Письма в никуда

Драгоценная моя Анна! Пишу к Вам без бумаги и чернил. Пишу одною лишь силою мысли. Писем этих Вы никогда не увидите. Да и мне сложно будет перечесть их, поскольку существуют они лишь в моем воображении. Сегодня видел Вас во сне. И вновь накатило безмерное восхищение: как же Вы прекрасны, душа моя! На ум идут какие-то обрывочные комплименты, кои приняты в высшем петербургском обществе. Ваш же покорный слуга ронял их, нимало не задумываясь и относясь, скорее, как к ритуалу, чем как к выражению чего-то сокровенного, идущего от души и из глубин сердца. Но сейчас мне хочется говорить их, ведь Вы не можете меня слышать, и на Ваши губы не опустится легкая усмешка. Я вижу, как вы изгибаете иронично брови и качаете головой: ах, Яков Платоныч, вы ли это? Несгибаемый, жестко застегнутый на все пуговицы фараон - и вдруг комплименты?! Нет, Анечка, Ваш фараон несгибаем и закован в железо, только когда дело идет о службе, о бесконечных выматывающих допросах. Но как же скоро рушится сей доспех, когда в голове всплывает Ваш прекрасный образ. Немедля хочется вытаскивать из самых дальних уголков памяти слова, над которыми в прошлом ваш полицейский иронично насмехался. Было то, или мне лишь приснилась моя жизнь? Об одном сожалею, что так мало говорил Вам этих слов. Что все мои слова уместились в том лихорадочном и маловразумительном шепоте, когда я склонился к Вам в нашу первую и единственную ночь, да в короткой записке, что я набросал на скорую руку. Не знаю даже, прочли ли Вы её... Нет. Об этом думать нельзя. Эти мысли настолько глубоко сокрыты в сердце, что едва ли я, ежели выживу в этих проклятых казематах, когда-нибудь осмелюсь достать из памяти и прикоснуться к ним. Так что терпите, Анна Викторовна: комплименты мои будут весьма неуклюжи. Что и неудивительно. Отчего-то при малейших попытках объясниться с Вами я немедля превращался в косноязычного нервического юнца, едва делающего первые шаги на поприще завоевания сердца прекрасной дамы. В комплиментах моих будут и бездонные глаза, и коралловые губы, и гибкий стан, и точеная ножка. О, не смейтесь, драгоценная моя, я предупреждал: экзерсисы мои таковы, что кроме смеха и слёз от неуклюжести они не могут вызвать ничего. Я стараюсь писать Вам о всякой чепухе, лишь бы только не спрашивать: как Вы, Анна Викторовна. А Вы в ответ уже не поправите мне котелок, не щелкните шутливо по нему пальчиками, а я не стану смотреть Вам во след, беспомощно сцепив за спиной руки от невозможности догнать Вас и просто обнять, как Вы часто обнимали меня, не в силах вынести наш нелепый в своей бессмысленности нейтралитет. От этих моих воспоминаний о том коротком времени, кое было едва ли не самым светлым в моей столь долгой сумбурной и ломаной жизни, становится легче, раны мои сами собой затягиваются, боль в вывихнутых суставах утихает. Вы - настоящий врачеватель, Анна Викторовна. Но боль в моей душе от того, что я покинул Вас в ту злосчастную и прекрасную ночь, Вы излечить не сумеете. Хотя я с радостью принимаю эту боль в надежде, что господь примет сию жертву и одновременно облегчит Ваши страдания. Нет, и об этом писать не стоит... Кажется, письмо моё хаотично и отрывочно. Как и мысли. Но я должен, я буду продолжать писать к Вам. Возможно, Вы в своем удивительном и волшебном мире духов увидите эти мои мысли, сможете прочесть их. Возможно, Вы даже явитесь мне, как в тот день, когда вызвали меня из проклятого бункера Брауна, и я прикоснулся к непознанной мистической вселенной, увидев Вас, застывшую в немом призыве о помощи. Вот о чем я подумал сейчас: пожалуй, мне стоит быть деликатнее в своих посланиях, вдруг Вы и верно прочтете их и, - что непереносимо осознавать, - огорчитесь от упоминания о моих испытаниях здесь. Честно признаться, я в самом деле и ждал, и боялся, что Вы явитесь мне. Но пока я вижу Вас лишь в горячечных обрывочных снах своих. Хотя последнее, чего бы хотелось, это чтобы Вы увидели меня в том жалком состоянии, в коем я пребываю сейчас. О, нет, не приходите ко мне пока, драгоценная моя Анна Викторовна! Ваше спокойствие стократ мне ценней своих желаний. Я знаю, Вы осведомлены, что я всё еще жив, посему я уверен, Вы не оплакиваете меня. В двери грохочут засовы. Мои мучители, кажется, заскучали без Вашего покорного слуги. За сим откланиваюсь на короткое время. Остаюсь Ваш, весь Ваш, бывший надворный советник, бывший чиновник по особым поручениям, бывший начальник сыскного отделения, но – безмерно любящий Вас. Яков Штольман.