Босыми по снегу.

Акутагава никогда не считал сны чем-то особенным. Обычно в них было даже хуже, чем на яву: в настоящем сражении Рюноске быстро и без промедлений втаптывал противника в землю, однако во снах втаптывали его. И сопротивляться он не мог, не получалось. Акутагава утопал, утопал в своей ненависти ко всему живому, утопал в глубоком океане, в крови, в пустоте. И в чьих-то глазах. Глазах желто-пурпурного цвета, в глазах, что заставляют сердце биться то медленнее, то быстрее. Все. Это все, что удается вспомнить. Рюноске, нащупывая теплую руку где-то близко, но при этом до безобразия далеко, поднимается на ноги. И кошмар перестанет быть кошмаром. Только закрыв глаза Рюноске может просить о помощи, при этом не чувствуя себя ничтожным и слабым. Ему нужно было чувствовать себя любимым, пусть тот этого и не признавал. Акутагава тоже живой. Объятия того человека из снов походили на объятия сестры. В них было так же спокойно. Тот человек не требовал становиться сильнее, ведь вместе они были сильны как никто другой. Тот человек был достаточно рядом, чтобы протянуть руку помощи, но не достаточно рядом, чтобы узреть облик и тесниться в крепких объятиях. Чтобы можно было разглядеть каждую родинку и запечатлеть их также, как и до неприличия красивые глаза. Это не первый человек, с которым хочется быть рядом, но первый человек, которому не хочется ничего доказывать. Акутагава прекрасно знал о тех самых «соулмейтах», где они обитают и когда. Связанные красной нитью находятся невообразимо далеко. Рукой дотянуться лишь во снах, там же и существовать вместе. Есть множество теорий: существуют ли эти люди вообще? В каких измерениях, в каких мирах? Никто не знает, ведь это явление настолько невообразимое, что большая часть общества просто отказывается верить в существование родных душ. Но ясно одно: Акутагава никогда не пересечется с ней в реальности. Никогда. Поэтому смысла отрицать очевидного, смысла бороться со своими желаниями нет. Нет и никогда не было, но Рюноске дорожит своей репутацией. Да и если честно, алая кровь ничуть не теплее любви. Ему достаточно выполнять свою работу, ставить на кон свою жизнь и честь, выполнять задания безошибочно раз за разом, чтобы чувствовать. Порой собственное тело ему кажется мешком, набитым чем-то давно сгнившем и разложившимся. Как от этого избавиться? Поспать, наверное. Отдохнуть. Только вот покоя не дают крики. Крики боли и отчаяния, крики, что срываются на дичайшие вопли о помощи. Это его крики. Ацуши гладит себя по голове. Себя, то есть, маленького. Ребенка. Совсем беззащитного и такого замерзшего. Ему нужна была помощь с самых малых лет, и тот, в отличии от своего капризного соулмейта никогда этого не скрывал. — Нуждаться в помощи — не страшно и не стыдно, — бархатный шепот, наполненный добротой. Ацуши, кажется, вот-вот заплачет. Тихо и без слез Накаджима начинает рыдать. — Не страшно просить о помощи, страшно когда просить не у кого! Это, вроде-бы, ясно как день, но так непонятно и запретно для Акутагавы. Пусть Акутагава и не хочет скрывать здесь свои чувства и настоящий свой облик, он все же пытается не подавать виду. Рюноске стоит где-то позади, в заснеженном лесу. Да, здесь зима. Отличия в холоде никогда нет: холодно постоянно, когда вот так вот далеко. А волосы этого таинственного незнакомца так похожи на снег, что стелется под босыми ногами, проскакивает мысль в голове Акутагавы. Шаг за шагом, сокращая расстояния меж ними, невидимая нить становилась короче и короче, а дыхание и пульс у Рюноске становился все быстрее, импульсивнее. «Что я делаю» — он не знал. Не знал, но рука, которая бледна настолько, что точь в точь сочетается с белизной снега, тянулась к волосам. К его волосам. Почему-то здесь, рядом с этим беспомощным мальчишкой, Рюноске выглядел как мертвец, но ощущал себя в точности да наоборот. Акутагава живой.