зол на него? А быть может и вовсе на порог не пустит… Разные мысли терзали голову парня, пока фасады городских парков уносились вдаль, а дождевая вода омывала лобовые стекла. Наконец припарковавшись в далеко не самом просторном дворе и подхватив в охапку массивную коробку, Гречкин направился к подъезду, который большую часть времени простаивал открытым. Подойдя к заветной двери, парень на секунду замешкался, после чего всё-таки постучался свободной рукой. Из квартиры донеслись звуки шагов – уже хороший знак, обозначающий, что Игорь пребывал дома. На лице парня промелькнула эмоция радостного волнения. Гром приоткрыл дверь наполовину, словно демонстративно не пропуская гостя на порог(хотя, по сути, в мыслях такого не имел, просто сама конструкция двери была не слишком удобной, чтобы сразу двое могли уместиться под аркой). — Пустишь погреться? На улице льет, что пиздец, а мне идти больше некуда, — изъяснялся Гречкин, так и продолжая стоять с объемистой коробкой в дверях. — Хм, идти некуда, надо же, — слегка ухмыльнувшись, ответил майор, попутно заглядывая собеседнику в глаза, — Знаешь же, что накосячил, зачем притащился? Первая фраза Грома слегка ввела Кирилла в ступор, а вот вторая была куда более ожидаемой. — Накосячил, — процедил парень, чуть опустив взгляд, — Но ты ведь пустишь? Или в подъезде, на холоде оставишь? «Вампиры без приглашения в дом попасть не могут, так и тут ситуация аналогичная», — размышляя над этим долю секунды и глядя на физиономию Гречкина, по которой буквально читалось: «Я изнемогаю без тебя», майор просто не мог отказать. — Ну я ж не садист какой, зачем мне тебя мучить, — после этих слов Игорь легонько толкнул дверь и отошел на пару шагов, дабы впустить вечернего гостя. А пока тот топтался в прихожей, Гром продолжил думать и дошел до мысли, что его нерадивый возлюбленный по натуре своей и правда напоминал некий прототип современного вампиреныша. Оставив “баленсиаги“ возле коврика и отряхнув слегка намокшие после улицы волосы, парень вновь взял в руки коробку, и стараясь придать своему лицу более жалостливое выражение, произнес: «Извини». Просить прощения Гречкин не умел, что делало ситуацию крайне комично выглядящей со стороны – он стоял так, словно вручая подарок, а не сожалея о проступке. В прочем, похоже на него, и Гром знал об этом, из-за чего и не ожидал другого исхода. Однако нельзя же было так легко взять его и простить, в конце концов, четыре дня незнамо где пропадал, хоть бы предупредил, что ли. В ответ на протянутый презент Игорь закатил глаза к потолку и сменил интонацию на более хмурую: — Ты же знаешь, на меня эти штучки не работают. «В том и дело, что работают, не отнекивайся», — мысленно констатировал парень, подходя ближе к майору и начиная буквально изводить его взглядом. Взглядом провинившегося мальчика, который вот-вот расплачется от натиска чувств. Спустя секунд 20 своеобразной “пытки“ Гром не выдержал и всё-таки сдался. — С ума сошел? Хотя о чем я, все ж в твоем духе. — говорил он без прежней интонации, одновременно с тем рассматривая коробку пятого плейстейшена уже в своих руках. — Я же знаю, чем тебя порадовать, — промурлыкал Кирилл, приобнимая Игоря за плечи. — Да, только вот о том, что двери здесь в прямом смысле не железные, позабыл. Своруют еще… — Своруют - новый купим. И вправду, чертовка, знал, чем порадовать. Грому было действительно приятно от такого жеста со стороны парня. Но доставлял больше не сам подарок, а скорее факт того, что Гречкин при всей своей ненаблюдательности и не шибко хорошей памяти взял-таки и запомнил его фразу о приставке, которую он обронил, листая рекламный каталог месяц назад. Подметив данное, Игорь последовал на кухню – ставить чайник и думать, что бы съестного подыскать к импровизированному ‘недоужину’. Тем временем Кирилл, оставив прихожую позади и попадя в хаотичное подобие зала, окинул беглым взглядом помещение, будто выискивая, не изменилось ли чего в его отсутствие. Но нет, его приветствовали все те же осыпающиеся потолки, дряхлые шкафы, оставшиеся с советских времен, невзрачные обои, которые местами отклеивались ввиду старости, и конечно же, гигантских размеров окно, увешенное заметками о работе, фрагментами отчетов и немногочисленными фотографиями.

***

В голове всплыло мимолетное воспоминание о том, как нелегко было привыкать к подобному интерьеру и проживанию в целом. Первые недели три его преследовало постоянное чувство отторжения, иногда даже проскакивала брезгливость, из-за чего приходилось подолгу прогуливаться в различных местах во время отсутствия Игоря, ведь без него становилось совсем тяжко. Думалось, квартира, построенная ни то в сталинские, ни то в хрущевские времена, давила на него своей атмосферой, однако то было фатальное заблуждение обеспокоенного рассудка. Со временем парень начал замечать определенную эстетику, характерную для жилища Грома: блики предзакатного солнца самых разнообразных форм, иногда безумно яркие, ослепляющие, сумбурное расположение вещей, которые, несмотря на царящий хаос, имели свое конкретное место, наличие тех особых деталей, придающих живость этому месту - вечно недопитый кофе в кружке, оставленная у зеркала бритва. Теперь же, наблюдая весь этот оксюморон, видимую разрозненность при некой сплоченности, Кирилл проникался теплом – здесь же всюду вещи Игоря, его запах, энергетика особая. Но в самом начале многое приходилось в новинку, в особенности, пробуждения. По обыкновению Гром просыпался рано, прикладывая кучу усилий, дабы не шуметь и не дай Бог не разбудить парня. Проделать всё гладко, без лишнего шороха, скрипа или скрежета, выходило далеко не всегда, однако было одно действие, которое с первых дней стало постоянным – поцелуй в макушку перед уходом. Иной раз руки Гречкина в полудреме тянулись к Игорю, когда тот наклонялся над ним, дабы оставить своего рода пожелание доброго утра. Нехотение терять совместное время по итогу привело Кирилла к тому, что он, не привыкший просыпаться так рано, приноровился довольно часто вставать вместе с Громом. Как вариант, отоспаться можно было еще днем, однако ничего бы не заменило утренних объятий и самого вкусного на свете чая, который получался таким именно в рассветные часы. Вдобавок к тому, не менее важным резоном столь резкой смены ощущений послужило банальное сравнение. Одно дело, быть золотым мальчиком с рублевки, довольствоваться прелестями богатой жизни, при этом не имея никого по-настоящему близкого рядом, а совсем другое - просыпаться с тем, кого действительно любишь. Потому и возвращаться в бриллиантовую клетку не хотелось, одна лишь мысль об этом вызывала ощущение безнадеги и тоски. А ведь действительно, помимо неиспытанного ранее спектра чувств, эти отношения привнесли в жизнь парня некую перемену парадигмы. Они были первыми, в которых не хотелось «свободы» в привычном для него понимании слова. Не хотелось расставаться надолго, сбегать на тусовки, дабы развеяться и отдохнуть друг от друга. Удивительно, но за все 2 месяца в мозгу Гречкина не проскочило и мысли о том, чтобы поразвлечься с другим мужчиной, как это всегда было. Всё потому, что душа требовала тепла долгие годы, и наконец, получив его, уже не желала возвращаться к былому. Но всё могло и не сложиться вовсе, если б не очередное задержание, проведенное майором в один из крайне “веселых“ вечеров пятницы. Составляя протокол в участке, Гром смотрел на не отошедшего от алкоголя Кирилла как на постоянного клиента. Дюже часто он попадался на всяких мелких нарушениях, что, в прочем, не было каким-то уникальным явлением по мнению Игоря. У влиятельных лиц Петербурга предостаточно отпрысков, которых приходилось задерживать по тем же причинам, однако в тот раз Гречкин смог выделиться среди них всех. От ядреной агрессии, бушующей основную часть вечера, не осталось и следа по прибытии в участок. Щемящая грусть пришла на смену ярости, полностью ее вытеснив. Поэтому, уже находясь в отделении, он вел себя относительно спокойно: его чуть потряхивало, но по крайней мере не грозился и не порывался разнести всё вокруг. Лишь сидел напротив майора в наручниках, которые тот нацепил на всякий случай, во избежание негативных последствий. Гром тягостно вздыхал, окончательно вымотавшись за день, он больше не задавал себе мысленных вопросов «Да сколько можно уже? Когда все это закончится?», а только успокаивал себя тем, что вновь словил очередного представителя питерской элиты, что являлось вполне типичной деталью полицейской рутины. Перестав всячески вертеться и ёрзать на стуле, виновник задержания сосредоточил свое внимание на действиях майора, и понаблюдав секунд десять, заговорил: — Почему за все время ты ни разу не спросил, сожалею ли я? — Сожалеешь о чем? Ты полбара разнес, окстись. – откликается Игорь, поднимая уставший взгляд на полупьяного собеседника, — Бред не неси, Бога ради. — Я и не несу бред. Почему такие как ты думают, что я не могу сожалеть? Что у меня чувств совсем нет? Грому хотелось было подумать: «Начинается», но вдруг его остановила мысль о том, что сталкиваться с подобным на практике не приходилось. — Никто так не думает. Те.. — Нет! Все думают, даже ты, я уверен, — перебил его Гречкин, едва не срываясь на крик. — Вот только за всех говорить не надо. И на меня ярлыки вешать в том числе. — спокойно, с расстановкой ответил майор. Истерические всплески его не пугали и не заставляли впадать в ступор. — Очередной пиздеж, – процедил парень сквозь зубы, хватаясь за голову от безнадежности. Тогда внутри Игоря проснулось даже некое сочувствие к нему. Казалось бы, золотая молодежь, че с них взять, живут себе да живут припеваючи, ни в чем нужды не знают. Но проблемы существуют и у богатых, как ты ни старайся, есть вещи, которые не обретешь за деньги. — Разве хоть кто-то доказывал обратное?! – выпалил Кирилл, дав волю тревожащим его чувствам. Гром видел, как тот вздрагивает, сжимается, как пытается не зарыдать, чувствуя на себе его взгляд. — Да хватит уже врать. Нихуя вы все не понимаете, и ты, и ты не понимаешь. Вот который раз меня видишь, хоть раз задумался о том, что я чувствую? — Ну, скажем так, теперь заинтересовался, — майор говорил абсолютно серьезно, без всяческих сарказмов и издевок. — Правда? — отозвался собеседник, задав дрожащим голосом по-детски наивный вопрос. Игорь безмолвно кивнул, заметив в глазах парня блеснувший огонек удивления. А Гречкина, в свою очередь, безумно подкупила реакция полицейского, что и подтолкнуло на новые откровения. — Знаешь, так мало людей, с кем можно по-настоящему поговорить. Игорь не двинулся с места, будто боясь спугнуть, и продолжил слушать. — Я устал чувствовать себя никому не нужным, — почти шепотом произнес Кирилл, находясь буквально в паре сантиметров от лица Грома. — Кто вот за этим всем видит не богатенького сынка, а то, что внутри находится? — вопрошал он, опустив взгляд сначала на собственную одежду, а после вновь направив его на майора. — Я вижу прямо сейчас. Ты отличаешься от того образа, который все и замечают. Иначе бы не сидел передо мной и не высказывал это всё. Слова, сказанные Игорем, буквально испепелили тягостные чувства, в момент вырвавшиеся из его сердца во время этой нелегкой, столь эмоциональной беседы. Чувства, прокравшиеся в его душу еще в детстве, а в дальнейшем разъевшие ее напрочь: та ненадобность чудовищная, взращенная отцом, которому всю жизнь было поебать на него, в последствии множество раз подкрепляемая и доказанная примерами фальшивых друзей и не менее лицемерных любовников, которые никогда не стремились узнать его как человека. Кирилл был больше не в силах сдерживать слезы, спровоцированные внутренним ураганом от всего услышанного. Но здесь, в конкретной ситуации, Гром по-настоящему растерялся, видя, что смог выцепить то, что ранее было сокрыто, осознавая, что за живое задел. Всё еще по-детски всхлипывая, вытирая остатки слёз со щек, Гречкин вновь заглянул майору в глаза. Тот замер на месте, видя в них нечто таинственное, что не мог объяснить. В секунду Кирилл приподнялся со стула и навис над столом, окончательно урезав расстояние между ними в ноль; одним встречным движением парень подался вперед, дабы поцеловать его. То ли от нахлынувших ощущений, то ли в знак благодарности за слова, которых он жаждал столько времени. Удивительные события на этом не закончились, более того, они продолжились. Случилось то, чего Кирилл явно не мог предугадать, безрассудно целуя его – Игорь не оттолкнул его, а напротив, ответил. Благо, участок пустовал, а в камерах наблюдения, на их счастье, уже месяц как сел заряд. Иначе вряд ли бы они переспали в ту необъяснимо странную, чарующую, судьбоносную для обоих ночь.

***

Произошедшее побудило Грома забрать парня к себе, не оставлять же его в участке, в самом деле. Наутро не было никакого желания покидать постель, однако пришлось пересилить себя и оставить ‘ночного гостя’ на какое-то время одного, чтобы по-быстрому смотаться в отделение и уничтожить тот самый протокол, который покоился на рабочем столе с полуночи. Было бы крайне неловко уворачиваться от каверзных вопросов сослуживцев, что могли заподозрить неладное. Не говоря уже о том, чтобы отчитываться перед Прокопенко, который ненароком взял бы и обратил внимание на подозрительный протокол. Тем утром всё прошло благополучно. Но то, что касалось сложившейся ситуации в целом, было довольно тяжело описать. В мыслях Игоря пребывал сумбур: он слишком много анализировал события прошедшей ночи и никак не мог прийти к однозначному выводу. Многочисленные сомнения выжигали душу, он терзался, думая, что поступил неправильно. Сколько боли обоим способна принести их связь? Быть может, всё сложилось бы лучше, не заводи он разговора с Кириллом вовсе? К каким последствиям бы всё привело? Эти и прочие суждения из разряда «если бы ты не случился» не отпускали Грома примерно неделю. Слишком быстро они перешли от отношений ‘полицейский-правонарушитель’ к возлюбленным. Но проводя всё больше времени с Гречкиным, уже ко второй неделе майор понял, что заблуждался. Никаких иных, более хороших вариантов не существовало – всё случилось так, как должно было. Эти отношения явились глотком свежего воздуха для Грома, которого доконала чертова действительность, душили совершенные ошибки во многочисленных выборах «не тех» людей. Наблюдая за тем, как «золотой мальчик с рублевки» обживается с ним, постепенно приобретая комфорт от нахождения в его скромной обветшалой обители, внутри Игоря расцветала долгожданная радость. Он не ушел, хотя мог сделать это в любой момент, как делали многие, кто не хотел мириться с его образом жизни, мировоззрением, характером. Долгое время Гром полагал, что не способен всерьез любить кого-то, но те сомнения меркли и растворялись, когда он находился рядом с Кириллом. Данное периодически удивляло его, стоило задуматься: «Это ж как надо прикипеть, это ж как надо прочувствовать, чтобы убедиться, что по-настоящему всё». Именно, реальное, ощутимое, не обман, не игра в любовь. Ведь Гречкин явно не был одним из тех, кто стал бы пытаться ужиться с ним ради получения чего-то. Зачем оно было человеку, который с детства имел то, о чем пожелает?

***

Пока Кирилл витал в мыслях, расхаживая по комнате, Игорь уже закончил все околокулинарные приготовления и переместился из кухни в зал. — Ну рассказывай, где тебя черти носили, – возобновил диалог майор, разливая чай. Буквально за секунду сменив место дислокации, уже сидя на диване рядом с Громом, парень спешно схватил пару овсяных печений с тарелки(будто его вечность не кормили), сделал несколько глотков чая и только после этого попытался выстроить связный рассказ: — Да ты понимаешь, какое дело… Сначала отец позвонил, дёрнул в три часа ночи. Там хрень на самом деле была, что-то с бумагами связанное, я даже до конца не понял, зачем ему понадобился. Потом у кореша тусовка по случаю днюхи нарисовалась, ну тут, думаю, объяснять не нужно. — Ааа, то есть вы бухали все это время? Полностью оправдан, — саркастично подметил Игорь, выслушав довольно скомканное объяснение. — Ну не злись, — протянул Кирилл, поворачивая голову в его сторону. Гром поднял на него абсолютно спокойный взгляд. В его глазах ничего не читалось, ни обиды, ни злости, разве что нотка хмурости. — Ни звонка, ни письма от тебя. Мог бы хоть смс отправить, что ли. — Ах да, снова забыл про смс… Как ты вообще с этой шкатулкой проклятия до сих пор живешь? — выдал Гречкин, взяв с небольшого столика громовскую «Нокию» и покрутив ей в воздухе. — Ты тему-то не переводи. — Да, накосячил, признаю. Накажешь меня? Услышав данное Игорь подавился чаем. Конечно, случалось уже пару раз ругаться по мелочам и в постели мириться, но в текущей ситуации майор сей метод не рассматривал. — Слушай, если серьезно, — выдержав короткую паузу, вновь начал Гром, — Я переживал за тебя. Мало ли, в какую-то историю снова попадешь, и что делать с тобой потом? Под «что делать с тобой потом» Игорь явно подразумевал его предыдущие задержания и их возможные исходы в более внушительных масштабах, Кирилл прекрасно понимал это. Но внутренний отклик, повлекший за собой тремор, вызывало другое. Сам факт того, что за него могут волноваться. Ни за репутацию, ни за финансовые потери с ним связанные, а именно за его жизнь. За два месяца уже можно было осознать до конца, но парню было по-прежнему было нелегко принять, что он действительно дорог. «Он волновался за меня… За меня переживал», — такие мысли грели душу и успокаивали. — Ладно, проехали. Не пропадай в следующий раз так надолго, ладно? Или говори хотя бы заранее, чтобы знал, что ты в порядке. — Угу, — проурчал Гречкин, кладя голову на плечо Грома. Игорь глядит на него ласково, плавно перебирая растрепавшиеся волосы, чувствуя их запах, который сам по себе являлся квинтэссенцией из белого вина, питерского ветра и дорогого парфюма. Проведя несколько блаженных минут с ним, майор, не проронив ни слова, направился в спальню. Кирилл, явно не ожидая подобного исхода событий и не поняв, с чего это его взяли и оставили, сорвался с места и едва не побежал за ним. Майор перехватил его руку, как только тот настиг его. — Играешь со мной? Ты и не злился вовсе, как посмотрю, — подметил Гречкин с кокетливой интонацией. — Это еще кто с кем играет, — в соответствующей манере среагировал Гром. Затем легким движением толкнул собеседника на кровать и навис сверху. Разглядывая его в течении нескольких моментов, любуясь дьявольски привлекательными чертами, которые в полутьме казались еще более соблазнительным, заведомо мучая таким образом, оттягивая драгоценные минуты, которые для нетерпеливого Гречкина были сопоставимы с вечностью. — Ну давай же, — выдыхает тот, прикусывая нижнюю губу, — Я так соскучился. Но взгляд Игоря говорит об обратном: «Не получишь желаемое так быстро». Неспешно расстегивая каждую пуговицу на дорогой рубашке, опаляя горячим дыханием шею, Гром уже получал удовольствие от вида того, как его партнер начинает изнывать от нетерпения. Наблюдая за Кириллом, в голову майора неоднократно закрадывались мысли о схожести его возлюбленного с демоном. Было в образе его что-то зачаровывающее, нечеловеческое. Однако до грациозности и видимого могущества верховных ему явно не доставало, и будь он действительно демоном, то скорее чертёнком эдаким, но отнюдь не высокоранговым. По глазам крайне легко распознавалась его сущность – когда атмосфера приобретала иной, более интимный оттенок, в зрачках поблескивали искорки. Однако верховные демоны терпеливые, гордые. Сами никогда не опустятся до низменных просьб, в то время как тут само естество кричит: «Трахни». Повинуясь своему грешнóму желанию, Гречкин нет-нет да порывается стащить с Игоря злосчастную, абсолютно лишнюю майку, но тот в конце концов избавляется от нее сам. Всё та же несдержанность и ненасытность, что была в первые разы, никуда не испарилась и сейчас: парень уже начинал прогибать спину и подаваться навстречу, неустанно желая ощутить плоть Грома внутри себя. Но тот не покупался на его уловки, выдерживая до соответствующей кондиции. По своей натуре Игорь садистом не был, но вот что касалось секса… Замечая все движения Кирилла, напоминавшие своей манерой поведение инкубов, демонов похоти, майору хотелось еще больше его помучить. Проведя пальцами по пульсирующей вене на шее партнера, Гром с жадностью впился в его губы, после чего запустил свой язык к нему в рот, желая довести до пьянящего сумасбродства. Игорь целовался так, что Гречкину хотелось забыться, весь мир позади оставить. Ничего уже не было важно, и ничего так адски не напрягало, как собственное возбуждение, от которого нестерпимо давило в паху. Просыпалось желание поскорее избавиться от джинсов, имевших, хоть и свободный фасон, но становящихся крайне неудобными во время любовных утех. Грому было попроще в этом плане: белье, в котором он по обыкновению ходил дома, так сильно не сковывало. Руки парня, оглаживающие плечи майора, резко скользнули вниз, к резинке трусов, что заставило Игоря в момент отвлечься и разорвать поцелуй(по правде сказать, его собственное терпение было уже на пределе, а ощущение того, как кровь приливала к эрегированному члену, это только подкрепляло). Он опустил взгляд вниз и решил наконец освободить партнера от тяготящего бремени, иначе говоря, от джинсов Louis Vuitton, сквозь которые был пиздец как заметен его стояк. От осознания того, как близко желаемое, на лице Гречкина проступает довольная улыбка, а в глазах читается еще больше похоти. Фокусируясь на том, как Кирилл уже не просит, а требует того, чтобы ему наконец вставили, понимая, что нужное состояние достигнуто, Игорь достает смазку из тумбочки неподалеку. Он неспешно вошел в него двумя пальцами, причем довольно свободно, а Гречкин, в свою очередь, отреагировал типичным: «Давай третий». Действительно, к чему было мелочиться, знаем же всё, проходили. Тело парня не протестовало, наоборот, жаждало: Гром чувствовал, как тот насаживается, сжимается уже на трех пальцах, начиная тихо постанывать. Не позволяя партнеру так сильно привыкнуть к ощущениям, понимая, что растянул его достаточно, Игорь меняет пальцы на собственный член и делает несколько первых толчков. Кирилл хрипло выдыхает, получив долгожданную дозу насыщения. Дико хотелось, чтобы так и продолжилось: раствориться в моменте, получая удовольствие, чувствуя энергетику любимого человека, ощущая его в такой близости с собой. Майор склоняется к нему за поцелуем, а Гречкин сам тянется навстречу к нему, к его прикосновениям, подобно тому, как обезумевший от жажды путник тянется к обманчивому, но такому желанному миражу. Гром продолжает двигаться в изначальном нерасторопном ритме, в то время как Гречкин выгибается под ним, жаждая скорости. Игорь оттягивает момент за моментом, преследуя желание довести Кирилла до того состояния, при котором грохот собственной крови начнет отдаваться в висках. Его тактика работает: выдержав еще пару минут в прежнем темпе, майор начинает ускоряться, а расширенные зрачки и усилившиеся стоны партнера говорят о достижении необходимого эффекта. Чувствуя разливающуюся по телу приятную боль, которая связывала воедино все ощущения, Гречкин едва сдерживается, чтобы не кончить так рано. Игорь входит до основания, достигая пика скорости, отчего у парня напрочь сносит крышу. От натиска чувств возникает желание выкрикнуть нечто бранное, что и происходит по истечении нескольких секунд. Из уст Кирилла вырывается судорожное: «Охуеть», что звучит как услада для ушей майора в данном контексте. Спустя примерно минуту Гречкин кончает, а после еще пары толчков то же делает и Гром, излившись в него.

***

      Этой ночью они наконец засыпают вместе, обнявшись так же крепко, будто не было никаких четырех дней разлуки. Голова спящего Кирилла покоится на груди Игоря, который, сквозь полуприкрытые веки глядя на то, как оттенки лунного света играют на коже возлюбленного, обнаруживает себя на одной весьма интересной мысли. Он был готов поклясться, что еще тогда, находясь в участке, заметил в глазах Гречкина яркий свет, а отнюдь не чертей танцующих. Теперь Гром знал точно, что никому не позволит забрать тот внутренний огонёк, мерцание которого он обнаружил во время их разговора.