За стеклом - города

      В семь утра Антон просыпается от холода окончательно, переставая кутаться в бесполезно тонкое поездное одеяло. У железной дороги в России, на самом деле, не так много плюсов, как кажется, особенно когда ты отпускаешь свою эмоциональную привязанность к детским воспоминаниям.       Летом в вагонах всегда слишком жарко: каждый отсек превращается в духовку, где вместо итальянской лазаньи на готовых листах от бариллы запекаются уставшие люди; окна в купе открываются не все и не всегда, зависит исключительно от твоей собственной удачи и возраста поезда; кондиционирования внутри будто не существует, поэтому запахи от тепла лишь усиливаются и по-настоящему раздражают. Пот, скисшая еда, грязные ноги, лапша быстрого приготовления и какие-нибудь духи от женщины, которой не нравится местный аромат, превращают происходящее в адский парфюм.       В холодное же время года ситуация полностью переворачивается, и ранее не пропускающие воздух двойные толстые стёкла продуваются слишком сильно, спайка швов внутренней отделки оказывается дырявой, а выдаваемый комплект постельного белья и одеяло согреться не помогают вовсе.       Из плюсов у железнодорожных путешествий остаётся лишь атмосфера советского союза благодаря самим едущим и их еде, тихим ночным разговорам в тех купе и плацкартах, где оказываются совы схожего возраста, тошнотворно поражающие виды разваливающегося по частям мира за окном и старые кованные подстаканники, которые руки так и тянутся утащить.       Шастун к таким условиям привык — он в них действительно с самого детства, но просыпаться от собственных леденеющих ног ему все равно не нравится. Около трёх часов ночи он попытался справиться с нехваткой тепла с помощью второго одеяла, даже Арсению в голове сказал спасибо за выкупленные места, но раннее холодное утро официально признаётся победителем в этой битве.       Из купе он выходит очень тихо, старается не хлопать дверью и не спотыкаться, чтобы не мешать людям вокруг, да и своему собственному попутчику тоже, досыпать эти ледяные дорожные часы.       Коридор пустой, и абсолютно каждый шаг напоминает удары отцовским молотком по гвоздю в детской, даже родной стук колёс от этой гнилой ассоциации не избавляет. Антон стойко идёт вперёд с одной единственной целью — привести себя в порядок. Умыться тёплой водой, которая из крана будет еле бежать, почистить зубы и пригладить наверняка вставшие из-за сна и неудобной подушки гнездовьи волосы.       Он в поездах просыпаться рано привык. В утренние часы вечно гудящий и веселящийся улей превращается практически в кладбище, где слишком шуметь кажется неправильным с моральной точки зрения, но чужие храпы все равно сливаются в единый рингтон, вызывая бессонницу у особо чувствительных. Дети ещё не носятся вдоль дверей, сбивая проходящих мимо взрослых, очереди в туалет не существует, а проводник не ведёт себя как цепной пёс, выглядывая и вынюхивая нарушения.       Для Антона такая ранняя атмосфера становится триггером приятных воспоминаний из детства: он будто бы дома, проснулся пораньше в выходной день, пытается пробраться в тишине на кухню к маленькому телевизору, чтобы включить канал с утренними мультиками. На каждый шорох Шастун реагировал остро, будто боялся, что родители накажут за шум и нарушенный сон. Никогда не наказывали.       В купе он возвращается в куда лучшем самочувствии и уверенности в своём внешнем виде. Антон —представитель странного, какого-то дурацкого, поколения. Ему необходимо хорошо выглядеть даже в поездке, как и всей современной молодежи, но он никогда не забудет с собой сменную одежду, своё собственное полотенце и убрать документы подальше, как это делают старики.       В свои двадцать один он для окружающих «ни рыба, ни мясо» в буквальном смысле фразы. Шастун привык читать альтернативные русские комиксы и рисовать природу, ему комфортно ездить в поездах и слушать популярный глупый рэп, нравится одеваться в оверсайз и носить шапку зимой. Природа будто сглупила, оставив в нем что-то от прежней жизни, которую он прожил, судя по всему, до самой старости, но дала лишнее безумство в новой, и теперь все друзья должны мучаться, пытаясь хоть как то охарактеризовать его личность.       Дверь купе оказывается приоткрытой, хотя Антон точно помнит, как закрывал ее, чтобы случайные редкие звуки не разбудили спящего внутри человека. Или его подобие. На несколько секунд он допускает мысль о том, что кто-то мог к ним зайти в надежде на наживу. Такое даже в современное время далеко не редкость.       У Шастуна за последние три года вещи из поезда пропадали регулярно: он не обнаруживал книг, с которыми садился в состав и планировал дочитать уже дома, не досчитывался денег в кошельке, хотя крупные суммы там и не держал вовсе, выходил из вагона без шапок, кепок или солнцезащитных очков.       Люди в поезде иногда оказываются воронами, тянущими свои руки ко всему, что хоть как-то неровно лежит или лежит на виду, и с этим практически невозможно бороться, поэтому с каждым путешествием все больше учишься контролировать то, что везёшь с тобой. Антон пытается вспомнить, оставлял ли что-то важное на виду. Но, кажется, ничего.       Он заглядывает в купе, тихо вздыхая, и понимает, что его переживания были напрасными. Между полок стоит Арсений, облокотившись головой на одну из верхних полок.       — Извини, я допил оставленную тобой минералку, — говорит он, даже не поднимая голову, — один-один, да?       Антону хочется злиться, но он вспоминает, что отчасти и сам, видимо, виноват в таком похмельном состоянии своего попутчика.       — Ничего страшного. Как ты себя чувствуешь?       Шастун верит, что сегодня им удастся найти общий язык. Арсений не похож на человека, который будет конфликтовать с плохим самочувствием, а он сам вчерашний конфликт продолжать не собирается. Не в его духе распаляться на агрессию ещё больше, когда, кажется, она сошла на нет. Ему, по какой-то причине, хочется со всеми дружить; хочется наслаждаться людьми, как конфетами, иногда расстраиваться или ошибаться, но точно не агрессировать.       — Будто тебе есть до этого дело, — хмыкает Арсений, плашмя падая на матрас и будто что-то ломая, — альтруист хуев.       Антон смешно пыхтит из-за услышанного, раздувает ноздри, несколько раз открывает и закрывает рот, но в итоге просто садится на собственное сиденье, скидывая кроссовки, собирает ноги по-турецки и устремляет взгляд в окно.       — Я езжу на поездах большую часть жизни, хотя до моего города куда проще добраться на самолете, и у меня совершенно точно есть деньги на это, — начинает он говорить, смотря на мелькающие за окном пустые, будто бетон серые, поля, — я вырос на железнодорожных путях, путешествуя сначала с папой, потом с друзьями, а потом к семье. Всю жизнь предпочитал стук колёс гудению турбин, даже если это не имело никакого смысла, ведь для меня важным были люди.       — Слушай, замолчи, пока в не врезал тебе, а, — шипит попутчик, перебивая рассказ.       — Нет, знаешь, путешествия на поезде очень похожи на жизнь в университетском общежитии. Тебя сталкивает с определённой кучкой людей, и все, что ты можешь сделать — либо начать с ними говорить, либо игнорировать. В ближайшее время эти люди никуда не денутся, и, конечно, всегда есть надежда на переселение, но чаще всего тебе бьют по лбу отказом, — продолжает Антон, — тебе же это все не нужно. Почему ты выбрал поезд, а не самолёт? Это единственное, что я хочу у тебя спросить, правда.       Шастун все ещё смотрит в окно, даже не желая переводить взгляд на Арсения. Он знает, что увидит там ненависть, презрение, и, возможно, даже сможет повернуться в момент, когда сосед начнёт закатывать глаза или держать рукой лицо, выражая тем самым максимальную степень недовольства, но прямо сейчас нескончаемые поля за окном — единственное, что интересует его.       Бескрайние, серые, пустые. Как сам Арсений и его отношение ко всему происходящему. Не несущие в себе в холодное время года никакой красоты или пользы, просто куски земли, переживающие один конкретный погодный интервал, чтобы в другой про их существование снова вспомнили. Однажды их засадят, и семена дадут сначала зелень, потом цветы, а в самом конце — плоды. Цвёл ли Арсений когда-нибудь? И зацветёт ли?       — Потому, что у меня закончилась аренда квартиры, и в день ее окончания мне сообщили, что моя мать умерла, — попутчик говорит пугающе спокойным тоном, будто и сам уже давно не живет, — мой единственный вариант — вернуться домой, но я уже не попаду на похороны, и не хочу сидеть в той квартире. Выбрал дорогу.       У Антона от сказанного встаёт в горле ком. Оборонённые вчера слова отдают новой порцией стыда и смущения, и язык уже поджимается к небу, чтобы начать говорить первые буквы, поэтому его приходится прикусывать. Антон обещал, что задаст один вопрос, он ждал один ответ и получил его. Условия негласной сделки выполнены. Он не должен их нарушать.       Включённый на телефоне звук разрезает густоту пустоты покруче ножа, но, слава богу, что это происходит. Ситуация оглушила, как если бы на голову надели кастрюлю и несколько раз ударили по дну, заставляя помимо слуха потерять ещё и пространственный ориентир.       Смс-уведомление о появившейся связи напоминает Шастуну о данном матери обещании, так что номер он набирает по памяти, даже не вглядываясь в экран. Этот номер для него — самый важный и родной, он вспомнит его даже после полной потери памяти.       — Доброе утро, — произносит, желая добавить такой обычное «мам», но язык выкручиваться в продолжение отказывается, — выспалась?       — Доброе, Тош. Да, все хорошо, ты там где уже?       Для Антона такое обращение ненавистно практически всю жизнь, но голос мамы делает его совершенно любимым и желаемым. Майя всегда так к нему обращалась: даже когда забирала четырнадцатилетнего бунтаря Антона из обезьянника в три утра после устроенной на центральной площади массовой драки с ребятами из школы постарше. Для неё он — маленький мальчик, не смотря на его рост, вес, возраст, поведение и стиль жизни. Для самого Шастуна это обращение — ощущаемый запах дома, ещё там, в Воронеже, блины на завтрак в любой ситуации и мягкие объятия, когда все становится слишком плохо.       — Киров минут через десять будет, если я верно понял по окну, — смеётся, но очень тихо, будто стыдится.       — Как же ты это все различаешь и помнишь, я не понимаю, — говорит мама каким-то удивляющимся тоном, — мне это ни о чем не говорит, ты же знаешь. Скажи лучше, во сколько ждать?       Антон думает, что он чокнутый. Ему действительно удаётся различать населенные пункты между собой, пускай не все, леса и реки. Узоры природы кажутся очевидно непохожими, если вглядываешься в них двадцать четыре раза за год в течение последних трёх лет. Между собой сильно контрастируют крыши: одни, совсем старые, сделаны из дерева и укрыты чем-то непонятным, другие поглощают свет шифонером, а третьи и вовсе блестят бардовым из-за нового популярного покрытия, но выглядят крайне неуместно в антураже прошлых лет.       — Прибытие в одиннадцать семнадцать вечера, но, кажется, минут на тридцать задержится. В районе часа буду дома. Ты же сделаешь курицу?       — Господи, — заливается смехом Майя из-за вопроса, — сделаю, контанго*. Напиши, как выйдешь из вагона, поставлю в духовку.       — Супер, люблю тебя.       Антон за весь разговор ни разу не говорит «мама», сдерживая своё желание плоскогубцами. Вести себя как издевающееся мудачье в остаток плана дня совершенно не входит.       Арсений снова сидит, облокотившись на стену, что-то пишет в тетради и постоянно трёт глаза. Кажется, что попутчик не человек — робот — и привык выполнять заданные действия до тех пор, пока от системы или владельца не поступит новая команда. Смотреть на это невыносимо.       Антон видит истрепавшийся за ночь пластырь на пальце и проступающую сквозь него кровь, думая о том, что ватная подложка уже не выдерживает такое количество жидкости в себе. По краям торчат нитки, и хотя бы одну хочется подцепить ногтями, чтобы распустить прорывающуюся сквозь заводское плетение бахрому.       Он привычным действием лезет в кошелёк, доставая новую полоску, а потом почти также, как и вчера, проводит им по поверхности стола в направлении попутчика.       — Она умерла почти 2 недели назад, но мои родственники даже не сказали мне об этом, — внезапно начинает говорить Арсений, продолжая смотреть в тетрадь, но забирая пластырь на ощупь свободной от ручки рукой, — никто не сказал мне этого, просто юрист позвонил и пригласил на чтение завещания.       У Антона не находится слов. Он не знает, почему ему внезапно решили рассказать это, не понимает как реагировать. Чувствует себя снова ребёнком, которого ошарашивают новостью в замечательный день, будто не считаются с его эмоциональным состоянием, а потом обижаются, что он на контакт не выходит.       Антон глазами снова в окне. Он ждёт отрезок между Кировом и Глазовым, чтобы наконец-то нарисовать свою деревню, как делал это все поездки. Ему кажется, что ее можно просмотреть из-за нахлынувших поверх внимательности чувств.       — Хочешь выпить? — вместо ответа спрашивает Шастун, — У меня ещё есть нераспечатанная бутылка колы, считай фуршет.       Он пытается отшутиться. Очень сильно хочет это сделать, и надеется, что все получится. Находиться в атмосфере тревоги не предел мечтаний.       — Вчера это плохо кончилось, — ровным тоном отвечает попутчик, — но доставай. Главное не отпускай меня в вагон-ресторан.       Сказанное до жути напоминает шутку, но интонация это будто опровергает. Арсений ведёт себя так, будто вот-вот в кому упадёт, и уже не выберется из неё. Хочется вручить ему ИВЛ, чтобы задышал на максимально возможном уровне, но лёгкие, вероятно, повреждены процентов на девяносто. От дыхания остаются лишь хрипы.       Антон действительно достаёт алкоголь и газировку, они пьют из бутылки поочерёдно, практически не запивая. Градусы ощущаются в горле жжением, заставляют морщить лоб и сжимать глаза, но обычная выпивка превращается в соревнование, и после последних капель никто не оказывается пьяным.       Антон слышит, как вагон наконец-то просыпается, и люди начинают бродить по коридору, заглядывая в окна другой стороны поезда, будто увидят там что-то новое.       Путешественники всегда выползают после сна, первые полтора часа состав превращается в улей, где каждая пчела разминает конечности и дышит мнимым свежим воздухом за пределами своей временной коробки. Большинство людей с момента пробуждения мечтают о скорейшем прибытии, чтобы перестать находиться в дороге.       Антон таких людей понять не может, искренне считая, что лучшая часть поездок — сами поездки, а не конечный пункт, но осуждать их никогда не станет. Все вокруг всегда коробка, всегда с четырьмя стенами, всегда с выходом. Не важно где ты находишься: лифт ли это, поезд, квартира, городская улица. Ты в любом случае в коробке, для выхода из которой необходимо приложить усилия. Но коробки по размеру бывают разные, и это играет свою, первостепенную для кого-то, роль.       Они молчат какое-то время, будто каждый думает о своём. Шастун продолжает смотреть в окно, все ещё находя природу ненормально красивой в ее однообразности и простоте, но периодически позволяет себе стрельнуть глазами на соседнее место, чтобы боковым зрением заметить Арсения. Попутчик снова пишет, хотя рука держит ручку не так крепко, как раньше, а раненый палец и вовсе практически к корпусу стержня не прикасается.       — Почему ручка и тетрадь? — неожиданно спрашивает Антон вслух, тут же ругая себя за это в голове, — Старомодно немного, нет?       — Почему поезда? — в ответ произносит сосед.       — Я же уже говорил. Поезда для меня практически родной дом. Мне нравится все, что я получаю от таких поездок.       — Но обязан ли ты быть в родном доме всю жизнь? — Арсений хмыкает, задирая вверх уголок губы, но писать не перестаёт, — Не значит ли такое отношение лишь то, что ты боишься перемен и не хочешь открывать для себя новое? Можно любить родной дом, но привязываться к нему... А зачем?       Антон от таких слов начинает ощущать себя маленьким глупым ребёнком. Он не уверен, что собеседник полностью не прав, но убеждён, что в его отношении к железной дороге нет ничего криминально опасного. Для Антона поезда — реальная возможность побывать в прошлом и прочувствовать давно забытые эмоции.       — Нет ничего плохого в сентиментальности и ностальгии, особенно если они позволяют ощутить уже пережитое, но невозвратное, — будто сокращая собственную мысль, говорит Шастун.       — В таком случае, ручка и тетрадь отличный способ не начать деградировать. Люди уже и не помнят, что писать можно вне гаджетов, рукой, и не помнят, что правила русского существуют, а ошибки не всегда получится просто стереть стрелкой с крестиком внутри.       Антон разворачивается лицом к Арсению уже полностью, закидывая локоть на стол, и облокачиваясь головой на ладонь. Попутчик напоминает согнутую сухую палку, на которой даже пеньков от почек не видно. Он играет челюстью, заставляя скулы периодически проступать более отчетливо, сжимает губы до белизны и будто чувствует, что на него смотрит, отчего громко сглатывает, заставляя кадык дёрнуться.       — Нравится? — спрашивает Арсений, все так же не отводя взгляд от бумаги, - Люди обожают меня рассматривать, будто я музейный экспонат.       — Я не рассматриваю тебя.       — Рассматриваешь, — утверждает сосед так резко, будто обрубает секирой чью-то голову, — пытаешься разгадать меня, как всегда это делаешь в своих поездках. Для тебя это развлечение.       — Возможно немного, — неожиданно сдаётся Антон, смущаясь.       — Мне двадцать восемь, я еду в Омск, и очень хочу, чтобы ты перестал меня рассматривать, — резко хлопая тетрадью и поднимая глаза, говорит Арсений, — не хочется терпеть на себе пронзительный взгляд ребёнка просто потому, что он дважды угостил меня алкоголем и помог не остаться неизвестно где. Я уже поблагодарил тебя за помощь.       Шастуна все же злит такое поведение попутчика. Не делая ровным счётом ничего запрещённого, он умудрился призвать на себя если не ненависть, то пассивную агрессию уж точно, причём совершенно незаслуженную.       — Детям не продают алкоголь, — язвит в ответ Антон, — ну, если ты вдруг не дружишь с нашим законодательством.       — Да тут вопрос не в возрасте, конечно, но допустим. На кого ты учишься?       — Эм, — Шастуна такие прыжки по темам загоняют в тупик, — на маркетолога?       Он действительно на некоторое время будто забывает название своей специальности, поэтому в голосе слышится неуверенность и вопрос одновременно. Прямо сейчас Антону хочется выйти в коридор, чтобы прервать эту странную беседу, но за последние пару минут он слов услышал больше, чем за прошлые двенадцать часов.       — Да, на маркетолога, — уже более уверенно произносит он, — а какая разница?       — Мне просто стало интересно, — улыбается Арсений впервые за поездку, но она больше напоминает оскал, — тебе стало некомфортно? Ощути себя в моей шкуре, я это испытываю с самого начала поездки.       — Извини, я просто хотел общаться.       Антон не врет. У него действительно были именно такие планы с самого начала — общение. Ему никогда не удавалось сохранить контакт с людьми, которых он находил в поездах, но проведённые вместе часы отдаются в сердце тёплом, многих он помнит по именам, а если имён не помнит — помнит лица. Железнодорожные взаимодействия никогда и ни к чему не обязывают, но скрашивают ощущения безвыходности внутри металлического ящика, если те вдруг начинают проступать внутри головы.       — Тебе нравится твоя профессия? — неожиданно продолжает диалог Арсений, — Мне всегда было интересно понять, как люди приходят к осознанному выбору профессий такого типа. Разве не проще освоить их через интернет?       — Ты же сам говорил про деградацию? — удивляется Шастун, — Мне нравилось на первом курсе, но сейчас я практически не учусь. Однако интересно ощутить на себе этот опыт мнимой после школы свободы. Университет утягивает другими вещами, когда находишься в нем больше года.       — Какими?       — Мероприятиями. Я вроде как художник-декоратор, но скорее просто самоучка с руками. Я много рисую для мероприятий, занимаюсь вечным оформлением чего-то, поэтому многие предметы мне закрывают автоматом. Не так много студентов, готовых заниматься тем, что делаю я.       У Антона глаза горят огнём, когда он говорит о творческой стороне своей личности.       — Тогда почему ты не поступил на какую-то художественную специальность?       — Слишком жестокое направление, — устало произносит Шастун, будто повторяет это уже не первый раз, — я пока не встречал в своей жизни хотя бы одного художника с образованием, который был бы счастлив. Все разочаровываются в том, что изучают, редко идут заниматься творчеством после диплома профессионально. Я собираю портфолио, и всегда смогу попробовать найти себе работу. Но учиться на эту работу я не хочу.       — Это справедливо, — качает головой Арсений, спуская ноги на пол, и откладывает тетрадь на кровать, — разумный подход к занятию, от которого не хочешь терять удовольствие. Разве у тебя тогда не должен быть учебный процесс прямо сейчас? Почему ты здесь?       — Сейчас начался этап подготовки к сессии, а она наполовину уже закрыта, ну ты понимаешь про что я, мне раньше 17 декабря нечего там делать.       Антон встаёт с кровати, доставая свою спортивную сумку сверху, и ныряет туда чуть ли не с головой. Первым делом он пытается найти планшет, чтобы сделать очередной скетч, а потом достаёт ещё и новую упаковку мармеладок.       — Еду к семье. Я, вообще-то, езжу к ним каждый месяц, хоть это и супер накладно по деньгам иногда. Что-то вроде традиции, — пытается объяснить он своей ритуал, а потом открывает сладости, — хочешь?       — Ненавижу мармелад, — морщит свой лоб Арсений, — на вкус как куча химии и красителей.       — И глутамат натрия. Люблю это дерьмище, — смеётся наконец-то за всю поездку Антон и засыпает в рот горсть прямо из пачки.       Они разговаривают какое-то время. Попутчик про себя ничего не рассказывает толком, ограничиваясь редкой общей информацией типа фамилии, роста, любимого времени года, очень много вопросов задаёт Шастуну, будто по взаимодействию с людьми скучал, но признавать этого не хочет.       Тем не менее, им действительно удаётся выстроить диалог. Антона это приятно удивляет и разбивает от обиды одновременно. В его голове образ Арсения уже зафиксировался, стал бесполезным и холодным, но теперь выясняется, что разговаривать с окружающими это подобие человека умеет, и его стиль разговора — лаконичность и рассудительность. Шастун с таким не сталкивался очень давно, по телу от происходящего разливается приятное наслаждение.       Поезд останавливается на пятнадцать минут на станции Киров будто для того, чтобы оба успели выйти из вагона и подышать новым воздухом относительно того, в котором они находились последние часы, а потом вновь начинает движение, и Антон резко вскидывает указательный палец по направлению к Арсению, заставляя того замолчать.       Он очень быстро открывает новый файл в редакторе планшета, прописывает дату и время, а потом кистью-ручкой начинает делать зарисовку. Мимо деревни состав проносится как ястреб.       Антон рисует: погружается в процесс с головой, перестаёт слышать окружающий мир, восстанавливает в памяти те кусочки деревни, что уже проскочили мимо окна и остались далеко позади. Именно в такой момент мир глохнет. До него уже не доносится привычный стук колёс о железные рельсы, он не чувствует движения вагона, не слышит детский смех за пределами своего купе. Прямо сейчас у него есть только планшет, быстрые движения рукой, и обрывки вида в собственной голове.       Шастун тратит около 10 минут для того, чтобы нарисовать очевидные изменения жирными линиями, а потом накладывает нижним слоем прошлое изображение, делая его светло-серым, чтобы разница была видна.       — Ты покажешь? — неожиданно врывается шумом в сознание голос Арсения, — мне стало безумно интересно.       Антон протягивает планшет сразу после того, как выходит из нового наброска в полную галлерею и проматывает ее к самому первому рисунку. Знает, что только так можно прочувствовать то, что он пытается донести.       — Я делаю эти зарисовки три года, каждую поездку. Сначала мне просто понравилась деревня, а теперь я считаю обязанным создавать новый холст каждый раз. Будто бы смотришь по дверному косяку, как растёт ребёнок.       — Только тут одно разрушение, — заканчивает за Шастуна Арсений, листая галлерею, — тоскливо. Но выглядит очень хорошо. Ты не боишься, что однажды просто не увидишь эти дома?       — Они заброшенные. Я ни разу за три года не увидел около них хотя бы одного человека. Деревня просто меняется, и однажды она точно исчезнет, я уверен. Но это так странно. В смысле, странно осознавать, что ее не снесут владельцы или их родственники. Дома скорее разрушатся окончательно из-за погоды. Или кто-то просто выкупит эту территорию. Но это странно.       — Что именно? Что люди выбрались из глуши куда-то, возможно, где им проще существовать? — морщит лоб Арсений, возвращая планшет.       Антону снова не нравится ощущать себя частью этого диалога. Он не чувствует какого-либо дискомфорта от происходящего, но кажется странным сам факт разговора. Попутчик в первый день показательно игнорировал его, а теперь интересуется: задаёт вопросы, уточняет, просит показать.       — Что люди ничего не делают с местом, которое когда-то было их домом, — уточняет Шастун.       — А что с ним можно сделать? Зачем?       — Ну разве это не странно, — начинает мысль, убирая планшет обратно в сумку, Антон, — не странно, что люди просто уходят, вычеркивая из своей памяти некогда дорогое место и близких людей?       Он делает вид, что говорит про деревню, подразумевая под этим собственную травму после ухода из семьи отца. Антон пережил ее, действительно пережил и начал двигаться дальше ещё до поступления в университет, но пережить не равно понять. Для него те события стали будто бы новой отправной точкой, и воспоминания из детства вне поездов теперь наполнены матерью и отчимом. Не отцом.       — Странность побега зависит от обстоятельств, принудивших тебя к этому самому побегу, не думаешь?       Арсений встаёт с места, облокачиваясь поясницей на стол, и наклоняет голову к Шастуну, слегка щуря собственный взгляд, будто рассматривает что-то.       — У тебя такие необычно зелёные глаза, — неожиданно произносит он, - но возвращаясь к мысли, я имею в виду то, что некоторым проще бросить все и исчезнуть, чтобы никогда больше не вспоминать. Для многих обывателей романтика деревенской жизни опирается на классическую литературу и пейзажи американских фильмов про глубинку.       — Эм, спасибо. Ну, за глаза. Если это вообще комплимент. Но я не совсем понимаю.       — Не совсем понимаешь комплимент ли это? Да, думаю он. Или не совсем понимаешь мою мысль? — попутчик запрыгивает на стол, свешивая ноги, и прижимается спиной к холодному стеклу поезда, — Для большинства людей деревенская жизнь в глуши не более, чем размытые представления относительно реальности. Люди думают о цветах, природе, дружелюбных соседях и свежих качественных продуктах. Человеческая память очень избирательна, ей проще запомнить приятные моменты. На деле же, жизнь в деревне не более, чем страдания. Врачи едут долго, работы нет, огромная куча дел, проблемы с жильем из-за качества жилья... Я много могу перечислить, надо?       — Нет, — произносит Антон, солдатиком падая на кровать, — не стоит. Ты прав. Это цинично, как по мне, но ты определённо прав.       Они внезапно продолжают говорить, скатываясь в разговоры о музыке, о любимых видах растений и временах года, что кажется довольно бессмысленным, если не вслушиваться в суть рассуждений. И Арсений, и Антон превращаются в маленьких детей, рассуждая о сезонных развлечениях и ассоциациях.       Попутчик говорит мрачно. Шастун чувствует это в каждой произнесённой фразе, его будто холодом обдувает из-за позиции человека напротив, но этот холод кажется неправильным. Он не похож на тот, что прямо сейчас притаился за окном поезда, что бьется об стекло, пытаясь проникнуть в стальную коробку и заставить всех сосредоточиться на теплообмене.       Холод Арсения — свежий и колючий, будто неродной для человека, а подсаженный. Антон думает, что когда-то внутри соседа наверняка существовало тепло, а потом вспоминает про мать и все будто встаёт на свои места.       — Ромашки кажутся мне симпатичными, — произносит попутчик, снова утыкаясь лицом в тетрадь и начиная что-то писать, — ты знал, что аптечная ромашка растёт вдоль дороги, хотя ее привычным местом обитания являются поля? Она буквально пробивает себе землю там, где ей хочется, но при этом она не такая вызывающая, как одуванчик. Это интересно — быть обычной внешне, но сильной внутри.       — Ромашки красивые, — соглашается Антон, — я дарил своей первой школьной любви букеты из полевых цветов, но не знал никаких растений в нем кроме ромашек.       — Они отлично смотрятся в самостоятельных композициях, особенно с крафтовой бумагой. В этом есть что-то простое и привлекательное одновременно, — Арсений натягивает на себя толстовку и ложится на спину, продолжая писать.       Они разговаривают до самого Глазова, и Шастун начинает думать, что им все же удалось найти общий язык, даже если для этого каждое слово приходится взвешивать, чтобы случайно не показаться глупым. Попутчик оказывается чрезвычайно эрудированным, и удерживать качество общения иногда будто невыносимо сложно. А ещё Антон искренне не понимает, как тот и пишет, и говорит одновременно, но Арсению это делать удаётся без каких-либо проблем.       Антон много смотрит в окно во время диалога, и в один прекрасный момент замечает белые частицы в воздухе, не веря своим глазам. Он любит снег, даже если тот тает в волосах, делая их непослушными и жёсткими, мочит одежду и забивается за воротник. Антон широко открывает рот от удивления и тычет в окно, показывая первые хлопья в этом году Арсению, но сосед лишь полуулыбается от открывшегося перед глазами представления. Шастуну больше не двадцать один, и он не учится в университете, рассуждая о серьезных вещах. Ему снова пять, и папа покупает санки, чтобы опробовать недавно построенную искусственную горку в городе для всех желающих прокатиться с ветерком.       Они пьют чай, и Арсений все же соглашается на несколько кусочков от огромной плитки шоколада, а после выбегают на Балезино из поезда, практически снося проводницу.       Антон ловит снег ртом, как щенок, пока Арсений просто дышит, как по часам, и рассматривает железнодорожную станцию. Каждая новая ещё более пустая, сильнее разрушенная и ярче пахнущая советским союзом, но люди в таких местах отчего-то улыбаются случайным гостям из поезда и желают удачного пути.       — Я очень хочу спать, — говорит попутчик, заходя в купе и стягивая с себя толстовку, — но мне нельзя пересыпать. Ты сможешь разбудить меня, когда поезд будет подъезжать к Екатеринбургу?       — Да, не проблема.       Арсений засыпает, пока Антон наблюдает за закатным небом, которое через стекло поезда кажется особенно ярким. Голубой цвет не превращается, как это обычно бывает в городах, в оранжевый. Он наполняется более глубокими оттенками розового, а потом и вовсе скатывается в лиловый, позволяя некоторым облакам превратиться в сахарную вату из рекламы Чупа-Чупс про жвачку.       Лес не кончается. Железные дороги в стране словно специально построили сквозь дикую природу, и фонари путь освещают составу лишь условно, отчего все купе погружается во мрак.       Антон думает о матери. Он скучал по ней последний месяц особенно сильно, вспоминая события девятилетней давности. Все ещё свежи в памяти события того дня, когда он пришёл после ненавистной математики и биологии домой, надеясь, что отец поможет разобраться с новой темой и подскажет как решать примеры для исправления оценки, а обнаружил лишь пьющую воду с трясущимися руками маму.       Майя не плакала при Антоне в тот день, и не плакала после. Он даже не уверен в том, что для неё уход мужа действительно стал сильным ударом, скорее всего было странно лишь осознать, что теперь их двое и расчитывать не на кого. Но тогда Шастун последний раз видел маму в обеденное время внутри квартиры, даже на подозревая о том, что следующие четыре года она будет уходить на работу в семь утра и возвращаться в девять вечера.       На станции Пермь-2 Антон выскакивает с пачкой сигарет, выслушивая нотации от сотрудницы РЖД о вреде курения и о том что она его ждать не собирается. Сказанные фразы смешат, но спросить он даже не пытается, молча кивая головой, а потом выкуривает три сигареты подряд, успеваю сбегать к ларьку за энергетиком. И почему-то берет сразу две банки.       До Екатеринбурга остаётся около пятнадцати минут, и Антон все же будит Арсения, думая о том, что тот — самый странный попутчик в его жизни.       — Мм, спасибо.       — Ну вот, совсем скоро покину твое общество и перестану причинять дискомфорт, — Шастун шутит, протягивая одну банку рэдбулла, — держи. Я подумал, что тебе может пригодиться.       — Ты непонятный, — Арсений банку берет и сразу же ее открывает, залпом выпивая почти половину, — я отвратительный вагонный сосед, но ты все равно внимательный и лучезарный. Для чего?       — Не знаю? Мне не хочется конфликтовать с тобой, хотя иногда ты как будто специально напрашиваешься на оскорбления.       — Ну, спасибо, что не ударил меня по лицу, в таком случае, — Арсений улыбается лишь уголками губ, — надеюсь, ты без проблем доберёшься до... Дома.       Шастун замечает, как попутчику сложно произнести последнее слово и думает, что так быть не должно. Они действительно много говорили, и Антон убедился, что человек перед ним вовсе не плохой, а уставший и сдавшийся. Всем людям время от времени нужна поддержка, и он хочет, чтобы у Арсения она появилась в том числе.       — Насколько сильно ты не хочешь в Омск? — спрашивает Шастун, когда первые люди уже начинают покидать вагон, пытаясь поскорее сбежать на перрон Екатеринбургского вокзала, — по шкале от одного до десяти?       — Думаю, на все тридцать один, — хмыкает попутчик в ответ.       — Бери вещи и пойдём со мной.       — Что?       Антон фразу не повторяет, лишь вскакивает с сидения, самостоятельно начиная доставать рюкзак Арсения и складывать в него лежащие на столе личные вещи.       — Прекрати, — попутчик рюкзак пытается отобрать, — куда я пойду, блять, в ебанном Екатеринбурге?       — Ко мне. У меня большая двуспальная кровать, добрая семья и запечённая курица на ужин, а уже завтра мы что-нибудь придумаем. Ты останешься у меня, и мы круто проведём время в моем городе.       — Антон.       — Давай, соглашайся. Ты, очевидно, не хочешь в родной город. И мы как будто нашли общий язык, и какая разница?       И Арсений действительно соглашается, громко вздыхая, а после забирает оставшиеся вещи, следуя за Шастуном к выходу. По пути он объясняет проводнице, что сходит с поезда раньше времени, даже если ей эта информация не требуется вовсе.       Екатеринбург встречает сильным ветром и моросящим дождем, который бьет тебя по лицу так, будто с неба не вода льётся, а сыпятся мелкие камушки-песчинки. Антон вдыхает запах вокзала, думая, что даже обычный асфальтированный перрон пахнет домом, а после крепко хватает за локоть Арсения одной рукой, пока вторая вызывает через приложение такси.       Шастуну кажется, что он совершил очень необдуманный поступок, и это решение втянет его в странные приключения. Но в данный момент он об этом совсем не жалеет.