Кризис отношенек

      Проснулся утром с тянущей болью в спине. Потянулся. Поднялся. Рухнул обратно.       Какой смысл вставать, если никому не нужен?       Слишком драматично, да?       Сергей Разумовский определённо не был в депрессии. Ну, что-то тёмное и в кои-то веки не пернатое точно сидело где-то под глоткой, душило и напевало свои мрачные баллады, но это не депрессия. Какая депрессия вообще? Он в тюрьмах сидел, людей убивал, кукухой посвистывал чуть ли не чаще, чем соловьи за окном. Нет никакой депрессии! Он просто впервые за долгое время нашёл возможность и время пострадать. Не думать о новых заданиях для Леры и потенциальных врагах светлого будущего Питера, а думать о себе и своих травмах.       Травмы, Боже.       Древний Сибирский божок в жопе — вот это травма. А то, что он страдал от чувства вины и одиночества — не травма.       На тумбочке возле кровати противно тикали наручные часы. Разумовский ловил ещё по-детски веснушчатыми щеками редкое утреннее солнце, сопел в подушки и меланхолично следил за секундной стрелкой.       С двойки перескакивает на четверку, на восьмерке топчется три секунды, на десятке — пять.       Перекатился. Сел и опять поморщился.       Пора уже спуститься.       Говоря откровенно, у него случались до этого творческие кризисы. Иногда мысль нужная просто не шла, слово не появлялось, сил не было. Всё сыпалось из рук, а собрать назад не получалось. Голову забивали мысли нехорошие. Мол, бездарность, ни на что не способен. Но любой кризис рано или поздно заканчивался. Решение просто появлялось на горизонте, муза вдаривала в жбан и запала хватало на пару недель усиленной работы с обилием кофе и энергетиков.       Напяливая на ломящее от усталости тело мятую футболку, Серёжа заметил, что сейчас вот вообще не кризис. И уж тем более далеко не творческий. Вышел в коридор и старался не смотреть в сторону кухни, откуда доносился монотонный стук сковородок и тарелок. Это было тяжелее, чем раньше. Здесь не дела шли плохо, а сама жизнь, как бы драматично это не звучало.       В конце концов, нет творчества — нет творческого кризиса. Правильно?       — Опаздываю в институт, — прокричала Лера, и, не дожидаясь ответа, выскочила за дверь. Даже не пожелала доброго утра. А гренку со сковородки ухватить успела, ага. Вот так и помогай зуммерам.       — Какое неуважение к старшему поколению.       — Не бурчи, — перед Серёжей приземлилась тарелка с ароматно пахнущими гренками и кружка кофе. Разумовский брезгливо отодвинул напиток. От него в последнее время вштыривало особенно сильно. И так бессонница мучала, лишние часы наедине со своими мыслями нужны не были.       — Я не бурчу, — Олег прошёл прямо за спиной, обдавая лёгким ветерком, и Серёжа по старой привычке вжал голову в плечи, но его никто не тронул. Никто не прикоснулся к его голове, не потрепал по волосам, отчего он всегда бесился. Бесился, да. Но сейчас отсутствие контакта ощущалось как пощечина, — Просто могла бы и спросить что-нибудь. Как мои дела, например. Или что мне снилось. Почему никто не интересуется, как у меня дела?       Видимо, в его голосе скользнула эта обида и горечь, потому что Разумовский скорее чувствовал, чем видел, как Волков сверлил взглядом его ровную спину. А вот в отражении кружки уже и видел.       Ну а чего ты хотел, Серёжа? — читалось в этом взгляде. Ты думал, так легко забыть всю боль, что ты мне причинил? Думал, что я забыл, как ты в стенах холодного венецианского замка сначала в любви признавался и строил планы на дальнейшую совместную жизнь, а потом пять пуль в меня спустил? Нет, не забыл. Никогда не забуду.       — Ты себя вспомни в её возрасте, — подошёл наконец, всё также почти просверливая в спине дыру хищными глазами, встал позади, и Серёжа всеми силами старался не реагировать. Не поворачиваться, не поддаваться назад. Олег не примет этого жеста. Олег не обнимет в ответ, не прижмётся к уху горячими губами. Не этот Олег и не с этим Серёжей.       — А что я? Я разве был хамлом?       Волков хмыкнул только. Встал вплотную, руку протянул, и Серёжа почти дёрнулся к ней навстречу, но вовремя себя остановил. Не то. Не для тебя.       Олег взял со стола кружку с кофе и тут же отстранился. Холод опалил спину, но Разумовский даже не поморщился, наконец пережёвывая кусочек гренки, откушенный ещё пару минут назад.       Ничего нового. Ты правда на что-то надеялся? Дурак.       Это так сильно раздражало, что Серёжа развернулся на стуле, успевая ухватить вид одевающегося Олега. Недовольно смотрел-смотрел-смотрел. Любовался. И ненавидел себя за то, что так откровенно любовался знакомым до каждого шрама телом. Так открыто выражал свою нужду.       Олег выгнул бровь, подхватил сумку с пола и поправил ворот куртки. Тоже смотрел-смотрел-смотрел. Любовался? Нет. Попрекал.       — Вы разные поколения, нельзя сравнивать. Ты был странным и диким. Не хамлом. Просто необычным.       Серёжа бы сказал «но ты меня за это и любишь», а Олег бы ответил «конечно» и чмокнул бы в лоб.       Но Серёжа только кивнул. Олег кивнул в ответ, вышел на улицу и пропал до конца дня. С друзьями он был, с коллегами или.. другими друзьями, — Серёжа не знал. Да и не имело это значения.       Теперь всегда будет так. Днём Олег будет пропадать на улицах, тренировать Леру или, в особо хорошие дни, ошиваться дома, убирая творческий беспорядок за Разумовским, а вечером заваливаться в комнату беззвучно и так же беззвучно засыпать на другой стороне кровати. Они всё так же будут смотреть фильмы по вечерам, ходить в кафе на памятные даты, подкалывать друг друга. Заботиться друг о друге. Но не будет больше той щенячьей, наивной нежности между ними, не будет абсолютного доверия и всепоглощающего прощения.       Больше всего почему-то убивал тот факт, что они никогда больше не скажут друг другу слов любви.       Было ли вообще в этом хоть что-то от нормальных отношений?       Серёжа помыл за собой посуду и устало привалился к тумбе. Если он прямо сейчас отодвинет верхний ящик, то ничего, кроме пластиковых вилок и ложек, не найдёт. Прошло уже несколько лет, но запрет на ножи никуда не делся. Разумовский с трудом мог вспомнить, когда в последний раз держал в руках даже обычные ножницы.       И нет, он не жаловался. В конце концов, он это заслужил.       Пытаясь разобраться в причинах своей меланхолии, Разумовский пришёл к мысли, что разленился. Пока были дела, были проблемы, а день был наполнен необходимостью постоянно двигаться и что-то делать, никаких депрессивных мыслей не возникало. Да даже когда Олега выкрали, близость Тряпки не ощущалась так остро, как сейчас. И ведь умом Серёжа понимал, что поводов для каких-либо претензий к своему положению у него не было, но сердце всё равно требовало ласки и любви, которую никто не мог дать.       День протёк вязкой патокой, и Разумовский и сам не понял, как и когда оказался в тренировочном зале. Пришёл ли он сам или его привёз Олег.       Олег?       Тот уже вовсю отрабатывал новые приёмы с Макаровой. Они о чём-то весело переговаривались, и это почему-то вызывало ещё больше раздражения. Как лучшие подружки. Будто бы они тут не нового питерского ассасина тренировали, а решили просто встретиться потрындеть за нас, за вас и за Кавказ.       Мог ли Серёжа вообще когда-то предположить, что будет скучать по Птице? И галюням. Стакан виски к месту оказался в руке, и мужчина не отказал себе в удовольствии залить горечь обиды. Птица по крайней мере не давал чувствовать себя одиноко. Всегда рядом был, вроде как даже заботился. А когда его не стало…       Допивая третий стакан виски и с некоторой завистью смотря на Леру, придавленную Олегом к мату, Разумовский в который раз убеждался, что жизнь несправедлива. Если бы была хоть какая-то справедливость, он бы не выжил после той божественной заварушки. Или Гром прикончил бы его ещё в Италии. Или…       — Пойду прогуляюсь, — хмуро сообщил Разумовский, поднимаясь с места и бодрым шагом двигаясь на выход. Конечно, за ним никто не пошёл. А какой смысл? Серёжа в этом состоянии не был способен на какие-либо безумства, а говорить с ним о бессоннице и душевном равновесии никто не собирался. Взрослый мальчик уже, самостоятельный и независимый: незачем за ним сопли подтирать.       Так вот гений и оказался в узком проёме между зданиями, за мусорным баком. Сидел на корточках и курил. Курил и думал о том, как снова завалится на постель вечером, облизывая взглядом недоступную спину Волкова. А когда тот заснёт, свалит в ванну и будет долго и дразняще самоудовлетворяться, представляя себя под Олегом. Причём не обязательно было воображать горячий и кинковый секс. В последнее время хватало даже обнимашек.       Вот до чего доводит недостаток любви и внимания.       Одуреть можно.       Мужчина уже собирался потушить бычок и вернуться назад, в тренировочный зал, как услышал подозрительный писк где-то на периферии. Он поднялся с кортанов, оглядываясь по сторонам. В этом переулке было не так много потенциальных источников звука, так что Серёжа быстро сориентировался. Пищал пакет. Точнее маленький, едва ли недельный бурый котёнок в нём.       — Занятное чудовище, — зажимая остатки сигареты между губами, окончательно развязал пакет Разумовский, — И что с тобой делать, м?       Животное, почувствовав тепло, слепо ткнулось в его руку холодной мордочкой, зафырчало, обдавая обветренную кожу ладоней частым дыханием.       Серёжа поплыл.       Он выплюнул бычок куда-то в тот же контейнер, быстро стянул с себя Волковскую толстовку и соорудил из неё что-то вроде тёплого гнезда. Котёнка подхватил бережно, двумя пальцами, боясь навредить хрупкой конституции тельца, а затем завернул его в ткань и неожиданно для самого себя улыбнулся.       — Серёж? — с кряхтением поднимаясь с мата, подала голос Валерия, когда тот вошёл в зал, — Что это?       — Кот, — глухо буркнул тот, — Или кошка. Я ещё не понял.       Его зачарованный взгляд был полностью прикован к еле шевелящемуся свёртку. Лера пыталась понять хоть что-то, кидала многозначительные взгляды на уже порядком поколоченного и уставшего Олега, но тот только бубнел что-то про флэшбеки.       Вот так и появился в их жизни Волк.