Четыреста километров

Ромка сидит и смотрит. Молча и задумчиво. Так, как делает постоянно. Так, как думается Антону, делает только он один. Даже тишина рядом с ним сразу наполняется какой-то чарующей глубиной и смыслом. Либо Антону кажется. Скорее всего. В жизни ему вообще много чего казалось: монстры в лесу, когда он забывал принять таблетки, тени в окне, преследующие по пятам, чёрные гаражи. И вот теперь ему тоже кажется. Кажется, что Рома слишком сильно отрешенный, холодный и погруженный в себя в последнее время. И не то, что раньше Пятифан был каким-то мягким или больно разговорчивым. Нет, таким его уж точно язык не повернётся назвать. Но за прошедшие годы Антону, единственному из всех, все-таки удавалось временами, редкими, но все же, увидеть, что же скрывалось за всегда непроницаемым выражением лица его друга. И то, что он там видел, не могло не ужасать похлеще самых страшных ночных кошмаров: порой чистая и раскаленная ярость, порой спирающее дыхание отчаяние. Обращаясь мастерски с ножом, Ромка и сам всегда ходил по краю лезвия, готовый в любой момент сорваться и пересечь черту. Вопрос только какую. Антон не знал, а если не знал Петров, то, значит, ни одна живая душа этого тоже не знала. Рома слишком часто говорил особенно важные вещи, выбирая самые отвратительные и неприглядные формулировки. Будто боялся показать, что тоже чувствует что-то. Будто боялся показаться слабым. Прогнуться под той ношей, которую сам на себя взвалил. И Антону дни и ночи требовались, чтобы понять порой, что скрывалось за самыми дурацкими фразочками, на которые ни Бяша, ни кто-либо другой не обратил бы внимания. Но не Антон. Он был чутким и чувствительным и хотел бы искренне помочь, но Ромка умел заставить других замолчать одним лишь леденящим душу взглядом. Поэтому Петров не лез, он принимал. Принимал пагубные привычки, принимал разгульный образ жизни, девушек, сменяющих одна другую, принимал чужие мелкие кражи и хулиганство, через пару лет после начала общения даже перестав читать нотации. Это, конечно, было самое сложное, но Антон справился. Он был другим, и эти их различия прекрасно дополняли друг друга. Ведь что плохого в том, что кто-то один в дуэте может махать кулаками, а другой — думать головой? Вот и Антон ничего зазорного в этом не видел. А что он, собственно говоря, вообще видел? Сейчас он видит перед собой сидящего на зелёной траве, покрытой утренней росой, Ромку, который курит уже третью подряд сигарету и все ещё не произносит ни слова, выбирая наполнять воздух едким дымом вместо обычных и менее вредных слов. Хотя, когда как. Антон не в силах сдержать кашель отнимает сигарету из чужих рук и небрежно тушит прямо об ромкин портсигар, который тот либо где-то своровал, либо что-то ворованное на него выменял: — Харэ, — фыркает он и морщится, — достал дымить. Ромка даже привычно не возмущается и не кидает угрозы направо и налево. Просто тихо хмыкает и кивает собственным мыслям, снова поворачиваясь к рассветному солнцу и щурясь. «Думает,» — приходит к выводу Антон и нетерпеливо ерзает, ощущая, как от прохладных капель на траве мокнут шорты. Когда Ромка сегодня вообще припёрся к нему в четыре утра с предложением сходить в лес, Петрову сперва показалось, что тот точно взбрендил. Антон ждал либо какой-то ошеломительной новости, либо какой-то очередной несусветной небылицы. Но Рома просто сидит и молчит, будто бы продолжая испытывать чужое терпение. Пятифан достаёт нож-бабочку с гравировкой (подарок от Бяши на совершеннолетие), недолго вертит в руках, усмехаясь, и метко отправляет его прямо в середину ствола ближайшего дерева. Иногда Антону думалось, что нож — это уже продолжение Ромкиной руки. Настолько органично эти двое смотрелись в тандеме. Ромка теряет интерес к собственному оружию уже через пару секунд, зрительно в последний раз проследив его траекторию и полностью удовлетворившись собой. Он переводит взгляд на собственные руки: мозолистые и сухие, в ссадинах и царапинах, — и внимательно изучает их так, словно никогда в жизни до этого и не видел. И Антон искренне не понимает такой растянутой по времени заминки. Неужто что-то и вправду случилось? — Тоха, — хрипло выдаёт Ромка после долгого молчания. Свое собственное имя Петрову кажется чужим и незнакомым. А это точно его позвали? И растягиваемое как пожеванная жвачка время начинает невероятно раздражать Антона, что он уже готов заговорить о чем угодно первым, лишь бы нарушить тишину, разбавляемую до этого момента только стрекотанием кузнечиков. Но Ромка продолжает свою, видимо, незаконченную мысль: — Так значит, все-таки уезжаешь? — как-то судорожно выдыхает он. И Антон искренне не понимает причин такого поведения. Триста раз уже обговорили, триста раз уже взвесили все плюсы и минусы. Вместе с самим Ромкой, между прочим. А теперь что здесь удивительного-то? — Ты же и так знаешь, — Петров нервно подергивает плечами и тоже шумно и тяжело вздыхает. Можно было сколько угодно делать вид, что это решение правильное и самое лучшее, но объяснить себе это на самом деле было намного сложнее. — С матерью после их с отцом развода стало невозможно. Ну ты и сам знаешь, — он сглатывает и, нащупав пальцами маленький камешек, тут же отшвыривает его в сторону, наблюдая за его движением, — я и Олю буду подначивать, чтобы уезжала. Нечего в этой дыре делать. И это твои слова, между прочим, — назидательно подмечает Антон, на что Ромка лишь тихо кивает. И правда. — Отец неплохо в городе устроился. Квартиру купил и зовёт меня уже давно. И университет я уже выбрал, — мямлит Петров, словно оправдывается. — Да что я тебе рассказываю?! — возмущается он тут же, тушуясь. — Ты и сам все знаешь. Первым среди всех орал, что мои работы надо на выставках показывать, — и Ромка снова кивает. Точно. Так все и было. Он когда работы Тохи увидел, сразу же выпал в астрал. Ну талант же пропадает в какой-то задрипанной деревне. Это не дело. И как-то так прочно эта идея о поступлении по художке Антону в голову засела, что он и не замечал сначала, сколько сил и времени стал в это дело вкладывать сразу после слов Ромки. И теперь вот мечты могли осуществиться уже через какой-то месяц: как только результаты поступления придут. Только чьи мечты? Антона? Ему так не казалось. — Сколько там километров до твоего города? — произносит Ромка тихо. И это он тоже прекрасно знает. Только надеется наивно, что расстояние сократится само по себе. — Четыреста, — выдыхает Антон шумно и отводит взгляд. И что это за экзекуция такая? Что за издевательство настоящее? Да ему и так плохо! Ему каждый день плохо! Он выть готов, когда на календарь смотрит и отсчитывает дни до предстоящего отъезда. Они же вместе только вон недавно в девятый перешли. Потом Антон с трудом Ромку до одиннадцатого дотянул. А тут раз и выпуск, и поступление, и конец всем глупым, наивным, розовым детским мечтам, что в тебя взаимно влюбится самый грозный мальчик в школе. Не влюбится — проверено. — Четыреста, — едва слышно повторяет Ромка и качает головой. — Хорошо, что ты уезжаешь, — проговаривает тот будто через силу и впервые с начала разговора поднимает взгляд на Антона. Небесно-голубые глаза смотрят испытующе, строго и не двигаются вовсе. Если бы Тоха себя только видел в зеркало, то сразу бы узнал в отражении свою мать. А он так не хотел быть на неё похож, эх. — Нечего тебе тут ловить, реально, — продолжает Ромка привычно, вымученно ухмыляясь. — Твои работы, это, они ж вообще, — он запинается, подбирая слова, — ахиренные! Да и батя у тебя классный. Давал сигареты у него стрелять раньше. И Ольке тут тоже делать нехер. Она вон как математику решает. Ещё тебе фору даст, станет какой-нить учёной. Или может вообще для тебя вакцину изобретет, — Ромка криво улыбается и снова сталкивается с холодными голубыми глазами. Последнее явно не в те ворота ляпнул, да? Антон сжимает челюсти. И что это за пламенные речи? Времени на отгадывание ребусов у Петрова нет катастрофически. У них-то двоих времени осталось разве что на месяц. А Пятифан выбирает так халатно с этими дорогими часами и минутами обращаться? А не пойти ли бы ему… — Слушай, Ром, ты головой ударился что ли? — цедит Антон раздражённо. — Пять утра, мать твою. Ты меня в какую-то глушь притащил на кой черт?! Поговорить о том, о чем ты меня вот уже на протяжении двух месяцев спрашиваешь?! Да ты уже должен был такими темпами мой будущий адрес наизусть выучить! Раз я тебе его каждый день повторяю, как попугай. — А я и выучил, — пожимает плечами Ромка. И этот вроде простой и беззлобный жест просто срывает Антону крышу. Да он на грани признания ему стоит! Каждый чёртов день! Каждый чёртов раз, когда этот придурок только рот свой открывает, чтобы заговорить об отъезде! Да он себя в ежовых рукавицах ради Ромки держит, чтобы коту под хвост все те годы, проведённые рядом, не послать! Да он ради него и уезжает, лишь бы не смотреть на него больше и поцеловать не соблазняться! — Ладно, в задницу тебя, Ром, — Антон раздражённо машет рукой и поднимается на ноги, быстро отряхиваясь. — Если мать увидит, что я без спроса сбежал опять, она так мне вставит. Лучше я вернусь, — он уже разворачивается, чтобы уйти, как Ромка ловит его за запястье. — Стой! — восклицает он, резко вскакивая. Глаза его, с залегшими под ними тенями, вечно уставшие и отстраненные, вспыхивают тревогой и волнением. — Ничего, если я к тебе ездить буду? — взгляд метается по лицу Тохи в поисках хоть какого-то ориентира. Хоть какой-то тени сомнения, тени чувства. Он все ещё цепко держится за чужое запястье. Антон ошалело оглядывает их руки. Сердце в его груди готовится выпрыгнуть, как и слова, так далеко запрятанные. Но это все выдумки его больной головы, верно? Выдумки его влюблённости, юности и несерьёзности. Ромка просто что-то опять украл и его опять хотят посадить, вот он и места себе не находит. Всё просто. — Ты ж спрашивал уже, Ром, — с нервной улыбкой на лице кивает Антон и сглатывает. — Да и я приезжать буду. У меня тут вон мать. Оля. Куда ж я без них. Ромка неопределённо кивает и с неохотой выпускает чужое запястье из хватки. Как бы ещё Тоху задержать? Что ему такого сказать? Что он по нему с ума сходит все последние годы? Что он каждый вечер на него дрочит? Что у него колени дрожат, когда он рядом с собой Тоху представляет? Что он как-то отсасывающую ему Полину Тошей по пьяни назвал? А может все и сразу? Или… Лучше сказать, что у него глаза красивые? Такие, что обо всем забыть можно, если хоть раз в них заглянуть. Или что у него губы такие притягательные, что их целовать все время хочется? Или что у него кожа такая бледная, словно из мрамора выделанная, что на ней даже и след оставлять грешно? Или что у него руки просто чертовски красивые, когда он в них этот свой карандаш бесяче шуршащий держит? Или что у него очки дурацкие… — У тебя очки дурацкие, — произносит Ромка невпопад, и звучит это уж совсем глупо. Но ничего другого не слетает с языка, прежде чем Антон напрочь раздосадованный начинает шипеть: — И не надоело же говорить тебе это каждый день. А действительно. И не надоело же. Потому что каждый раз, как Ромка только подумает о какой-то романтической херне, произносит он далеко не что-то возвышенное или хотя бы мало-мальски намекающее на романтику. Произносит он либо откровенную гадость, либо откровенный бред. И тут уж Тоха сам решает, к какой категории какое высказывание относить. — Придурок ты, Ромка, — выдыхает Антон беззлобно, а просто устало. — Но все равно не хочу уезжать, — он буквально пару секунд топчется на месте, ожидая, сам не зная чего, и произносит. — Давай, до скорого, — он быстро машет рукой и теперь уж точно разворачивается, чтобы уйти и переждать это помутнение рассудка Пятифана где-то в более безопасном для своих чувств месте. — Стой! — восклицает тот снова. И вцепляется в запястье Тохи так, что уже не отодрать. — Тош, — нехарактерно для себя мягко и умоляюще протягивает Ромка, — я, кажется… — он хмурится, морщится и пыхтит так, будто решает самую сложную задачу по физике у доски. Но нет тут никакой физики и никакой доски, зато есть Тоша, которому очень надо признаться прямо сейчас. А иначе когда? Вот просто взять и рассказать все честно и открыто, как есть. Но страшно же до чёртиков, ведь Пятифан и не дорожил так никем и никогда, чтобы какими-то глупыми, типично бабскими признаниями такую дружбу портить. — Люблю тебя, — выдыхает Антон обречённо и зажмуривается, ожидая то ли удара, то ли оскорбления, как минимум. Ромка стоит ошарашенный, отступает на шаг назад и кивает: — Да, ты угадал, — и тоже ждёт. — Нет, — качает головой Тоша, носком кроссовка ковыряя влажную землю, — я хотел сказать, что я… — и тут же умолкает, удивлённо поднимая глаза. — Ты что? — А ты что? — подозрительно щурится Ромка и чувствует: вот она, его личная грань. И ему кажется, что он сейчас её обязательно переступит. Они тянутся друг к другу за поцелуем почти синхронно. И если сначала это похоже на что-то изучающее и робкое, то несколько мгновений спустя каждый из них уже борется за главенство и доминирующую позицию. И каково удивление Антона, когда первым сдаётся Ромка, зарываясь парню в волосы и позволяя практически вылизать себе рот. Пятифан отстраняет себя почти силой и сбивчиво шепчет: — Мне когда Бяша ляпнул, что ты по мне течешь, я чуть его не прибил. Думал, пиздит, засранец мелкий. А он, оказывается, все знал. Антон посмеивается в кулак и с внутренним восторгом рассматривает лицо Ромки: смущённое, взволнованное, но такое же, как и у него самого, чертовски довольное: — Это все самогонка, которой он меня напоил, когда я Катьку бросил. Я тогда в полное дерьмо был, вот и проболтался. Думал, что с ней получится что-то, но на тебя она мало похожа была. — О-о-о, — протягивает Ромка, оскалившись, — я тогда хотел её на клочки порвать, когда узнал, что она тебя кинула. На тебя две недели ещё было больно смотреть, ходил еле живой. И что ж ты убивался тогда, если сам её бросил? — Расстроился, что кроме тебя ни на кого не встаёт больше, — огрызнулся Антон, тут же прикрывая глаза рукой. Ну, это хотя бы правда была. — А так просто разрешил ей сказать, что это она меня бросила. Ну, типа… Чтобы её репутацию в школе не портить. — Рыцарь хуев, — бросает Ромка небрежно и снова тянется за поцелуем. Ну и что с этим Тошей поделать? Как его кому-то можно отдать, если ему самому и не нужен никто? Никак. Значит Ромка себе его заберёт. Раз и навсегда.