Четыреста километров

В первый раз Ромке больно, потому что чёртовы пальцы Тоши худые и тонкие, в отличие от его члена. Достоинством природа его не обделила. Поэтому даже долгое и ужасно сводящее с ума растягивание пальцами не уберегает Ромку от прихрамываний следующие несколько дней. Рука Антона на чужом члене двигается пиздец как грациозно и уж слишком уверенно. А когда Тоша, зубами разрывая упаковку презерватива, продолжает мастурбировать Ромке, ни на секунду не отвлекаясь, у Пятифана аж скулы сводит от ревности и возбуждения. — Я уже начинаю сомневаться, что ты девственник, — скалится он, короткими ногтями впиваясь в чужие плечи. Антон лишь тихо посмеивается и приставляет головку ко входу, мягко вынимая пальцы, и ухмыляется, когда Ромка не сдерживается от разачарованного выдоха. Он внутри ахерительно тесный и узкий. Такой, что у Антона глаза подкатываются от удовольствия, когда он входит до конца и чувствует, как Ромка плотно его обжимает, как дрожит. Пятифан глубоко и шумно дышит, привыкая и радуясь, что Антон все ещё двигается рукой на его члене, отвлекая от неприятных ощущений. Ромка отдаётся очень красиво. Не так, конечно, как девушки в порно, которое на отцовских безымянный кассетах смотрел Антон, но все равно красиво, по-своему. Без громких криков, но с тихими хриплыми вздохами и ругательствами, то и дело слетающими с искусанных, зацелованных губ. Без тасканий за волосы, но Антон к этому и не стремился никогда. Потому что с Ромкой было хорошо так, как было. И ничего другого не хотелось вообще. Руки Ромки грубые, хваткие и чисто мужские, но Антон быстро привыкает и к этому. Поцелуи такие, что, кажется, Ромка собирается либо его спалить до тла, либо самовоспламениться. Кожа Ромки сухая и совсем не тянет на шелковистую, но Антон обожает целовать её от этого не меньше. Пятифан с огромным садистическим удовольствием искусывает плечо Антона перед оргазмом, вжимая зубы в кожу настолько сильно, что синяки образуются практически мгновенно. И Антон лишь тихо стонет от боли, разделяя этот момент вместе с блаженством. А после они вместе лежат, смеются, лениво целуются и любят друг друга. И больше ничего на свете не нужно. — Я тут подумал, — произносит Ромка, отдышавшись, и привстает, опираясь на локоть. — Четыреста километров это ведь и не так много. Всего лишь каких-то пять часов на машине. И Антон послушно кивает. Для него и тысяча — немного, если только Ромка его где-то дожидается. — Ты это, — мнется Пятифан, мягко убирая взмокшие от пота пряди с лица Тоши, и заботливо большим пальцем оглаживает острые скулы, — не бросай мамку здесь одну. Ты же знаешь, как ей херово и… — Ром, — Антон не дает тому договорить, тоже приподнимается на локтях и смотрит испытующе исподлобья, — я никого бросать не собираюсь. Но и нянчиться с ней тоже не буду. Она вон взрослая давно уже. Сама должна свою жизнь наладить. — А как же… — снова начинает Ромка, но Тоша тут же нетерпеливо перебивает его. — И ты бы мог не нянчиться и не одалживать своему отцу деньги на водку с очередной получки, — возмущается Антон так, как позволено лишь ему одному. Ни с кем другим Ромка бы и не заговорил об этом, а если б даже кто-то что-то и вякнул, он бы этим псам тут же рот заткнул. А с Тошей вон сидит покорно слушает. — У тебя вся жизнь впереди, а ты собираешься тут прозябать до скончания лет. — Тоша… — Ты вон с руками парень, с головой, если тебе ее на место, конечно, поставить. Что ты здесь делать будешь? Катька вон уезжает, Полина тоже в свою консерваторию уже умотала. Да даже Бяшу мать обязательно куда-то пихнет. Ну и останешься ты один, и что? — Антон напирает, и впервые в жизни видит, как Ромка буквально по кусочкам рассыпается. И где же те стеклянные понятия и устои, на которых стоял весь его мир? Да рухнули они давно. Стоило только Тоше с оглушительным треском в его жизнь ворваться. — Значит останусь один. Как будто мне Катька или Полина нужны когда-то были. Как будто мне вообще кто-то кроме тебя нужен был, — Ромка горько усмехается и поднимает глаза на Антона. Они с пару секунд просто молча смотрят друг на друга, запоминая чужие черты, запечатляя в памяти момент. А затем Ромка также разбито заканчивает. — Это мой выбор, Тош. И другого у меня нет, да и не было никогда. Антон вроде бы и не должен обижаться на это. Но так обидно. Не за себя. За Ромку. Этого гопника наивного, погрязшего в каше семейных проблем, винящего себя даже за то, в чем виноват он и быть не мог, помогающего тем, кто ему никогда особо-то и помочь не стремился. — Знаешь, Ром, — поджав губы, говорит Антон, хватая свою футболку и одним движением натягивая ее. — Мы с тобой дрались довольно редко, но дрались все-таки. И вот сейчас, если после моих слов захочешь убить меня, то, пожалуйста, я тебе даже мешать не стану. Но все равно скажу. Повисает неловкая пауза, заполняемая только шуршанием вещей и прерывистым дыханием, и потом, словно гром среди ясного неба, звучат слова Антона: — Чтобы водку пить, война не нужна. Зато, чтобы ее не пить, нужна совесть. Ты не должен расплачиваться своей жизнью за чужие ошибки. Голова Ромки повисает обессиленно, и он не в силах ни ударить Антона, ни съязвить хоть как-то, чтобы давящую на уши тишину заполнить. Лишь стоит и смотрит себе под ноги, размышляя. И с каких это пор он к чьему-то мнению вообще так сильно прислушиваться стал? — Прости, — тушуется Антон испуганно. Все-таки потерять Ромку страшно. А кто его знает, что ему еще в голову взбредет? Если не налетел еще на Петрова с кулаками, то, может, вообще сразу расстаться задумал. А к этому Антон уж точно не стремился. Только сказать хотел то, что так давно его тревожило. — Я тебя люблю, Ром, — выдает Антон затравленно, разряжая нарастающее напряжение. — Не могу смотреть, как ты один за всех страдаешь, упахиваешься, а сам за это ничего даже не получаешь. Ромка засовывает руки в карманы спортивных штанов и раскачивается на пятках: — Ты говорил, твой отец бы мог мне в городе работу подыскать? — с усмешкой спрашивает Пятифан, не поднимая глаз. В обмен на одного зайчика выменял и все свои понятия дурацкие, и все свои незыблемые устои, а теперь и семью родную. А что, если Тоша прав просто? Как можно вытащить кого-то из ямы, кому в ней вполне себе комфортно и уютно? Правильно, никак. Ну и что тогда Пятифану здесь ловить? Прогрессирующий алкоголизм по примеру отца? — Ромка! — чуть не подпрыгивает от радости Антон и тесно сжимает парня в объятиях. — Отец даже сказал, что ты можешь у него жить остаться! — Ну, это уж точно ближе четырехсот километров, — тихо посмеивается Рома и укладывает голову на чужое прохладное, острое и жутко неудобное плечо. Прелестное плечо. — Говнюк чертов, — бурчит он просто для вида, потираясь носом о шею Тоши. — Спасибо, — выдыхает Рома едва слышно. И неважно, сколько между ними будет на самом деле десятков, сотен или тысяч километров, но если Ромка и дальше продолжит держать Антона за руку, то Антон поможет развеять тому все свои сомнения. Так, как когда-то Ромка за руку вытащил Антона из пучины ночных кошмаров, показав другую жизнь. И это обязательно случится, уверен Антон. Потому что они любят друг друга, а больше ничего и не нужно.