За стеклом - города

      Поезд качается в своем беге по рельсам уже час, а Антон все также вертит в руках теперь уже распакованную жвачку, которую ещё при отправлении протянул своему попутчику.       Разговорить его не удаётся совершенно, пассажир не отвечает никакие, даже самые шуточные и дурацкие, вопросы, собственного имени тем более не называет, только сидит на нижней незастеленной полке, облокотившись спиной на пыльную раму окна, и что-то пишет в тетради от руки, будто за пределами вагона далеко не двадцать первый год, и технику ещё не придумали.       Незнакомец практически не двигается, только кистью вертит по кругу, пытаясь разминать ее от перенапряжения, царапает дешевой шариковой ручкой по листам бумаги и периодически промаргивает собственные глаза от сухости воздуха.       Антону от такой атмосферы в купе становится тошно на физическом уровне. Он уже пытался спросить про возраст и город прибытия, предложить воды, протянуть пакет с кислым мармеладом и громко драматично вздыхать, но все попытки остаются без какого-либо внимания, поэтому Антон просто вставляет в уши наушники и начинает смотреть в замызганное жизнью окно.       Там — за стеклом — городской пейзаж уже поменялся на природный, и голые от листьев деревья похожи на сухой забор, окружающий остатки настоящего и естественного мира от застроек человеческих рук. Начало ноября всегда выглядит, как догоняющее тебя уныние, в отличие от других осенних месяцев. Антон для себя решает, что это связано с отсутствием какой либо зелени или золота тёплой погоды, но ещё не пришедшего им на смену мягкого снега, покрывающего Россию, как выбеленная после долгих стирок в ванише простынь.       Впереди — всего через два часа — первая остановка в Ростове Великом, и именно на ней ощущается вкус дороги и возможные приключения, наконец-то.       Свои приключения, правда, Шастун подцепил ещё в чертовой Москве. Незнакомец поражает выдержкой к окружающему живущему миру и природной статностью, но получить что-то большее, чем презрительное произношение своего же имени и вопрос про жвачку у Антона не получилось, отчего чувство обиды задевает его слишком крепко. И игнорировать молчаливость напротив просто не получается.       Антон привык общаться со своими попутчиками — это пошло с самого детства, когда все вокруг было светлее. Отец в дороге постоянно был занят бумажной работой и подготовкой к тому, что ждёт его в новом городе, поэтому шестилетний Тоша доставал остальных жильцов их временной комнаты, ослепляя маленькой вампирской улыбкой и задавая кучу наивно-детских вопросов. Они мотались по городам до Шастуновских одиннадцати, и в те времена считалось правильным не думать о комфорте, поэтому билеты покупались управляющей компанией в плацкарт, и людей всегда было больше, чем сейчас.       Он в этих поездках рос, смотрел на мир вокруг себя, сталкивался со странными людьми, учился выстраивать диалог и никогда не боялся показаться глупым. А еще очень многих открытостью смущал.       Теперь же Антон вынужденно смотрит в окно, тихо надеясь на Ростов и людей, которые могут подсесть к ним в густую, как переваренная манка, тишину. Плотность воздуха из-за стресса и злости в четырёх стенах совсем не выглядит, как дружелюбная атмосфера, и разряжает ее только музыка в наушниках, окутывающая сознание и откидывающая куда-то в прошлое, в тёплые дни путешествий с отцом.       Он ещё несколько раз воровато оборачивается, вглядываясь в силуэт по соседству. Видит осунувшиеся под наплевательством к себе плечи, скрещённые между собой тонкие ноги в модных спортивных штанах и торчащие из-под этих самых штанов цветные носки, будто намекающие на некогда существовавшее счастье, но теперь болезненно утраченное.       Его попутчик — сгусток человеческой боли, Антон с такими сталкивался на работе и учёбе неоднократно, смотрел в пустые стеклянные глаза и искал причины такой модели поведения из праздного интереса, только начав диалог. Но здесь это не срабатывает. И, кажется, работать не должно.       Бледная рука незнакомца продолжает писать, и ребристая ручка стёрла указательный палец до крови, прорвав, судя по всему, старую затвердевшую до поезда мозоль.       Антон в задний карман джинсов лезет за кошельком по привычке, открывает его и достаёт оттуда пластырь, выбирая менее дурацкий из всех — со смайликами — чтобы на кровь не смотреть. Его от одного вида тошнить начинает. А когда до носа дойдет...       — Возьми, пожалуйста, — произносит Шастун, даже не протягивая, а просто кладя бумажную упаковку на стол, — я начинаю чувствовать запах металла, и мне становится нехорошо.       Он такие уточнения делает скорее для себя самого, но почему-то вслух, и когда его просьба игнорируется, стучит пальцами по фанерному столу, покрытому глазурью, чтобы чужое внимание точно привлечь. Пытается свою заботу оправдать, и это получается.       — Неженка, блять, — хмыкает попутчик, все же цепляя пластырь и раскрывая его с неприятным звуком на все купе.       Антон думает, что день не задался с самого утра: он проспал все будильники, чудом успев добраться до вокзала на такси; поругался с проводницей ещё до начала пути и теперь вот этот странный мужчина, пропускающий мимо себя абсолютно все, что происходит вокруг. Сдаваться не хочется, старое-доброе чувство соперничества берет верх над Шастуном, и он от этого лишь негромко, но расстроенно, стонет, как раненный койот.       — Что-то не так? — неожиданно говорит сосед, — Просто ты отлично сидел в тишину, и я надеялся, что так будет как минимум половину пути.       — Да, знаешь, я надеялся на прикольных соседей, — в тон отвечает Антон, подходя к купейной двери.       Он высовывает голову, вглядываясь в место проводницы у начала вагона, но никого не обнаруживает и решает для себя, что лучшего времени незаконно покурить не найти, поэтому бежит в противоположный, относительно того, через который заходил, тамбур, щёлкая зажигалкой прямо в кармане и чувствуя, как ткань подкладки от таких действий нагревается, готовясь вспыхнуть, чтобы оставить ожог.       Антон закуривает, смотря в маленькое окошко прохода, будто школьник-бунтарь. В пятнадцать он также прятался от директора и учителей-предметников за своим лицеем, куда попал скорее по случайности, чем от большого желания и любви учиться. Лучший друг — Димка — всегда стоял на спортивной площадке с телефоном в руках, производя вид занятого человека, но на самом деле просто караулил хоть кого-то из вредных старших и готовился писать сос-сообщение Шастуну, чтобы тот убегал.       В школах всегда запрещают курить, в том числе учителям, но даже физруки владеют связкой ключей, открывающих запасные выходы, чтобы на уроке втихую сбежать затянуться пару раз, пока дети играют в волейбол. Русская несостыковка.       В купе после перекура он возвращается очень довольным, и обнаруживает соседа все за тем же занятием и в той же позе, разве что остатки от упаковки пластыря убрал с места, да надел толстовку.       У Антона стыдливый взгляд фокусируется на нем постоянно, попутчик внимание притягивает своим неожиданным равнодушием к бурлящему, пусть в лице одного человека пока, миру, делает вид, что находится в вакууме и никак взаимодействовать не хочет.       Это раздражает. Поезд проносится сквозь Ростов и Ярославль, задерживаясь на вокзалах всего на пять минут, но к их молчаливой компании никто не присоединяется, а связь с внешним миром обрывается окончательно из-за нехватки вышек сотовой связи в лесах, и Шастун телефон закидывает в карман за ненадобностью, как это когда-то сделал брюнет с другой стороны окна.       — Может, ты все таки представишься?       Надежды Антон не теряет. Привык в людей верить, почему-то, и себя считать богом коммуникации, убеждён, что и здесь сможет найти достойный подход для того, чтобы хоть как то одиночество своё скрасить.       Его ближайший шанс на попутчиков только Кострома, но ехать до неё ещё три мучительно тихих часа, а потом столько же по времени до Галича, и до Шарьи дополнительно к уже накопленным часам — пять. Антон ездил по этому маршруту от семьи к семье неоднократно, он знает, что если в этих городах никто не подсаживается, то последним вариантом остаются лишь пермяки и случайно попавшие в город зеваки.       А из Перми до Екатеринбурга практически не ездят в современное время, выбирают в качестве цели Москву, там жизнь бурлит ярче и на успешную карьеров больше шанса.       — Зачем тебе эта информация? — устало произносит сосед, откладывая ручку на вытертый от частого использования стол между сидениями, — ты можешь просто не разговаривать?       — Я предпочитаю знакомиться с людьми в дороге.       Шастун своё эго зарывает в собственном полуголодном желудке, чтобы то сварилось бесповоротно и спустилось к кишкам. Ему не хочется конфликтовать сейчас, и он действительно не привык молчать при живых людях в дороге, поэтому каждая новая минута происходящего расстраивает все сильнее, делая из него маленького нудного ребенка.       Он любит людей. Любит очень сильно, пытается доверять каждому человеку и, вероятно, слегка наивно полагает, что люди к нему относятся точно также.       В Форресте Гампе однажды прозвучала реплика, ставшая для всего мира очень важной романтично-приторной цитатой, и Антон с ней живет последние десять лет, принимая свою собственную жизнь за сраную дешевую коробку, а людей в ней за те самые конфеты-ракушки с разными начинками, которые по вкусу тебе либо приходятся, либо нет. Как это, по сути, вышло с родным отцом.       Сам он любитель сливочных и карамельных сюрпризов внутри, да таких, чтобы при первом укусе масса внутри вытекала в рот, пачкая губы, и их приходилось вытирать пальцами. Потом эти пальцы обязательно перепачкают все поверхности, и по ним придётся проходить тряпкой несколько раз, чтобы избавиться от разводов, но момент, когда начинка попадает в рот —лучший. С людьми так же.       — Я нынче предпочитаю отсутствие людей вообще, но ты здесь, — попутчик хрустит шеей, — научись справляться со своими хотелками, иногда остается только мечтать.       Антон себе злиться запретил, но прямо сейчас начинает казаться, что человек напротив вполне себе заслуживает хотя бы парочки ударов по лицу. Для профилактики, естественно, а не ради насилия.       — Окей, тогда подождём, пока кто-нибудь к нам подсядет, чтобы ты завыл от внезапных разговоров незнакомых тебе людей, — Шастун иронизирует специально, и начинает себя победителем в этой выдуманной битве ощущать неожиданно быстро.       — Я выкупил остальные места.       — Ты, блять, что сделал, прости?       — Выкупил остальные места, — сосед повторяет, наконец-то поворачивая свою голову на него впервые за всю поездку и поднимая глаза на лицо напротив, что заставляет Антона растеряться.       Перед ним обнаруживается не человек вовсе. Пустота, разбавленная наличием классических для людей признаков: среднестатистический крупноватый нос, глаза, тонкий рот. Под глазами мешки, и их размеры позволяют хранить если не картофелины, то как минимум рис. Антон замечает цвет вокруг зрачков, и он глубокий голубой, почти металлическо-синий, но неприятный до дрожи, отдающий северным ледовитым океаном. И смотреть дальше не хочется.       — Нахуя ты это сделал? — теперь злость вырывается наружу, она внутри усидеть больше не может, пляшет как черти у костра.       Шастун надеялся на ещё одну тёплую поездку в компании людей, которым не все равно, как это было все предыдущие разы. Он верил в мимолетные одностраничные знакомства в старом вагоне, верил в разнообразные истории окружающих его людей, иногда грустные, а иногда слишком смешные. И верил в магию, которой обладают только русские поезда. Теперь же ему остается принимать, что он остался с этим холодом один на один. И от обиды даже узнавать о холоде чуть больше не хочется.       — Я хотел целое купе, чтобы не натыкаться на вот таких, как ты, — слишком буднично отвечает попутчик, — но мне был нужен именно этот поезд, и все СВ вагоны были раскуплены, а из остальных именно наш оказался самым пустым. Тебе что-то не нравится?       — Да, ты уже дважды оскорбил меня, но представиться так и не потрудился.       Происходящий абсурдно обидный диалог продолжает злить. За окном все тот же голый лес, старые деревья которого поднимаются так высоко, что и вовсе непонятно где заканчивается ствол, только проявляются еще и самодельные знаки от местных жителей ближайших деревень, и кустистые ветви заменяются узкой хвоей. В пределах поездной коробки ещё хуже, чем за ней.       — Ты для меня никто, разве не так? — сосед чуть приподнимает уголок губ, намекая на насмешку, и снова берет в руки ручку.       — И правила этикета, видимо, тоже. Родители в детстве не рассказали, что вежливость — главный титул короля?       Антон понимает, что сказал что-то не то, когда только взятая обратно ручка из бледных пальцев попутчика выпадает, укатываясь под нижние места. Тот вскакивает, будто целью всей его жизни была возможность эту самую ручку с пола поднять, но быстро возвращается на место, и смотрит какое-то время сквозь Шастуна, молчаливо одобряя желание последнего скорее начать себя корить.       Знает, что нельзя трогать семейные узы, вспоминая о своих собственных подростковых годах; знает, что каждый третий, если не каждый второй имел травмирующий опыт ещё в детстве и до сих пор вынужден сражаться с огромными рыжими тараканами в своей голове, но почему-то все равно озвучил язвительные мысли, как будто попав в точку.       Антон отмечает усилившийся тремор собеседника, и начинает себя по-настоящему винить за сказанную фразу. Видит перед собой осуждающий взгляд отца и лучшего друга. Собственная голова выдает жуткую усмешку, но не вслух.       Шастун часто говорит не подумав. Глупым он себя никогда не считал, не было причин, но понимал что вот такая непредумышленная болтовня, особенно от обиды или гнева, иногда оскорбляет людей. Длинный язык в его случае обязательный спутник бессмысленно романтичной коммуникабельности, но в такие секунды хочется под корень его ножом отрезать, чтобы больше не глупить. Никогда.       Антон встаёт, пока попутчик пытается уложить руки на колени, чтобы успокоить в себе разом все. Признаки панической атаки считывает сразу, выучив их практически как мантру. Он извиняться не умеет, понимает, что не поможет, но и до глубокого дыхания в попытках набрать воздуха далеко, что позволяет анализировать первые несколько часов поездки за секунды и делать вывод о логичных действиях и без слов. Лезет в сумку, вынимая оттуда бутылку виски, пока еще не совсем х-у-е-в-о.       — Выпей, — тянет руку Антон, предварительно открутив крышку, — давай, сделай пару глотков.       Оболочка напротив даже не спорит, просто цепляется за узорное дутое стекло, как за спасательный ярко-рыжий круг, прижимается к горлышку сухими губами и начинает глотать чересчур жадно. Шастун, смотря на происходящее, даже допускает мысль о том, что перед ним алкоголик. Но алкоголики так себя не ведут, они более реальны.       Бутылка возвращается владельцу пустой на треть, и краем глаза Антон замечает уже родной, по-настоящему знакомый, забор первой из множества дорожных деревень.        Почему-то пробирает на смех от постоянного осознания: ему всегда казалось, что в таких местах жить могут только мазохисты, ведь каждый день мимо твоих окон проносятся поезда, катаясь от одного мегаполиса к другому; туда, где свет, вода и газ считаются обыденностью, а не везением. Жители таких деревушек по гудящим составам могут сверять время. Существование превращается в день сурка, и единственный способ поверить, что ты не внутри временной петли — меняющие свои наряды деревья, да утки в небе. Как здесь жить?       — Меня зовут Арсений, — с ещё большим хрипом произносит некогда незнакомец, — иногда следует сначала думать, а потом говорить, Антон.       Шастун видит, что руки у мужчины напротив наконец-то перестают трястись так сильно, и он встаёт со своего места впервые с момента посадки и отправления.       — Знаешь, я, получается, причинил тебе неудобства, лишив других людей вокруг, — уже у самой двери говорит Арсений стальным тоном, — но вот незадача. Ты в ответ решил причинить мне настоящую боль, даже не подумав о том, что слова действительно ранят людей, а потом попытался исправить все алкоголем. С таким отношением к одним людям ты умудряешься хотеть взаимодействовать ещё с кем-то. Уверен, что стоит?       Попутчик выходит, оставляя Шастуна наедине с чувством вины и разочарованием.       Антон всегда честен с собой, и в этот раз он также честно признается, что заинтересовался. Он сделал это ещё на московском сером перроне, выхватив конкретный силуэт из толпы снующих по своим безликим делам людей, и пытался его раскусить, но скорлупа тайны оказалась куда прочнее его собственных зубов. Теперь же он и вовсе остатки челюсти растерял, позволив себе выпустить из своей головы лишнего гонора.       Антон помнит, что уход отца сильно ударил по нему. Так, что будь он боксерской грушей, весь песок высыпался бы на тренировочный мат, оставив в самом центре чехла большое отверстие. Он пережил тот этап только с помощью Димы, матери и сильной лицейской загруженности, но даже это все не спасло он самопоедания и мнимого чувства вины. Антон помнит это чувство, понимает, что восстановится трудно и сравнивает с новой виной, всегда проводя параллель только с отцом.       И сейчас чувство вины самое настоящее и заслуженное, только как с ним справиться Шастун совсем не понимает, зарывая сознание все глубже в темноту смущения.       Проходит почти два часа, и до Костромы остаётся кочергой подать, но Арсений в купе так и не возвращается, отчего внутреннее волнение Антона сначала усмехается, а потом разрастается, приобретая масштабы маленькой промежуточной платформы в российской унылой глубинке. Идти искать попутчика кажется по-детски нелепым, да и не сможет он при всем желании оббежать весь состав, не забыв проверить каждый угол.       Пропажа Арсения становится для Шастуна собственной ответственностью, но чем она вызвана в первую очередь — сказанной от злости глупостью или помощью в опьянении — для себя он рассудить не может. Виноват по обоим пунктам, это факт, а расставлять приоритеты значимой целью уже и не назовёшь.       Кострома за окном появляется неожиданно, и вид асфальтированного перрона вызывает острое желание покурить полноценно, без оглядок через собственные плечи в окно или судорожных затяжек, пока проводник его не засек, поэтому Антон на все произошедшее ранее плюет, хватает пуховик с поручня, и шагает к выходу из вагона.       — Остановка тридцать минут, юноша, из которых семь уже прошло, — пищит неприятно знакомая проводница, проверяя у новых пассажиров документы, — ждать я вас не собираюсь, отправимся без вас в случае чего.       Да, общий язык им точно найти не удастся, но он справится с перекуром за пять-десять из положенных двадцати трёх, и в ответ ничего колкого не бросает. Шастун уже давно не горящий максимализмом подросток, и пропустить мимо ушей чью-то ненависть вполне себе готов. Даже если какие-то поступки говорят совсем о другом.       Местный вокзал для Антона всегда казался бездушным и не имеющим ничего общего с хотя бы базовым стильным ландшафтом. Кривые как по форме, так и по установке, наспех покрашенные в белый, бордюры вокруг прямоугольников земли, в которой летом растёт трава, хотя должны быть цветы. Покоцанные временем и случайными людьми лавочки с облупившимся светлым покрытием и застарелый, дряхлый как дед, асфальт.       Он смотрит на все это не первый, второй или третий раз. Выходить в Костроме Новой превратилось в своеобразную традицию ещё на первом курсе, но контраст с вылизанной Москвой, где даже мусорные баки каждый год меняют на более футуристичные и лаконичные «а то не вписываются как-то» всегда ощущается. И псевдоевропейская архитектура самого здания вокзала это чувство лишь умножает.       Антон вглядывается в небо — единственный повод вообще выходить из купе на этой станции — и находит там россыпь звёзд, которые в мегаполисах уже не горят так ярко, превращая синий монолит над головой в неумелую репродукцию "Звездной Ночи" Ван Гога.       Из соседнего вагона вываливается в связи с земным притяжением тело, и силуэт оказывается слишком знакомым для того, чтобы его игнорировать. Попутчик наконец-то нашёлся, и уровень его трезвости давно перешёл минусовое значение, как и температура этого планирующего умирать города.       Пьяный до соплей Арсений, налакавшийся как кот сметаны, несколько раз пытается поджечь сигарету в собственных зубах, но каждая новая попытка оказывается провальной, и он забрасывает очки с глаз на макушку, выглядывая вокруг себя хотя бы кого-то курящего.       — Изви...кхм...нте, не пмож....те, — с трудом он говорит, обращаясь к Шастуну, а после узнаёт в нем своего соседа, — аххх, эт...ты...првет, Антн.       Антон, видя плачевное состояние, закатывает глаза, резко стирая из памяти недавнее чувство вины, чтобы в жалости еще и к себе не захлебнуться, а потом проверяет время на телефоне, думает о том, что нажраться до семи вечера надо уметь, вспоминает, что и сам руку к этому приложил, восстанавливая в голове последнюю удаленную из мозга запись. Он на Арсения смотрит в упор и выглядит так, будто решает в уме задачу из высшей математики.       В голове вариантов для развития событий много, но Шастун человек хороший, понимающий и справедливый, поэтому молчание не прерывает, а лишь отщелкивает истлевшую наполовину сигарету в сторону, и за руку утаскивает соседа в их купе, периодически цепляя того за капюшон по дороге, чтобы избежать позорного падения носом в грязный ковролин узкого вагонного коридора.       Уже внутри Арсений падает на кровать, даже не расстилая ее, поэтому Антону приходится негласно поменяться с ним местами, взять комплект нераспакованного постельного белья и застелить им правое сидение.       Новый знакомый — пушинка. Версия об оболочке с отсутствующим внутри человеком подтверждается, но Шастун прямо сейчас это игнорирует, перекладывая бессознательное тело с одной стороны на другую.       Свою новую кровать он тоже заправляет, а потом переодевается из уличной одежды в домашнюю: натягивает на ноги обычные серые шорты, из клетчатой рубашки ныряет в тонкий потрепанный свитер и зарывается в подушку подбородком, впиваясь глазами в свободный мир. В тот, что прячется за стеклом этого долгого поезда.       Он несколько раз за вечер оглядывается на Арсения, надеясь, что завтра им все таки удастся поговорить. И Антон извинится. Не потому, что должен или виноват, а потому, что такими фразами бросаться непростительно даже в друзей, а он бросил. В незнакомого человека.       Шастун засыпает около десяти вечера под воздействием тишины внутри купе и равномерного стука об рельсы за его пределами.