Как я встретил вашу ж мать!

      «Посмотри на меня».       Гермиона сидит на первой парте в самом углу помещения, приходится отклоняться назад, чтобы увидеть, что преподаватель по маггловедению пишет на доске. Все вокруг уверены в том, что она, будучи прилежной ученицей, записывает каждое словечко, зарисовывает все диаграммы и таблицы. Но вместо этого она лишь обегает взглядом аудиторию, стараясь каждый раз делать так, чтобы ее глаза не задерживались на блондинистой голове Малфоя дольше пары секунд. Ей бы хотелось хоть раз украсть его взгляд, чтобы удостовериться в том, что происходящее с ней отражается и на нем тоже.       Со времени их с Блейзом громкой попойки прошла неделя. Мучительные семь дней, когда Драко Малфой перестал быть похожим сам на себя. Подколы в сторону Гермионы исчезли, как и сам Драко, вечно путающийся у нее под ногами. Теперь он здоровался, улыбаясь уголком губ, скользил взглядом по лицу, словно перышком обводя черты и… Исчезал. Не пытался спорить с ней на кухне во время приготовления завтрака, наоборот… Внезапно появлялся перед ней с персиками или виноградом, диковинными фруктами из далекого Таиланда, которые она до этого видела только на картинках.       — С чего такая доброта? — спрашивает Гермиона, заглядывая в корзинку с множеством неизвестного.       — Мне выкинуть это? Кстати, вот это вот — драконий фрукт.       — Прям как ты, — встревает Рон, выхватывая из рук Драко нечто, больше напоминающее цветок.       — С тебя два галлеона, Уизли, — Драко даже не меняет тон своей речи.       — А вот с Гермионы ты ничего не попросил, — надувается Рон, возвращая кражу на место.       — Для нее у меня отдельные расценки.       Гермиона смотрит на него широко распахнутыми глазами, наблюдая за тем, как его лицо растягивается в широкой, несколько издевательской улыбочке.       — Что ты несешь, Малфой? — возмущается она и уносится прочь.       И в тот же день обнаруживает корзинку с фруктами у себя в комнате. Джинни придирчиво изучает содержимое и долго допытывается, откуда у нее такое сокровище. Вот только что ей ответить?              «Посмотри на меня».       Ну же, Гермиона готова умолять Малфоя сжалиться на ней и объяснить, что вообще происходит. Откуда у нее были его вещи. Почему он переменил свое отношение к ней. И почему сама, не помня ничего, чувствует, что лед между ними треснул. Но вместо ответного взгляда слышит лишь шипение Гарри о том, что она задолбала вертеться и мешает ему дремать. Гермиона фыркает и смотрит в свои немногочисленные записи. Способы использования зубной щетки магглами. Господи, Мерлинова борода фиолетового цвета, сжалься над ней, и пусть никто не пошутит по этому поводу. Издевательская морда Блейза на другом конце аудитории говорит о том, что мечтам Гермионы не суждено сбыться.       Как не сбылась ее давнишняя мечта о музыке. Гермиона, собираясь в Хогвартс впопыхах, совсем позабыла о плеере и своих стареньких дряхлых кассетах, записанных еще родителями в пору их шумной молодости. Радио же в Хогвартсе вещало такую нафталиновую музыку, что хотелось повеситься и составить компанию Почти Безголовому Нику в его вечных мучительных скитаниях. Гермиона жаловалась на свою дырявую голову Рональду с Джинни, уговаривая тех послать сову мистеру Уизли, у него наверняка есть что-то… Что было лишним в департаменте, не так ли?       Но то ли Артур оказался невероятным жлобом, то ли Гермионе было попросту не суждено послушать любимую музыку в стенах старого замка. Хоть к Полной Даме бросайся да подвывай с ней под старые хиты лондонских бардов.       И вот сидит себе Гермиона, вся такая разочарованная и раздосадованная, мурлычет под нос что-то о том, как кто-то может нарисовать ее обнаженной*, когда прямо перед ее носом появляется маленькое беленькое устройство с такими же белоснежными шнурочками-наушниками. Гермиона неверяще уставляется на айпад, айпад отвечает ей взаимностью, глядя прямо в душу своим черным экраном.       — Так и будешь пялиться? Или возьмешь это свое дьявольское создание? Два часа включить его пытался — ничего.       Гермиона переводит взгляд повыше, замечает тонкую изящную руку, идеально выглаженную черную рубашку и скучающее выражение лица Малфоя, который держит устройство словно дохлую мышь. Ей не остается ничего другого, кроме как схватить подарок в руки и благодарно тряхнуть головой. Малфой кивает в ответ, собираясь уходить.       — Подожди! — Гермиона внезапно срывается на противный фальцет. — И это все, что ты скажешь?       Драко оборачивается, бегло оглядывает Гермиону и закатывает глаза, пряча руки в карманы брюк.       — Это не ответ.       — Что ты хочешь услышать от меня?       — С чего такая щедрость, Малфой? Сначала фрукты, теперь это…       — Да это чтобы ты наконец перестала петь, выть или что ты там делаешь.       — Не надо вот, я полтора года занималась в хоре!       — И что же случилось потом?       — Потом они перестали отвечать на мои звонки.       Драко издает звук сродни хрюканью, но Гермиона никогда в жизни не поверит, что кто-то столь аристократичный может снизойти до такого грехопадения. Когда Драко повторяется, Гермиона мысленно берет свои слова обратно: натуральная свинья стоит посреди комнаты. Довольно привлекательная свинья, надо признать. Стоп, что?       Она не успевает обдумать последнюю мысль, потому что Драко разворачивается, чтобы уйти, а взгляд Гермионы опускается слишком низко, чтобы думать связно.              «Подойди ко мне».       Гермиона стоит в коридоре прямо у окна, просверливая взглядом Блейза, допытываясь у него, что такое происходит с Драко.       — Гермиона, что ты от меня хочешь?       — Две золотых метлы, дом у озера и троих прекрасных детей, — ерничает она.       — А, так без проблем, — Блейз тянется к ширинке и получает по голове учебником по изучению магических существ.       — Что не так с Драко?       — О боже, сходи лучше к его психологу, такого наслушаешься… Сможешь потом трилогию написать и стать знаменитой.       — Я не шучу.       — А я шучу, по-твоему? Гермиона, Драко Малфой — самая израненная душа магической Британии нашего столетия!       — Ой ли!       — И вместо того, чтобы жалеть сиротинушку…       — Он не сирота!       — Ты выпытываешь у меня всякую ненужную ерунду!       — Ничего не ненужную, что за доброта с ним приключилась? Что было тогда, в тот вечер? Он наверняка тебе рассказал.       — А, так ты не помнишь? — что это, Нагайна отразилась на его лице?       — А ты будто бы сам вспомнил!       — Ну, мой информатор как раз идет к нам, можешь поинтересоваться у него.       Гермиона отпрыгивает от Блейза испуганной рысью, стоит ей услышать уже знакомый парфюм.       — Что происходит? Опять Блейза насилуешь? Ну не посреди же школы, боюсь, люди к этому не готовы.       — Ха-ха, очень смешно.       Гермиона тем не менее застывает, рассматривая Малфоя. А что происходит? Когда это он стал таким привлекательным? Может… Когда убрал с лица выражение «фу-мир-как-ты-воняешь-ненавижу-вас-всех»?       — Хогвартс вызывает Грейнджер, прием!       Драко машет перед ее лицом ладонью с длинными изящными пальцами, и она чувствует, как щеки начинают предательски краснеть. Вместо внятного ответа бормочет что-то невразумительное и спасается бегством.              «Поговори со мной».       — Гарри, признавайся, какого черта?       Гермиона решает подойти к решению своих проблем с другой стороны.       — Да что ты от меня хочешь? И почему в час ночи, ради всего святого?       Они сидят в гостиной. Гермиона поит Гарри его любимым чаем с гвоздикой и корицей, сама же пытается не содрать заусенцы в кровь от нервозности.       — Гарри, почему я проснулась в его одежде?       — А вот хороший вопрос!       — Прекрати! — она ударяет его в плечо, глаза наливаются праведным гневом, заставляя Гарри подавиться чаем и громко закашляться. — Отставить кашлять! Сейчас всю башню разбудишь!       — Вот что для тебя главное… Я понял… — Гарри изображает максимально обиженное лицо, без очков он выглядит на удивление беззащитным.       — Давай без этих грязных инсинуаций, почему я проснулась в его одежде?       — Грязной, — уточняет Гарри и получает новый пинок, на этот раз ногой, на этот раз прямо по мизинцу. — Черт, Гермиона, ты можешь косплеить тумбочку в темноте ночной!       — Ты сейчас будешь косплеить боксерскую грушу, Гарри, если не выложишь всю правду!       — Охотно верю.       — Ну так что?       — Ну что… Мы возвращались в Хогвартс. Нам с Роном достался Забини, а ты — Малфою. Оно и неудивительно, Блейз такую околесицу нес про потерянные годы молодости и расизм голубых кровей, что Малфой утопил бы его в ближайшей луже. С тобой легче.       — Топить?       — В том числе, — соглашается Гарри и готовится к новому удару, но его не происходит.       — Хорошо. Мы шли в Хогвартс, это я поняла, одежда его на мне как оказалась?       — Потом ты начала жаловаться на нас с Роном, что мы совсем отбились от рук, плохо учимся, не в состоянии даже мотылька убить и нормально почистить зубы. Потом ты провела довольно занимательную лекцию на эту тему как для дочери дантиста.       — О господи, — Гермиона закрывает лицо от стыда.       — Именно, ты туда и религию приплела.       — Как?       — О, тебе лучше не знать, маленький Иисус не одобрил бы, но там было что-то про зубную нить, которая всех нас связывает, как детей божьих, — Гарри усмехается и прихлебывает из кружки уже остывающий чай.       — Мы все еще не подобрались к вопросу, какого черта на мне оказалась его одежда.       — Ну а потом ты начала жаловаться на свою тяжелую судьбу в Гриффиндоре. На что Малфой тебе сказал, что тебя готовы принять в Слизерине.       — Это еще почему? — Гермиона сощуривает глаза.       — Ну… Это у него узнай, я вот не особо помню…       — Гарри Джеймс Поттер!       — А теперь ты перебудишь всю башню. Ладно, ладно… Он сказал, что Слизерин всегда готов пригреть на своей груди таких змей, как ты.       — Змей, значит, — шипит Гермиона.       — Спокойно, я плохо говорю на парселтанге спросонья.       — Это все еще не объясняет его одежды на мне!       — Ну этот разговор вы уже заканчивали в башне. Мы поволокли Блейза в душевую, чтобы хотя бы немного привести в чувство, а вы остались там вдвоем.       — То есть ты, Гарри Поттер, взял своего рыжего друга Рона Уизли и поволок пьяного и не сопротивляющегося Блейза Забини в пустую душевую?       — Гермиона! — кажется, Гарри окончательно проснулся. — Когда ты успела стать такой испорченной?       — Как прошлогодний йогурт?       — А я смотрю, история появления одежды Малфоя на тебе уже не так интересна…       — Ну, в сравнении с историей про душевую… Ладно, ладно, не смотри на меня так. Кажется, я начинаю вспоминать.       — Точно? А то я могу подсказать.       — Я тоже могу подсказать.       — Что?       — Дорогу.       — Куда? — интересно, он и правда строит из себя такого дурачка?       — Туда, куда тебе сейчас стоит пойти, чтобы не отгрести от меня напоследок.       Гермиона долго вертится в постели, пытаясь прогнать всплывающие воспоминания. Как это называется? Испанский стыд? Нет, это исключительный, чистейший, кристальный гриффиндорский стыд! Она, гордость факультета, правильная девочка, сама героиня войны Гермиона Грейнджер! Даже словами передавать не хочется, что она начудила в тот вечер, как нажралась и какую околесицу несла.       Наутро она стала похожа на потрепанную тряпку для влажной уборки. Она шлепает в тапочках с пушками и прямо в пижаме на кухню, чтобы заварить себе крепкий кофе. Гермиона надеется, что в шесть утра не обнаружит там ни единой живой души, поэтому черная футболка в белых следах кошачьих лапок никак ее не смущает, как и следы зубной пасты на ней. Как и собственная нерасчесанная грива волос.       В комнате пахнет выпечкой и приправами. Кажется, Когтевран вчера устраивал вечер итальянской пиццы. Гермиона задумчиво пялится в турку, наблюдая за тем, как кофе начинает пузыриться. В ноздри ее проникает другой, посторонний запах, и, не успев обернуться в поисках его обладателя, она слышит:       — А на меня там хватит?       Гермиона сжимается, зная, что взгляд этих практически прозрачных глаз сейчас проходится по ее небрежной одежде и спутанных от сна волосах.       — Гермиона, ты тут?       Надо же, Драко Малфой обращается к ней по имени и даже не говорит никаких гадостей. Казалось бы, пора было привыкнуть, но нет.       — Да, — она откашливается, чтобы убрать утреннюю хрипотцу из голоса, — я поделюсь.       — Спасибо, — голос раздается ближе, и Гермиона вцепляется в ручку турки, как в спасательный круг.              «Прикоснись ко мне».       Ее воображение дорисовывает существующую картинку до идеала. Она представляет, как Драко подходит к ней сзади, тоже в своей пижаме, обвивает ее талию руками, прижимая к себе так, что она чувствует тепло его тела. Чувствует, как он зарывается носом в волосы, вдыхая запах ромашки и других целебных трав, окутывая взамен ароматом чистого леса после грозы. Бормочет что-то о том, что погода за окном совсем испоганилась и ой как не хочется никуда идти, а особенно на поле для квиддича.       Нужно просто открыть глаза и прогнать это видение подальше. Гермиона мотает головой из стороны в сторону. Но ничего не меняется. Вокруг нее все еще привычный запах парфюма Малфоя, а ее руки крепко зажаты в кольцо рук Драко.       Она моргает раз, другой, не понимая, как быть дальше.       — Снимай турку с огня, а то кофе сейчас убежит.       Голос Драко прямо возле ее уха, от него табуном расходятся мурашки по шее и все ниже, до самых пяток, шепот туманит рассудок, Гермиона не соображает, где находится и что ей делать. Драко хмыкает и перехватывает ее руку своей, переставляя турку на подставку для горячего. Не отпуская девушку от себя, он двигается в сторону, находит две небольшие чашки, а она, наконец сбросив оцепенение, наполняет их горьким, крепким и таким ароматным напитком.       И вот они сидят друг напротив друга, с чашками, закрывающими половину лиц. Он тоже в пижаме — темно-зеленой, велюровой, сохраняющей тепло. Гермионе хочется вновь коснуться мягкой ткани, но она не позволяет себе этого. На высоком столе-островке между ними стоит букет из осенних цветов, на котором хочется сконцентрировать взгляд, лишь бы не пялиться на внезапного утреннего собеседника. Гермиона ежится и забирается с ногами на высокий барный стул, чтобы согреться. Не понимая, что нервная дрожь, пробирающая ее, отношения к температуре в комнате не имеет.       — У тебя хорошо получается играть в гляделки, — нарушает тишину Драко.       — У тебя хорошо получается дезориентировать, — подмечает Гермиона.       — У тебя хорошо получается делать вид, что тебя это не взволновало.       — Лжешь.       — Лгу, — он улыбается краешком губ, но на дне его светлых глаз плещется неприкрытое веселье.       — Тогда что это все значит?       — Ты так и не выбила из Блейза ничего про тот вечер?       — Толку? Он был пьянее пьяного.       — А другие… — Драко делает неопределенный жест рукой, — источники информации?       — Я вспомнила сама.       — Вот как, — Драко приподнимает одну бровь.       Не дожидаясь ответа Гермионы, он достает из нагрудного кармашка палочку и вырисовывает легкий узор заклинания в воздухе. По кухне растекается запах выпечки, а перед ними появляются свежие булочки, посыпанные сахарной пудрой и сдобренные клубничным джемом.       — Откуда…       — Из поместья, мать не позволила бы мне подыхать здесь с голоду.       — Но ты продолжал готовить с нами.       — Да.       — Сам Драко Малфой.       — Потому что мне нравилось. Я всегда делаю то, что мне нравится.       — То, что я сказала тогда…       — А что ты сказала? — он перебивает ее и тут же вгрызается в булочку, пачкая себя и свою идеальную пижаму в сахарную пудру. Это его не портит.       — Ты помнишь.       — Неа.       — Помнишь.       — Вышибло из памяти.       — Тогда неважно.       — А я вот думаю, что важно. Не каждый день твоя рубашка и галстук оказываются в спальне гриффиндорской отличницы. Звучит как название для очередной мерзкой статьи Риты Скитер.       — Ты сказал, что Слизерин всегда пригреет на груди змею вроде меня.       — Все еще не отказываюсь от своих слов.       — Вот как, — она встает, чтобы покинуть кухню и вернуться в женскую комнату.       Чтобы вспоминать, как он ее обнимал. И как правильно это ощущалось. И как было хорошо. А потом корить и проклинать себя за то, что дала слабину.       Он просто выставляет руку в сторону и, перехватывая ее за талию, разворачивает к себе спиной и снова упирается носом в шею. Гермиона и рада бы сопротивляться, но что-то внутри не позволяет.       — Ты помнишь, что сама сказала в ответ?       — Я не буду это повторять.       Она слышит, как он хмыкает и обдает ее шею горячим дыханием, в котором остро чувствуется запах кофе, булочки и клубники. Ощущается как дом.       — Ты сказала, что пригрелась бы на одной груди. И развязала мне галстук.       Он проводит носом по шее, заставляя Гермиону застыть на месте. Ей так хочется откинуть голову назад и выдохнуть, признавая поражение, но нет, нельзя позволить себе это сейчас.       — Ты знаешь, я не сопротивлялся даже, было бы глупо сказать, что я стоял каменным изваянием, это довольно сложно. Особенно когда следом с тебя стягивают рубашку.       Гермионе становится жарко в его объятиях и она начинает крутиться, чем заставляет Драко только плотнее прижать ее к себе.       — Заклятие удвоения быстро дало мне новую одежду, а твои дружки такие глупые, что даже не сразу усекли, что на тебе что-то лишнее надето.       — Но они знают.       — Конечно знают, они притащили мокрого насквозь Забини, который успел протрезветь, ненадолго, правда, минуток на десять, и сообщить, что у Гермионы Грейнджер отродясь не было зеленого галстука. Ну, собственно, тогда и началась передача «Модный приговор» и все последующее.       — Я должна принести извинения, — выдавливает Гермиона, тушуясь и вновь слышит, как Драко хмыкает.       В утренней тишине, помимо барабанящего по стеклу дождя, звонко слышится стук фарфоровой чашечки о блюдце. Это Драко отрывается от утреннего кофе, освобождает вторую руку, чтобы развернуть к себе зардевшуюся Грейнджер. От страха девушка зажмуривает глаза, но тут же открывает, чувствуя легкое прикосновение пальцев к ее волосам. Драко заправляет выбившуюся прядь за ухо.              «Поцелуй меня».       Он смотрит в ее глаза, и под этим взглядом Гермиона плавится, не в состоянии сконцентрироваться. Он замечает это и медленно, тягуче сокращает расстояние между ними. Про себя Гермиона молится, чтобы на кухню никто не зашел, чтобы их не застукали, не раскрыли этот секрет, но главное — не помешали тому, что должно, просто обязано произойти.       Наконец Драко аккуратно прикасается к ее губам своими. Гермиона не сдерживает удивленного вздоха, ловя его усмешку. Малфой оказывается очень мягким, нежным, бархатным, не той ледяной колючкой, которой она видела его всю жизнь.       Что изменилось с тех пор? Неужели планомерно, день за днем, час за часом, проведенным в одной башне, на уроках, внеклассных занятиях, они становились все ближе и понятнее друг к другу? Их изменила жизнь? Все, через что они оба прошли, находясь по разные стороны баррикад? Они разглядели друг друга, словно прошедшие годы сняли с них искусственную шелуху, обнажив настоящую душу? Иначе это было не объяснить. Ведь Драко Малфой целовал Гермиону Грейнджер на общей кухне, запуская одну руку в ее волосы, постриженные им лично, а второй прижимая ее хрупкое тело к себе, не забирая ни грамма тепла, а лишь даря свое. Ведь Гермиона Грейнджер целовалась с Драко Малфоем на общей школьной кухне под аккомпанемент осеннего дождя и неясного треска камина в углу комнаты. Положив свои руки на его грудь, чувствуя, как та нервно вздымается, вторя ее собственной.       Он отрывается от нее, смотрит в глаза помутневшим взглядом и говорит:       — Готова пригреться на слизеринской груди?       — Пошшшшшалуй, да, — шипит она в ответ и целует Драко в нос, заливаясь смехом.