Сходит с ума весенний ветер

01.05.2021

— Арс, вот скажи, нахрена ты это делаешь? Арсений оборачивается, разгибается из своей причудливой позы — неприятно вдруг обнаружить, что в семнадцать может так сильно болеть спина, — и смотрит на Волкова так, будто он ничего не понимает в жизни. У них это, в общем, часто случается: слишком они разные. Где вечно витающий в облаках Арс, а где Олег, у которого в жизни самое романтичное — это Разумовский, кое-как умещающийся между учебой, тренировками, еще тренировками и игрой в Мортал Комбат. — Ты не поймешь, — говорит Арс, безуспешно пытаясь разглядеть на экране телефона хоть что-то, но, увы, мешает слишком яркое солнце. — Чего это? Волков чуть повышает тон, и Арсений с каким-то даже умилением замечает, как быстро реагирует Сережа: кладет руку ему на загривок, точно приручая дикого зверя, путается пальцами в волосах. Пальцы — длинные, тоненькие совсем, как у ребенка, но Олег довольно жмурится, и Арсу впервые за долгое время хочется назвать его не псиной сутулой, а милым котенком. — Сам же говорил, что у меня в башке столько херни намешано, что сам черт ногу сломит, а простому смертному вообще не разобраться, — фыркает Арс. — Ну, вот я и цитирую. Видно, что Олег уже собирается ответить, даром, что тонет в мягких почесываниях, — о, у этого парня сарказма хватит на всю его чертову команду, — но Юля успевает первой. Мягко спрыгивает с ограждения, доставая из кармана блестящий серебристый чехол, и тянет его вперед. — Девочки, не ссорьтесь, помада у меня, — смеется она, по-хозяйски усаживаясь на расстеленный по крыше плед. — Мне и так неловко среди влюбленных парочек, а вы еще решили закатить скандал. Нас же к хренам выгонят с крыши, а он, — Юля кивает на Олега, — вообще вам бухло покупает, можно немного уважения? — Здесь нет влюбленных парочек, — вклинивается Разумовский, поспешно убирая руку с чужого затылка, и вообще сдвигается на миллиметр, но Волков, кажется, неосознанно, но все-таки движется следом. — Хватит уже. — Сереж, ты сидишь в его толстовке, а на тебя, Арс, этот придурок, — она оборачивается на Шастуна, — смотрит, как на светлое нефильтрованное, то есть с большой любовью. Так что послушайте будущего психолога. — Ты же на журналистике учишься. Олег первым нарушает тишину, и, наверное, все ему благодарны: нужно как-то перевести тему, а то диалог рискует стать слишком неловким. Арсений не может говорить за всех, но он к такому не готов совершенно, хотя Юлины слова и попадают в самое сердце на поражение, и он косится на Антона, гадая, правда, что ли, смотрит с любовью? Но Шаст облизывается, глядя на стоящее в тени пиво. Вот тебе и романтика. — А журналисты, по-твоему, не психологи? Юля закатывает глаза, поправляет завязанный на груди узел из разных концов рубашки и вытягивается по струнке, подставляя солнцу живот. — Бля, Пчелкина, ты прям как мем про колбасу и сыр. — Антон проходит мимо, едва цепляя ее затылок ладонью, и Юля недовольно фырчит да тут же поправляет прическу: будто универсальное каре можно чем-то испортить. — Ладно, похуй, кто-нибудь уже будет пить? Арсений держится секунду, две, но все-таки проигрывает соблазну. Он достает мобильник бесшумно, почти тайком, наводит камеру на Антона, который стоит боком, и солнце играет в чуть распушившейся челке — и в стеклянных бутылках в его руках. Шаст, видимо, решает взять сразу пять штук, на всех, и те звенят, постукивая друг о друга круглыми боками. — Вот опять! — вскидывается Волков, и Арс убирает телефон так быстро, будто от этого зависит его жизнь. — Зачем ты фотографируешь… все? Арс вздыхает. — Разве не очевидно? — С тобой никогда ничего не очевидно, — комментирует подошедший сзади Антон и неуклюже шлепается рядом, за что получает от Юли шипение: разобьешь, мол, сокровище. — Не знаю, о чем вы, но это прям факт. — Понимаете, в чем дело, — начинает Арсений, и Сережа качает головой: ну да, не понимают, иначе не спрашивали бы. — Вот мы сидим здесь, на этой крыше, сегодняшнего числа, сегодняшнего месяца, сегодняшнего года, и это же, ну… никогда не повторится. Каждый момент уникален, и, пока не изобрели омут памяти, это мой единственный шанс все это сохранить. — А че, память как у рыбки? — закатывает глаза Олег. — Я не обижаюсь, потому что знаю, что у тебя эмоциональный диапазон размером с мой мизинец, — парирует Арс, безуспешно пытаясь открыть чертово пиво краем мобильника, и Антон, не выдержав, забирает у него бутылку. — Не для всех, Арс, не для всех. Волков улыбается так загадочно — точнее, это было бы загадочно, если бы Разумовский рядом с ним не расплылся умиленной лужей, кидая взгляд из-под преступно длинных ресниц. Будущий компьютерный гений, а рядом с Олегом становится облачком сладкой ваты: если Арс и не уверен насчет Антоновых чувств, то с этими двумя все ясно, как божий день, и ему даже почти завидно. Какого черта кто-то любит друг друга взаимно без его участия? — А вообще-то Арсений прав, — говорит Юля. — Типа, даже если не брать в расчет тот факт, что скоро выпуск, у Арса с Сережей жизнь изменится, да и вообще. Момент-то правда уникальный. Ну и… в конце концов, если нас сейчас спалят на крыше, то ее точно закроют, вот тогда будет эксклюзив. Арсений хихикает себе под нос, благодарно кивает девчонке, и та подмигивает в ответ. У Арса внутри плавится с десяток маленьких солнышек, что-то искрится в районе сердца. Любовь? Нежность? Он наблюдает, как Антон со знанием дела забирает у каждого их бутылки, открывает резким ударом и выдает обратно, и, когда их небольшой круг заканчивается, они хаотично бьются горлышками бутылок, и в этом звоне слышится что-то почти торжественное. Арсений улыбается широко, наблюдает, как Олег снова сдвигается ближе к Разумовскому, едва не садясь тому на колени, ловит на себе Антонов взгляд. Тепло. Очень. Чертовски.

04.05.2021

Все говорят: у Сережи должен быть план на жизнь. Даже не так. Говорят: у Сережи наверняка есть план на жизнь, причем грандиозный, включающий в себя первый миллион в девятнадцать, захват мира и спасение от захвата парочки небольших соседних планет. Сережа умный, а значит, не имеет права теряться — кто, если не он? Увы и ах — плана у Сережи до сих пор нет. Аналитический ум не дает споткнуться: делит невыполнимые, казалось бы, задачи на биты и байты, раскладывает по полочкам, выдавая шаг за шагом. И Сережа идет. Хорошо учиться — есть, причем без особых усилий, чисто на краткосрочной памяти, умении красиво болтать и врожденной энциклопедии в голове. Сдать экзамены — еще не успел, но пробники пишутся в основном на трехзначные числа, правда, тревожность все равно не отключается, подкидывая новые и новые варианты. — Я буду бомжом, — в сотый, наверное, раз за вечер говорит он, тычась в Олегово плечо. Ему можно. Сегодня, когда вечер уже плавно перетекает в ночь, а крошечная съемная комната сжимается до совсем уж кукольных габаритов — будто сами стены вжимают их друг в друга. Мол, что же вы, дураки, не справляетесь сами. Сережа за собой замечает, что машинально жмется к Олегу — пытается касаться хотя бы кончиком пальца, задеть коленом, только бы быть уверенным, что он вообще есть. Рядом. Иногда Сережа думает, что запас везения на всю жизнь ему уже выдали — в Волковском лице. — Не будешь. — Олег не отстраняется: и это всегда удивительно само по себе. — У тебя же есть я. Когда я тебя подводил? — Он берет паузу, делает щедрый глоток из чуть запотевшей еще бутылки. — И вообще, Сереж, ты же умный, пиздец насколько. У твоих ног весь мир будет. Разумовский недоверчиво фыркает. На нем чужих ожиданий и обязательств навешано — что колец на Шастуновских пальцах, и то, та груда металлолома наверняка ощущается не такой болезненно-неудобной. Сережа умный, Сережа молодец, Сережа все сможет. И это «сможет» в какой-то момент превращается в «должен». У Разумовского даром что нет семьи — зато есть Олег, бегающий по подработкам, чтобы оплатить им эту чертову комнату, а у него ведь своих дел по горло. И все ради Сережиного будущего, чтобы он миллионером стал, открыл какую-нибудь чертову соцсеть и на всю оставшуюся жизнь их обеспечил. Человек и удачная инвестиция в одном лице. — А если не будет? — спрашивает он тихо, отодвигаясь так далеко, что сразу становится некомфортно: и это само по себе — пугающая херня. — Чего не будет? — Ну, мира у моих ног не будет. Представим, что я не гениальный Сергей Разумовский, а простой человек, который получит какую-нибудь специальность, нахватает троек в диплом, проживет обычную жизнь. — Сереж. — Олег смотрит на него, как на умалишенного. — У тебя ни один экзамен ниже девяноста не написан, и то в десятом классе было. Ну какие тройки в дипломе? Сережа думает, что Волков, кажется, заменяет ему родителей — причем обоих сразу. Противных, требовательных настолько, что хочется лезть на стену, у которых в планах на ребенка все, от Оскара до Нобелевской премии. И все это спутывается в неясный ком, удавкой ложится на шею, затягиваясь так сильно, что сложно дышать. А самое нелепое и ужасное одновременно: у Сережи не получается злиться. Во-первых, потому что он в принципе не может на Олега злиться, и простит ему даже если тот решит подорвать весь город. Во-вторых, потому что Олегу вся эта чушь наверняка кажется уместной и поддерживающей. Мол, ты все сможешь, ты чемпион — ну прямо не выпуск из школы, а реклама «Адидас». Жаль, что не «Рибок», те хоть предлагали пересесть на мужское лицо. — Да обычные тройки. Как у всех. — Ты — самый лучший, — говорит Волков таким тоном, будто его спросили, не круглая ли случайно Земля. У Сережи глаза на лоб лезут и ком в горле встает такой, что хочется его выблевать, как кошки — вылизанную ими же шерсть. Он ставит бутылку на пол, и та опускается с таким грохотом, что Олег отшатывается и смотрит на него странно, исподлобья, явно пытаясь углядеть самую суть. Чушь и вздор — никогда не получалось и не получится. Как работает Сережина голова — это даже он сам не всегда понимает, не то что давать на откуп другим, даже самым близким. — Да я не могу так, — выдыхает он вместо всей грязи, что лежит в голове липким грязевым комом. Олег, очевидно, не понимает, и приходится продолжать. — Ты все говоришь, что я такой классный, ну просто охуительный, и мне кажется, что ты меня только за это и… любишь. — На слове-на-букву-Л у Сережи ломается язык, и он пытается вспомнить, говорил ли вообще Волков, что любит его, хоть раз в этой гребаной жизни. — Что вот я молодой гений и должен им оставаться, а если что-то пойдет не так, то все, до свидания, собирай чемодан и иди на хуй. Все такие… О, Сережа, надежда человечества, давай, пиздуй изобретать лекарство от рака, от чумы и от самой смерти. А если я не изобрету, то что? — Птах… — начинает Волков, и это само по себе страшно: до этого прозвища дело доходит лишь в крайних случаях, и Олег знает, как оно Сережу умиляет и размазывает маслицем по бутерброду, потому и бережет на крайний случай. Значит, сейчас, по его мнению, такой. — А я сыт по горло людьми, которые чего-то от меня ждут. Воспитатели ждали, учителя, друзья, а теперь вот и ты. Как будто у меня кроме мозга и нет ничего, и все имеют право, черт возьми, проебаться на этих экзаменах, а я — нет, я же, сука, самый умный. И все по умолчанию этого ждут. Нет других опций, понимаешь? Даже ты сейчас… Как будто не друга поддерживаешь, а акции себе покупаешь для безбедного будущего, меценат херов. Как Сережа ни старается, слова так и сыплются изо рта черно-белым месивом — больше черным, чем белым, и все это злое, болезненное, лезущее из самого нутра. Все давление, все вымученные долгими (почти) бессонными ночами рассуждения. Ему, черт возьми, семнадцать, и если он понимает что-то в компьютерах, это не гарантирует глубокого знания человеческой натуры и умения решать все проблемы на свете. Осталось только самому с себя этого не требовать. — Я заебался, — снова повторяет он, видя, что Олег (и это страшно) впервые за долгое время, кажется, не находит слов. — Можно мне наконец человека, который будет любить меня не за баллы ЕГЭ, а за то, как я лежу и смотрю сериалы с миской попкорна на груди? Вот чтоб не «Бла-бла-бла, ты все сможешь», а «Похер, сможешь ты или нет, мы придумаем план в любом случае». Чтобы, блять, все от этого сраного поступления не зависело. Я, может, хочу в деревню уехать и всю жизнь продавать помидоры, а не писать код! Пиздеж. Программирование Сереже нравится — понятная структура, четкая, лаконичная схема. Куда проще человеческого сознания. Компьютеры предсказуемые: что вобьешь строка за строкой, то и будет. Единицы и нули, нули и единицы. Куда легче того, что плещется сейчас в Волковском взгляде и давит так сильно, что ни вздохнуть, ни сдвинуться с места. Его к чертовому полу просто прибивает, и даже злость испаряется куда-то, и хочется выбраться подышать на воздух (жаркий воздух Мексики, чтоб подальше от удушающего чужого молчания). — Ну… Скажи что-нибудь, — выдавливает из себя он, и это само по себе тупо: захотел бы — сказал бы и так. Олег смотрит на него, как на умалишенного, и ресницами хлопает часто, точно пупс, закрывающий глаза всякий раз, как ему наклоняют голову. — Ты дурак. — О, а я предупреждал. — Сереже почти радостно от его слов, хотя тревожно куда сильнее: а вдруг Волков сейчас поймет, что он действительно тот еще придурок, соберет чемоданчик и отправится к лучшей жизни? — Я дурак, и… поэтому ты больше не будешь в меня верить? — Нет, я передумал. Ты не дурак, ты долбоеб. Сережа думает, что, в общем, довести до нервного тика человека, у которого из всех эмоций — печаль, если нужного доширака нет в магазине, это уже успех. Сомнительный — и явно не повод для гордости, но все-таки. А после — Олег сдвигается ближе, наваливаясь на него неконтролируемым цунами. Сережа едва успевает подвинуть бутылку, стоящую у них на пути, прежде чем Волков вжимается в него всем собой, полушутливо бодает носом, но у Разумовского все равно щеки алеют, а пальцы, привычно улегшиеся на чужую талию, слегка подрагивают. Под футболкой ощущается поджарое, по-настоящему волчье тело, горячее дыхание проходится по виску. Сережа почти падает в страдания на тему того, что, кажется, лучший друг детства привлекает его совсем не по-дружески — но держится. Правило у него такое: по одному поводу для загонов за один раз. Он держится даже, когда Волков ведет носом по его щеке, по-отцовски чмокает в висок и обнимает до хруста в ребрах. Держится, когда они, дурачась, валятся на пол, и тот щекочет его, заставляя извиваться от невозможности дышать — дурацкий метод, но помогает, и Разумовский не может думать ни о чем, кроме как о необходимости отпихнуться. Экзамены, баллы и списки из головы, естественно, вылетают. Волков всегда знал, что с ним делать. — Жив? — наконец спрашивает Олег, когда все слегка затихает. Сережа оценивает ситуацию: его пятка упирается в чужое бедро, на его талии лежит чей-то локоть, и в целом они смешались в неясный ком — и все внутри Сережи смешалось тоже, потому что мозг, как и положено в его возрасте, почти сразу переключается в иную плоскость. Подсознание подкидывает непристойные картинки, от которых хочется то ли выть, то ли плакать, и он пошутил бы, что выть — это по-волчьи, так что ниша уже занята. — Жив, — все-таки отчитывается он, отползая чуть подальше. — Откуда ты всегда знаешь, что делать… Вопрос отнюдь не риторический. Решения Олега не всегда звучат логично и адекватно: однажды он предлагает поехать в лес и поорать на сосны и елочки, еще раз — наесться мармелада перед тем, как садиться решать задачи, и Разумовский всегда вздыхает, мол, только ради тебя, займемся этой херней, и почти всегда эта херня оказывается именно тем спасением, которого он искал. Вот и теперь — в голове тишина, ни следа самоуничижительных мыслей, а его, черт возьми, просто пять минут подряд безжалостно щекотали. — Хотел бы я всегда знать, что делать. — Олег качает головой так, будто речь идет о чем-то невыносимо серьезном, но уже через секунду смеется и неуклюже съезжает с темы: — Вот, например, когда нужно выбрать, брать сэндвич с индейкой или шаверму… Сережа закатывает глаза. Хотелось бы ему знать немного больше о том, что в голове у этого человека — в той самой голове, куда его зачастую не пускают вовсе, потому что «Да тебе и своих проблем хватает, давай лучше о тебе поговорим, тебе же больнее, Сереж, ну че я тебя грузить буду». Но время для этого разговора, наверное, еще не пришло. — А если серьезно, — говорит Олег, наконец усаживаясь прямо, и так по-отечески берет его лицо в ладони, смотрит глаза в глаза, — то я очень в тебя верю. Очень. В бога не верю, а в тебя — да. И если ты проебешься, все равно буду верить, потому что успех — это не про то, чтобы каждый раз быть молодцом. Это о том, чтобы косячить, понимать это, переделывать, еще косячить, еще переделывать. Идеально не бывает. — Ага, но мы с тобою не случайно, не случайно ты и я. — Я бы умилился, если бы не знал, что ты цитируешь Зверей. Разумовский фыркает. «Будто это что-то меняет». Когда тебе семнадцать, в отношениях ты всегда будто находишься где-то между «Я люблю тебя и так благодарен тебе за поддержку и помощь в сложном вопросе выбора жизненного пути» и «Извини, у меня на тебя стоит». — Можешь умиляться, — говорит он просто, будто это самая очевидная вещь на свете, — но я правда считаю, что мне с тобой повезло.

05.05.2021

«Ты больной», — то и дело говорят Арсению одноклассники. И это не издевательства, не буллинг, не попытка унизить или как-то задеть. Чаще всего это звучит даже восхищенно: мол, у тебя в голове — целый мир, планета, по которой приятно было бы прогуляться, но до этого уровня поэтичности доходит только Антон. Остальные ограничиваются сказанным на выдохе «Ты пиздатый» или фирменным Эдовым «Ебать охуеть», которое выпускной класс подхватывает и использует в самых разных ситуациях. Вот и сейчас. Добровольский снимает их с уроков, оккупирует столовую, она же — актовый зал, она же — пространство для репетиций, потому что больше откровенно негде. И начинается: песню нужно выбрать, танец — поставить, детские фото для коллажа — откопать по шкафам и оцифровать, слепить в коллажи, презентацию, что угодно, лишь бы родители умилялись и плакали. Реплики — написать, сценарий — согласовать, и желательно такой, чтобы их не выгнали из школы в последний же, черт возьми, день. Ребята воют, и это закономерно вполне: у них на носу экзамены, и учебный процесс превращается в «Ну, кому нужен предмет, работаем, кому не нужен — решаем свой». На них закрывают глаза: уже можно ходить в шортах, тем более, что май получается донельзя жаркий, иногда опаздывать и задерживаться в столовой почти до закрытия, чтобы не ехать домой перед репетиторами. Арсений их понимает. У него самого нервов столько, что хватит на небольшой футбольный клуб, и они оголяются с каждой новостью из чата абитуриентов театрального. Арс — не дурак, у него есть и запасные варианты, но хочется ведь — за мечтой. За той же мечтой, куда стремятся сотни и тысячи ребят со всей страны, а значит, легко не будет. И все-таки ему нравится. Он почти дружится с Добровольским, которого раньше недолюбливал за ту самую инициативность: и на Пасху концерт подавай, и валентинки в середине февраля вырежь, и тематическую неделю математики, пожалуйста, с викторинами на переменах. Кому вообще нужны эти гребаные викторины? А теперь Арс и сам вспыхивает Икеевским фонариком и очень-очень просит ребят одеться во все черное, чтоб было красиво. — Бля, Арсюх, не все в танцоры метят, — закатывает глаза Эд. — Ты прям жестишь. Арсений закатывает глаза. Надо же — они вроде и не друзья, но Выграновский симпатичен настолько, чтобы пропускать извращения над своим именем между ушей. — Я не в танцоры, я в театральный, — отвечает смущенно, потому что говорить о своих мечтах вслух — все еще страшно. Ну кто он такой, чтобы метить в лучшие институты столицы? — Все равно что-то для гениев, — фыркает Эд. Арсений с какой-то особенной нежностью наблюдает, как Сережа выныривает из-за спины Выграновского, едва заметно хлопает того ладонью по лопаткам и насмешливо сообщает: — То, что для тебя сложно, не значит, что дело в Арсе. — Хрен с вами, — сдается, кажется, Эд, и, перетаптываясь с ноги на ногу, добавляет: — Давай еще раз прогоним. Арс почти удивлен: ему самому потребовалось больше года, чтобы понять, что вечно хмурый, постепенно обрастающий татуировками парень — не страшный, дружелюбный даже. И Разумовский — не то чтобы экстраверт. По тому, что Арсений успевает понять, общение хоть и дается тому несложно, но ближе он подпускает лишь избранных, а когда-то и вовсе дичится и избегает собственной тени. Но это не мешает ему всякий раз цеплять Эда саркастичными комментариями, вынуждая отступить — будто демонстрируя, что не он один здесь со своими приколами. — Павел Алексеевич, успеем еще раз? — спрашивает он у Добровольского, который копается в нетбуке, сидя на противоположном краю сцены. Тот поднимает взгляд. — А что, хочется? — Не передать, как сильно, — подает голос Дима Дубин, и это удивительно тоже: вроде ж тихоня, а в работу включается со всеми и даже не отстает в танце. — Ну, если все не против… Добровольскому, кажется, непонятно: по столовой разносится звонок на перемену, и тут же врываются отпущенные пораньше школьники. Помещение заполняется гулом, и кто-то из одноклассников переглядывается — мол, не стыдно ли? Все смотреть будут? Это почти правда: у сцены выстраиваются ребята, старшие классы вперемешку с начальной школой, карапузами в белоснежных бантах. Арсений думает, что ему будет этого не хватать. А еще — что он, если бы боялся сцены, мог бы даже не пробовать подавать документы. — Жгите! — раздается голос откуда-то с последних рядов импровизированного партера из сдвинутых в одну кучу стульев. Арс поднимает взгляд и легко замечает в толпе вихрастую Шастуновскую макушку. Улыбается — и почти рад, что с такого расстояния Антону не заметить ни придурочный блеск во взгляде, ни того, как он машинально облизывает губы и на секунду довольно, по-кошачьи жмурится. Арсений готов чертыхнуться: единственный человек, которого он стесняется хоть немного — и вот, пожалуйста, явился. Арсению страшно. Именно поэтому он давит в себе зачатки этого страха, улыбается, как чертова королева на приеме, и размеренно кивает под первые ноты. — Напомни, почему мы выбрали эту песню? У Эда есть одно классное, незаменимое качество — ему на все наплевать. Ну, или почти на все — так или иначе, он стоит сейчас с Арсом в первом ряду и почти агрессивно постукивает ногой в такт, даром что на него смотрят несколько десятков человек, а он знает, наверное, только первые четыре движения. Арсений очень хочет так научиться. — Потому что это гимн Божий. — Это Дуа Липа. — Одно и то же. Видно, что Эд хочет как-то парировать, зацепиться за очередную колкость, что умеет делать мастерски, но пустые такты заканчиваются, и Арсений уходит в танец. Ему решительно наплевать, есть ли в зале люди, смотрят ли на него — он следует алгоритму, который сам же прописывал, танцуя перед зеркалом в пустой комнате, и каждое движение знакомо ему до боли. Он выгибается вбок — и видит рыжую макушку Сережи, с другой стороны мелькает, размахивая широкими рукавами толстовки, Эд, и происходящее вдруг обретает какой-то космический смысл. Это почти смешно. Арс наверняка знает, что кому-то эти репетиции встают поперек горла: не все любят петь, танцевать и вырезать по ночам учительские фотки для масок, но Арсений тонет в этом, наслаждаясь последними школьными днями. И теперь, когда до выпуска остается меньше месяца, он любит всех: и шебутную компанию Варнавы, которую всегда считал слишком девчачьей в худшем смысле этого слова, и Бебура, из которого сарказм разве что с дыханием из горла не выходит, и Ваню Абрамова с его совершенно нелепым юмором. У всех есть недостатки — и у него, Арса, тоже, но ностальгия умножается на страх перед будущим, и вот уже одноклассники — самые родные для него люди. Хотя — нет. Ложь. Самые родные — это стихийно образовавшаяся компания, за которой Арс действительно готов и в огонь и в воду. Это Сережа, так старательно повторяющий за ним движения, которые сам же называл блядскими; это Антон, исподтишка снимающий их на телефон. Последний факт Арсения, конечно, слегка смущает, но он заставляет себя танцевать до последней ноты, а после — не кидаться Антону на шею, а небрежно спрыгнуть со сцены и взять из рук Добровольского бутылку воды, вытереть лоб, приветливо махнуть скопившимся вокруг первоклашкам. Дети Арсения любят — должно быть, за то, что он с ними общается, как со взрослыми. Вот и теперь — проходит, пожимает крошечные ладошки, треплет девчонок по голове, задевая банты. — Арс, — слышится сзади, и, не успевает он обернуться, на лопатки ложатся чужие ладони. — Видел? Там твой придурок в чат скинул. — Что скинул? — То есть к тому, кто твой придурок, вопросов уже не возникает? Разумовский тихо смеется, наклонившись к самому Арсову уху, и это — еще одна отличительная черта их дружбы. Физические границы почти стираются: Арс, наверное, всю жизнь ждал таких людей, у которых в голове все не будет засрано устаревшим «Мальчики не должны» и «Обниматься дольше пяти секунд — это по-гейски». Хотя, если подумать, гетеро у них не водится, так что, может, стереотипы не так уж сильно и врут. — Иди в жопу, Разумовский, — фыркает он. — У меня телефон в кабинете, наверное, че там уже происходит? — Ну на, смотри. Сережа передает ему мобильник с открытым в Телеграме чатом, и Арс пролистывает сообщения вверх до последнего увиденного. Это оказывается непривычно: у Разумовского контакты названы совсем иначе, и приходится вчитываться, чтобы понять, о чем речь. — Не пизди потом, что тебе на Олега похер, он у тебя записан… тупо тремя черными сердечками? Пиздец ты нищенка. — Ты на суть смотри, — отмахивается Сережа, и Арсу почти жаль, что по нему непонятно, краснеет он или нет: во-первых, пацан запыхавшийся после танца, во-вторых, у него ведь рыжина так отливает, что лицо всегда выглядит ярче обычного. — Там Тоха нас на видео снял. — Ох, ебать… Смотреть не хочу. Арс жмурится, оглядывает столовую в поисках Шастуна — но того и след простыл. Зато видео, подписанное лаконичным «Пиздец», смотреть страшно: хватит с него стоп-кадра, где видно, как он застывает, оттопырив задницу и почти касаясь пальцами пола. — Ладно, ты прав, может, это реально немного по-блядски, — признается Попов, вглядываясь в экран. — Выглядит, как будто мы здесь стриптиз танцуем… О! Он замечает мелькнувшее сверху уведомление от контакта с тремя сердечками — и назло Разумовскому отворачивает экран, заставляя того скакать и шипеть ему на ухо, только бы получить гаджет обратно. — Тут это, Олег пишет, что он подрочил, спасибо, — говорит он наконец, когда Сережа почти умудряется расцарапать ему запястье, и оба устают настолько, что нет сил даже кружиться в странном танце. Тем более, что проходящий мимо Добровольский многозначительно тычет пальцем в наручные часы: перемена подходит к концу. — Извини, что? — спрашивает Разумовский, и Арсений молча передает ему телефон. — Бля, Арс, если он имел в виду тебя… — Ну да, кого ж еще-то, — фыркает Арс. — Два слепых идиота. — От слепого идиота слышу.

18.05.2021

— Чувствую себя младше всех, — говорит Антон, опираясь лопатками на стену. Даже Сереже со своего места видно, что глаза у него как-то сами собой закрываются, а на губах застывает блаженная улыбка. Вердикт прост и понятен: Шастун пьян. Причем, в отличие от многих ребят его же возраста, его разнесло буквально с половины бутылки вина. Чертов невинный ребенок, даром что громче всех шутит про секс и зовет выпить. — Ты и есть младше всех, — парирует Волков. — Да, но… — Антон пожимает плечами, и со стороны кажется, что даже это дается ему тяжело. — Знаешь, типа, прям младше. Не на год, а на какой-то очень важный кусок жизни. Все ж с этими экзаменами, универами, а я, ну, совсем школьник… — Вот и держись за это, пока можешь, — говорит Юля, потягивая какое-то очередное фруктовое пиво из блестящей бутылки. — Пока еще жопа не горит совсем. Молодость не вернешь. — Сказала та, которая выглядит, как ведьма. Разумовский фыркает, тычется носом в Юлину щеку — та сидит совсем рядом, уперевшись стопами в прозрачную грань духовки. Краем глаза он замечает, как Олеговы пальцы путаются в волосах Шастуна: тот почесывает его с отеческой нежностью, смеется тихо, так, как почти никогда не делает, и говорит: — Тебе все равно здесь рады, ты же знаешь? У Сережи внутри невольно вспыхивает с десяток крошечных огоньков. И это даже не про какую-то особую интимность жеста, но тот факт, что раньше Олег в принципе редко касался других людей, будто собирая всю невысказанную нежность только для него, для Сережи, заставляет поджать губы и нарочито серьезно уставиться в угол. Он не какая-нибудь истеричка, скандал закатывать не будет, — да и прав у него никаких нет, — но все происходит на автомате, и Разумовский, кажется, действительно темнеет в лице, потому что Юля шепчет ему на ухо, все ли в порядке. — Все супер, — говорит он, улыбаясь со всей возможной непринужденностью. — Устал немного. — Это норм, — вклинивается Шаст, — у меня и так в конце года крышечка отъезжает, а вы еще и экзамены сдаете. Хотя тебе-то, наверное, не так уж и страшно? Ну, типа… Ты же очень умный. Сережа усмехается в воротник Олеговой толстовки. Так и тянет сказать, что он же, блин, вообще всего боится: высоты, темноты, огня и чрезмерного холода, долгих пристальных взглядов, немного — метро, и почему-то очень боится птиц, настолько, что может при виде стаи ворон перейти на другую сторону улицы. Но боится ли он экзаменов? Да, сука, да. Чертовски сильно. А как иначе, если им на мозг непрерывно капают, что можно либо сдать, либо сгнить в канаве или в лучшем случае работать дворником? Как, если каждый преподаватель считает своим долгом намекнуть, что задания из года в год все сложнее, а ответы давно уже не сливают в интернет? — Он очень умный, да. — Олег, кажется, видит его состояние: во всяком случае, переключает внимание на себя. — Вот когда я сдавал экзамены… Волков затягивает какую-то свою историю, и Сережа ему благодарен. Плевать, что Олег смотрит только на Шастуна, подливает ему вина в пивной бокал и смеется над его шутками. Это не важно. Сережа знает: он затеял все это, чтобы дать ему отдышаться и прийти в себя, а это в миллиард, черт возьми, раз важнее. Смешно. За последние, наверное, полгода Разумовский понимает, что главное в жизни — это люди. Нет, также важны и знания, и опыт, и регалии, и даже богатые родственники, способные помочь, когда все совсем накрывается медным тазом. Но… Люди, близкие, с которыми можно говорить обо всем на свете, делиться переживаниями, получать помощь — и помогать в ответ. Сережа искренне в это верит. Но всех-всех скелетов из шкафа выгрести пока не может. Хватит с него и Олега, который видит его буквально насквозь и почему-то — знать бы, почему — не отворачивается. Олега, чью толстовку Сережа почти не снимает, если только в стирку, который приходит обнимать его по ночам, если становится совсем тяжело от кошмаров, следит, чтобы он вовремя поел между учебой и учебой, и делает ради них двоих все. Незачем остальных грузить всем объемом своих переживаний. Разумовский вздыхает — и подползает ближе к Юле, цепляется пальцами за растянутую футболку, и та позволяет ему прилечь щекой на ее ключицы. Какая разница, если он — самый гейский гей из всех возможных? Сережа принимает ее близость с благодарностью, дышит глубже — и на Олега не смотрит. Совсем. Он, кажется, немного теряется, потому что не понимает, когда все успевает измениться: Олег с Антоном уходят курить, и Сережа сам собой вспоминает, как Волков запрещает ему это делать. Да, неправильно, и в здоровых отношениях нет места запретам — но Сереже плевать, у него не было родителей, и даже такая извращенная форма заботы кажется милой. Правда, вопрос о том, почему Волков сам не спешит бросать, всплывает из раза в раз, доходя едва ли не до ссоры — оба до хрипоты обсуждают, кто нервничает сильнее и кому важнее успокоиться дозой никотина, и каждый раз ни к чему не приходят. Олег обещает бросить. Обязательно. Завтра. Со следующей недели. Ну потом, Сереж, последняя пачка, не выбрасывать же. Он не возражает, когда Арсений буквально сползает с высокого стула, усаживаясь рядом с ним на пол: Сереже с ним хорошо, спокойно. Арс — противовес Волкову, с ним не нужно думать о неловких моментах, подбирать слова и искренне пытаться не смотреть на обветренные губы. К Арсу просто не тянет, рядом с ним сердце не подскакивает до самой гортани, чтобы с глухим стуком о ребра падать обратно — и это оказывается неожиданно удобным. Хоть что-то в его жизни должно быть безо всяких драм. — Бесит? — просто спрашивает Попов, невесомо касаясь пальцем Сережиной кисти, чтобы привлечь внимание. Разумовский ведет плечом. Сейчас даже нет настроения кокетничать и переспрашивать, о чем идет речь. — Да не то чтобы… В смысле, я головой все понимаю, у меня ж в башке процессор последнего поколения. Но психика иногда вперед бежит и заставляет думать, что мы горим в адском пламени. — Понимаю, — говорит Арс, и Сережино подсознание тут же отзывается ехидным «Вряд ли», — я тоже когда на них смотрю, сначала хочется сто часов кричать в дуб, а потом доходит, что как минимум Олег уже занят. В смысле, тобой. — А ему кто-нибудь об этом скажет? — грустно хмыкает Разумовский. — Ну вы же… — Это вы с Антоном «Ну вы же», — передразнивает он, — и я как раз вспоминаю о том, что у Шастуна слюна изо рта течет, когда ты тупо рядом, и не нервничаю вообще. Если бы даже Олег перед ним разделся и станцевал, он бы смотрел на тебя, стоящего через дорогу. Арсений смотрит на него так, будто видит впервые, и Сережу пробирает на нервный пьяный смех. Он хочет сказать, что Арс с Антоном — два слепых дурака, которые не видят ничего дальше собственного носа, но если Попов скажет то же самое? Если хоть на секунду предположить, что Разумовский, лелеющий чувства к соседу, выглядит таким же беспомощным котенком, не сумевшим найти блюдечко с молоком в двух шагах от собственных лап? — Я тебе докажу, — говорит Арс, видимо, приняв его молчание за признак сомнения. — Я тебе докажу. Сережа не переспрашивает — боится. А после, когда нужные слова наконец-то находятся, ребята возвращаются из парадной, и все идет своим чередом.

25.05.2021

— Да не волнуйся же так сильно, — шепчет Олег, кажется, слишком громко, потому что стоящая рядом тучная женщина в блузке с огромными подсолнухами косится на него очень уж выразительно. Волков отходит в тень: незачем смущать окружающих своим видом. Хотя это, пожалуй, преувеличение: в такой день столовая набита людьми настолько, что стены наверняка чуть сдвигаются под натиском толпы. Стоящие в центре помещения скамейки оказываются бесполезными: взрослые собираются тут и там, синхронно вскакивают со своих мест, когда на сцену выходят выпускники — и это всего лишь два класса. Олег думает о том, как будут выпускаться следующие, сколько их там, в два раза больше детей — и тяжко вздыхает. Впрочем, до этого ему уже нет никакого дела. Он не должен здесь быть — честно, не должен. Олег ненавидит школу — и не потому что он глупый или какой-то неправильный, нет. Его ум подтверждают чертовы баллы ЕГЭ, если они вообще хоть что-нибудь подтверждают, и студенческий топового вуза, лежащий в кармане. Но школа навевает тоску вперемешку с отчаянием, и Олегу хочется выть, глядя на то, какими убитыми и безрадостными выглядят ребята, упакованные в одинаковые черно-белые костюмы и читающие такие же унылые, ничего не выражающие, заштампованные до боли стихи, написанные еще три поколения назад и давно потерявшие всякий смысл. Выглядят они в этот момент — чисто растерянные утята, потерявшие маму-утку. Ровно как первоклашки, впервые пришедшие в школу, оглядываются по сторонам и втихую подглядывают в замаскированные под открытки шпаргалки. Вот Арс, как ведущий, берет микрофон и приглашает на сцену первого учителя, классного руководителя, председателя родительского комитета… Олег почти жалеет, что заявился вот так, прогуливая собственную, мать его, консультацию по высшей математике, которую тоже не очень понятно, как сдавать, и еще час-другой наедине с преподавателем наверняка не был бы лишним, но — здесь Сережа, а это всегда было для Олега весомым аргументом. Увы и ах — само мероприятие веселее от этого не становится. Он прислоняется лопатками к колонне — черное пятно на фоне свежей молочно-кремовой краски — и вглядывается в Сережино лицо вот так, через весь зал. Ему и не нужно идеально видеть, чтобы наверняка знать, как Разумовский хмурится, трогает себя за уголок глаза — неудобные линзы, — и одергивает мешковатую белую рубашку. Его, Олега, рубашку, поверх его же белой футболки, и даже одежда с чужого плеча сидит на Сереже так, будто он собирается как минимум на неделю моды в Милане. Невероятный. Смешно. Олег — взрослый, серьезный, выглядит куда старше своих лет, да что там, от него иногда отсаживаются люди в метро, потому что хмурый бородач не сулит ничего хорошего. А на Сережу, пожалуйста, смотрит глазами-сердечками, как кролик из мультика, и нежно улыбается от мысли: мальчик вырос. И знает ведь, что это все бред — ну что там, это взросление, когда еще детство в заднице играет, а тело уже по самую глотку накачано алкоголем и куревом, и что в таком случае значит этот ваш выпуск из школы, но — умиляется. А Сережа точно чувствует — мнется, смотрит в пол, будто думая о чем-то своем, и, кажется, едва заметно краснеет. Олегу почти становится интересно. Он почти единственный в зале не удивляется, когда на очередной отбивке ребята начинают расстегивать рубашки, небрежно откидывают их в угол сцены, где на полу лежат, кажется, мешки для этих целей, и остаются в черно-белых футболках — все до единого, и мальчишки, и девчонки. Секунда — по залу несется непривычно яркая танцевальная музыка, директриса в цветастом костюме хмурит брови, а кто-то из родителей робко постукивает ногой в такт. — Сюрприз от нас лично! — кричит Арсений уже без микрофона и, озорно улыбаясь, кивает куда-то в сторону: — Спасибо за помощь Павлу Алексеевичу! По взгляду директрисы Олегу кажется, что Павлу Алексеевичу влетит за этот цирк, но сейчас это настолько, черт возьми, неважно. Потому что Сережа, его Сережа, выстраивается в одну линию с Арсом, и Волков окончательно превращается в пищащую от умиления мамочку. Видно ведь, что Разумовский боится, волнуется, ну, по-человечески переживает, и дело даже не в его нелюбви к формальным мероприятиям и толпам людей. Но — танцует. И — как танцует! Олег достаточно объективен: он замечает, что у Арса получается лучше. Шире размах рук, более четкие и грациозные изгибы тела, сплетающиеся в какой-то невероятный театр одного актера. Да, он, пожалуй, действительно мог бы выйти один, ничего не потеряв без ребят, которые смотрятся совсем уж подтанцовкой. Олег Арсением восхищается. Вот только Сережу он любит. И это перевешивает все. Волков ехидно думает: это тот редкий случай, когда он может смотреть на Сережу со всей недосказанной нежностью, не боясь, что его поймают, точно преступника, посягнувшего на то, на что ему не давали права. Он наблюдает за тем, как взлетают вверх во время прыжка рыжие волосы — слишком длинные для парня, если верить одному из учителей, но такие… Сережины. Как скользят по телу изящные кисти — на четыре такта, от пояса до изгиба шеи, и пальцы замирают где-то над кадыком. Как на финальном аккорде он слегка жмурится, явно довольный собой, и под бурные аплодисменты наклоняется так низко, что почти касается руками красных «Конверсов». Сережу можно любить уже за то, что он в принципе нацепил красные кеды на свой последний звонок — и это если бы не существовало сотни других причин. Олег немного чувствует себя лишним. Не обижается, конечно, нет — просто констатирует факт. Он не лезет, когда ребята после выступления сбиваются в одну кучу, обнимаются, скачут по сцене — слишком радостные для тех, кому еще сдавать экзамены и все лето бегать по университетам, пытаясь приткнуться хоть куда-то, но это лишь по мнению циничного Олега. Он не лезет, когда их сгребают и, заставив нацепить обратно рубашки, выводят из столовой под родительский восторженный шум: Арсений в общий чат пишет, что они почти закончили и скоро можно будет домой, а Сережа не пишет ничего, но Волков пытается не переживать. Он почти наверняка знает, что разберет всю школу по кирпичику, если с Сережей что-то случится — но также знает, что ничего плохого произойти не могло. Поэтому он садится в холле, рядом с десятком других родителей, и старательно не обращает внимания на хмурые взгляды охранника — особенно когда ребята один за другим высыпаются из здания и людей становится все меньше. Олег ждет. А потом — к нему спускается Шаст, упорно тащит за рукав внутрь и выглядит так убедительно, что даже охранник только смотрит им вслед, но не спрашивает, в чем дело. — Заебись у вас безопасность, — фыркает Волков, когда они отходят на безопасное расстояние, а Антон так и волочит его вверх, до самого последнего этажа. — Тебе в сорок второй, — говорит Шастун, вкладывая ему в руку простой металлический ключ без единого брелока. Олег смотрит на него хмуро. Приподнимает бровь. — Объяснений не будет? — Иди уже, мачо недоделанный. Непонятно, почему, но коридор ощущается его собственной Зеленой милей: Волков успевает передумать все плохие мысли, но до хороших не доходит — дверь с нужным номером обнаруживается раньше, и он зачем-то стучится, дергает дверь на себя, и только потом вспоминает, что ключ, собственно, у него в руке. По ту сторону двери — тишина, и он готов ко всему, от ведра с ледяной водой до громкого клоуна с хлопушкой. Об очевидном почему-то не думается совершенно. — Привет, — улыбается ему сидящий на подоконнике Разумовский. Олег улыбается мягко. Не важно, где именно они находятся, что вообще вокруг происходит: рядом с этим человеком он всегда дома. — Здоровались ведь уже, — говорит он максимально тихо, будто опасаясь чего-то. Это, в целом, правда: они перекинулись парой слов утром, когда Сережа, как ответственный за мероприятие, одной рукой сгребал в кучу учительские букеты, другой — гладил Волковскую рубашку, третьей несуществующей — пытался сгрести все необходимое в одну кучу и запихнуть в рюкзак. Олег тогда не стал его дергать, видел же, что и так тяжело — только робко предложил помощь, на что получил рычащее «Я все сам»: объяснять было бы дольше. — Я был другим человеком, — шутливо отмахивается Сережа, подходя все ближе, пока наконец не упирается носом в Олегово плечо. — Буквально другим, типа, я был школьником, а сейчас… — А сейчас? Олегу одновременно смешно и… странно. Он свои чувства в кучу собрать не может: Разумовский близко, пахнет их общим лавандовым кондиционером для белья, кокосовой зубной пастой и немного — почти неуловимо! — духами самого Волкова. Теми, которые он открывает раз в год по особо торжественным случаям, потому что куда волку — духи? «Ага, блять, а влюбленный волк — уже не хищник». — А сейчас, видимо, ни то, ни се. Остается ждать, когда стану студентом, и мы будем на равных. Сережа улыбается немного грустно, и Олегу кажется, что он почти может прочитать чужие мысли между строк и между букв. Многолетний опыт, помноженный на природную, мать ее, эмпатию. У Сережи в глазах — многовековая тоска, будто он познал всю боль этого мира, и смотрит он так затравленно, точно действительно считает себя… хуже? Глупее? Младше? — Мы никогда не будем на равных, — пожимает плечами Волков, не сумев отказать себе в маленькой шалости, но во взгляде напротив мелькает такая обида, что он мгновенно жалеет. — Ты когда родился, уже был круче меня, будто тебя сам боженька поцеловал в жопу, и чем дальше, тем сильнее это заметно. Блин, мы даже читать научились в один год. Сережа подбирается руками под Олеговы руки, обнимает крепко — и это еще один феномен, который так сложно понять. Их личные границы буквально сливаются в одно целое, не так, как бывает у друзей-мужчин, которые за свою мнимую маскулинность трясутся куда сильнее, и обниматься — это, ну, по-девчачьи. Олег никогда так не думал: какая разница, какие у него предпочтения в постели, если он просто любит обнимать друзей? А потом его предпочтения в постели смещаются в сторону Сережи Разумовского, и вся эта теория летит к черту. Ну, возможно, в их случае это действительно немного по-гейски. — Ты же знаешь, что на меня давят чрезмерные ожидания, — тихо говорит Сережа. — Постоянно слушать, какой ты молодец… А если я все завалю? Я еще даже не сдал эти экзамены. Олег глотает невысказанное «Все ты сдашь», хотя уверен в этом на миллион процентов. Но — ладно. Давят так давит. Последнее, чего ему хочется, — выжать из Сережи, такого юного и светлого, остатки жизненной энергии, и надавить, заставив закрыться. — Ты все равно молодец. И будешь молодец. И вообще, ты самый лучший. — Волков выдерживает паузу, будто проверяя, сколько еще любви может высыпаться из него в виде собранных в слова звуков. — Сопливо, зато правда. Разумовский отстраняется, делает шаг назад, и это само по себе страшно, потому что никогда не понятно, что именно происходит. Ему нужно личное пространство? Он обиделся? Хочет побыть один? Просто хочет поправить одежду? Обычно это становится ясно через пару секунд. К тому же, когда Сережа оказывается на расстоянии в пару метров от Волкова, тот наконец-то может задуматься о том, что они в принципе здесь делают, почему дверь в кабинет закрыта изнутри и где сейчас все остальные выпускники, где, в конце концов, Шаст? Они все должны были встретиться позже — ради этого Юля отпросилась со своих танцев, Антон сбежал с последнего урока, а сам Олег пропустил консультацию, но дружба ведь важнее? А теперь они стоят зачем-то в пустом кабинете, из приоткрытого окна слышатся радостные детские вопли вперемешку со стонами старшеклассников об экзаменах, а какая-то девчонка очень громко кричит, что задолбалась носить эти каблуки и лучше пойдет босиком. Сережа копается в лежащем в углу рюкзаке, выуживает оттуда что-то, что Олег разглядеть не может, копается в телефоне, — становится все чудесатее и чудесатее, — и наконец ставит на заднюю парту портативную колонку, включает что-то. Мелодия плывет по залу, тихая, неторопливая. Волков машинально высчитывает такты, пытается вслушаться в текст, но его знаний английского не хватает. Он начинает что-то понимать, когда Разумовский шагает через неудачно выставленный в узком проходе стул, протягивает ему руку — ладонью сверху, так что Олегу остается только вложить свою ладонь в его, переплетая пальцы. Сережа делает шаг вперед, почти утыкаясь носом в чужую шею, и расстояние между ними сокращается почти до минимума. — Танцевать умеешь? — ехидно спрашивает Разумовский. — Нет, — честно признается Олег. А после — теряется совершенно, потому что Сережа наклоняет его вправо, ведет за собой, шепотом отсчитывая ритм. Раз — два — три — четыре, раз — два — три — четыре. Просто, понятно. Олег спотыкается о собственные ноги, когда они размашисто шагают по кругу, паркет поскрипывает под ногами, а чужое горячее дыхание то и дело опаляет обнаженную кожу. Тепло. Близко. — Черт… — тихо шепчет он, прежде чем наконец запоминает нехитрую последовательность действий, и дальше они скользят по кабинету с каким-то даже изяществом, а Сережа на каждый четвертый счет вскидывает на него взгляд, будто ждет чего-то. Олегу, честно, до боли хочется его поцеловать. Он не дурак ведь: замечает робкие попытки Разумовского сократить дистанцию, всегда оказаться ближе, вжаться — сильнее, чтобы у них едва ребра друг с другом не сплавились, а в легких перегонялся один кислород на двоих. Даже сейчас: он опускает взгляд, наблюдая за тем, как скользят по полу красные всполохи Сережиных кед, а тот прижимается крепче, скользит пальцами под одежду, чтобы если касаться — то безо всяких, черт возьми, преград. Волков вскидывает голову, пытается выглядеть строгим — но у самого сердце давно уже переплавилось и заполнилось подозрительно рыжими огненными всполохами. Сережа замедляет ритм. Они перетаптываются на одном месте, глядя друг другу в глаза, и Олега хватает только на то, чтобы разобрать это чертово «Loving you is a losing game». Поди разберись, случайно так получилось — или в этой песне зашифровано очередное нечто, что никак было не сказать словами, и Сережа решил тонко ему намекнуть. А разбираться и не хочется вовсе. Главное — что Олег смотрит на него, на упрямого этого мальчишку, и ему кажется, что никаких бед с ними в принципе не случится. Что не существует ни войны, ни глухого грома, ни тягучей дурной судьбы, и все можно преодолеть — было бы зачем. У Волкова такая причина есть. Он улыбается осторожно, наклоняется ближе и оставляет невесомый поцелуй на Сережином лбу, прямо у линии роста волос, да так и замирает, вдыхая собственный древесный аромат, не в силах поверить, что этот дурак действительно взял его духи. Для защиты? Или уверенности? Разумовский тычется носом ему в шею. Песня начинается заново, на вечном повторе, и как же чертовски жаль, что весь этот момент нельзя зациклить и остаться в нем жить. А может, оно и к лучшему — как иначе узнать, сколько хорошего еще ждет их там, впереди?

01.06.2021

Арсений, наверное, наивный слишком, но он зависим от всяких дат. Он — тот, кто верит, что на Новый год жизнь действительно меняется, с понедельника можно начать ходить на пробежки, а лето лучше, чем все остальные времена года, даже если впереди еще сложные экзамены, получение аттестата и прямо-таки марафонский забег по университетам. Вот и теперь, когда Юля предлагает поехать на свою дачу, больше похожую на деревню, он соглашается сразу же — даже не слушает родительских стонов. Явно ведь эти последние дни не повлияют коренным образом на его поступление, зато могут спасти последнюю нервную клетку и хоть немного ослабить сжимающий грудь обруч. Арсению, честно, уже больно слышать что угодно про вступительные экзамены, проходные баллы и предоставление общежитий — к черту. Он и так уже знает все правила и, если бы его разбудили ночью, он бы рассказал любой раздел наизусть. Они приезжают ближе к вечеру. Пока соберутся, пока усядутся в Олегову машину, которую Шаст почему-то называет развалюхой, но, пока никто не видит, поглаживает по ярко-зеленому металлическому боку — Олег громче всех ворчит и защищает «свою ласточку», в красках описывает, как сложно купить хоть что-то свое на гребаном втором курсе, а не важно, что машине скоро стукнет тридцатник — она как новая. Кое-как размещаются в салоне: с собой — только несколько рюкзаков с зубными щетками да купальниками, потому что уже лето, ну же, давайте плавать, ребята! На заднем сиденье Арс сам вызывается сидеть в центре, хотя весь пол занят продуктами и какими-то еще бутылочками, которые Волков не дает сдвигать ни на миллиметр. Ему приходится (случайно) закидывать ноги на ошалевшего Шастуна, а тот всю дорогу (случайно) держит пальцы на Арсовых щиколотках, и этого достаточно, чтобы сделать обоих счастливейшими людьми на планете — пусть оба и заталкивают шипящие искорки в самую глубь сердца, только бы не показать случайно больше положенного. Сережа усаживается спереди и выглядит — ну точно радостная болонка, высунувшая язык в окно и несущаяся на полной скорости. У него — солнечные очки больше головы в два раза и смешной рыжий хвостик на макушке, который Олег едва заметно дергает, усаживаясь за руль. У Арса только один вопрос: кто из них выглядит сейчас большим геем. У Арсения планы на поездку Наполеоновские. Даже не планы, а предчувствие, искрящее где-то в районе ребер: что-то должно измениться. Стукнуть, щелкнуть, завыть сиреной — да так громко и пронзительно, чтобы жизнь уже не стала прежней. И желательно — чтобы все поменялось в лучшую сторону. Чудес, естественно, не случается. Антон его ноги отпускает, как только Олег неуклюже паркуется у такого же зеленого выцветшего домишки, и все разлетаются врассыпную. Арс выходит на траву босиком: мелкий песок забивается между пальцев, за соседским забором лает, едва не срываясь с цепи, мохнатый медведеподобный пес, к стоящей напротив общественной бане съезжаются заниженные машины, из которых льется грубый рок вперемешку с шансоном. «Атмосферно», — язвит Арсов внутренний голос, пока сердце подсказывает, что главное — не где, а с кем, и вообще, они здесь не для того, чтобы наблюдать за посетителями парной. — А туалет здесь на улице? — кричит Шаст, занося в дом очередной пакет. Арсению парадоксально становится легче: ну вот же, он не один такой сумасшедший, думающий о собственном комфорте, хотя все вокруг пропагандируют аскетизм и сон в палатках. Кстати, о сне. — А спальных мест на всех хватит? — кричит вдогонку Арс, забегая по покосившимся ступенькам с рюкзаком за плечами: в пятку, кажется, тут же впивается заноза, и он шипит, спотыкается о порожек, врезается в старый неработающий холодильник и шипит себе под нос. — Да твою мать! Олег, выходя, хлопает его ладонью по плечу. — Это место для тебя проклято. Но, может, ты улыбнешься, узнав, что будешь спать с Шастом. — А… Арсений давится невысказанными фразами. Возмущаться — глупо, радостно подпрыгнуть — слишком прозрачно, хотя, судя по Олегову тону, его неприкрытая симпатия не является ни для кого секретом. В итоге он выбирает просто кивнуть, но губы сами собой расплываются в улыбке, а Волков, выходя, хмыкает себе под нос. Ой, кто бы говорил: по части невысказанных влюбленностей они оба — на первом месте, в смысле, настолько в болоте, что впору поддерживать друг друга, а не шутить. И все-таки Арс, не сдержавшись, кричит ему в спину: — А ты с Разумовским, да? — Просто так совпало. Олег, ничуть не смутившись внешне, пожимает плечами, но все-таки ускоряет шаг. Арсений хихикает тихо. Один : один. К тому моменту, когда они перетаскивают кажущиеся скудными пожитки, проходит почти час. Юля на правах хозяйки деловито раскладывает колбасу с пивом в холодильник, шампанское — в морозилку, хотя Арс, откровенно говоря, не уверен, что нужно поступать именно так. А после — выскакивает из комнаты в ярко-красном купальнике, покачивает бедрами, точно супермодель — но выглядит все равно как вышедшая на охоту львица. «Ага, блин, тигрица-победительница». — Кто еще хочет переодеться в плавки? Кто-нибудь, помогите взять пакет с углем с крыльца — и идем. Что примечательно: никто не спрашивает, куда именно. Даже Олег, вечно хмурый и подозрительный, точно телохранитель, в этот раз замолкает, просто помогает тащить ворох разноцветных, пахнущих сиреневым бальзамом полотенец, и Арсу ничего не остается, кроме как выйти за всеми: не переодевшись, босиком, чтоб ножка дышала — и надеяться, что на пути не будет непреодолимых препятствий. — Сюда, — машет рукой Пчелкина и уводит их за поворот. Арс проходит мимо огромной пасущейся на углу коровы, стыдливо отходя подальше и прячась за высоким Антоном. Тот косится на него насмешливо, но молчит. Они выходят к реке, судя по всему, совсем мелкой, ее, кажется, можно даже перейти пешком. На соседнем берегу скачут, плещутся на мелководье дети, где-то вдалеке гудит, видимо, лодка, и над всей этой прямо-таки наркомански-яркой красотой — железнодорожный мост. Арсений вскидывает взгляд: там, наверху, мчится, сливаясь в бело-синее пятно, скоростной «Сапсан». Совершенно неожиданно он чувствует себя дома. Ну, по крайней мере, на своем месте. Он помогает Олегу расстелить одно из полотенец на землю, но садится все равно рядом, в траву, почти не заботясь о том, что станет после этого с джинсами, и вместе с Сережей жует одно на двоих зеленое яблоко, которое Разумовский втихаря забирает из продуктового пакета. Юля сразу же мчит вниз, к реке, и прежде, чем Арсений успевает выговорить «Да ты сумасшедшая», она уже ныряет, оставляя после себя всполохи брызг. Арс вздрагивает, представляя, как же там холодно, и наконец решается. — Пойду воду проверю, — говорит он Олегу, и тот кивает, будто разрешая: этакая большая мамочка их компании. Арс подозревает, что Волкову на самом деле глубоко плевать, куда именно он идет: у него на коленях лежит Сережина голова, Разумовский со своим хвостиком и в очках похож на пафосную стерву — но, черт возьми, шестилетнюю, и Олеговы пальцы путаются в его шевелюре. Ну, эти двое точно не сдвинутся с места. Арсений почти завидует. Зато Шаст оказывается рядом с ним у воды, заходит почти по колено, насколько позволяет длина шортов, и пристально наблюдает, как Арс топчется у самой кромки. Пальцы на ногах немеют — Арс готов восхититься Юлей, которая выныривает метров за двадцать от места, где ушла под воду, а потом его бесцеремонно хватают за руку и тянут вперед. — Ебаный в рот нахуй блять! — кричит Попов, когда джинсы мокнут почти до пояса, и он только успевает выдохнуть, вспомнив, что оставил телефон на берегу. — Шастун! — Я просто… помог. Антон улыбается бесстыже, хлопает длинными ресницами и выглядит так по-гейски, что Арс готов поцеловать его прямо здесь. Он оборачивается даже, смотрит наверх, туда, где остались Сережа с Олегом — ребята слишком заняты друг другом. Если кто-то и может их увидеть, так это дети, плещущиеся по ту сторону реки. Арс втряхивает головой, избавляясь от наваждения, и пару раз глубоко вздыхает, оценивая ситуацию. — Пользуешься тем, что я с тобой за руку хоть в ад спущусь? — фыркает он полушутливо, но сердце все равно пропускает удар. Арсений умом ведь все понимает: и что там, наверху, где-то сидят ребята, с которыми нужно считаться, и что Юля хоть и плавает неподалеку и проводит большую часть времени под водой, но все-таки наверняка поглядывает на них и готовит поток искрометных шуток на тему его (почти?) безнадежной влюбленности. И что каждый неосторожный жест сейчас — это потенциальная боль где-то под ребрами, когда они с Антоном вновь разойдутся на дистанцию «Мы очень гетеросексуальные друзья». А может, они с нее и не сходят вовсе. Даром что Арсу кажется, будто между ними точно есть что-то большее: во-первых, он может мастерски принимать желаемое за действительное, во-вторых — как бы там ни было, а Шаст не спешит делать шаги навстречу. Если только вот так, исподтишка, точно за косички дергает. А Арсений и счастлив: ведется, позволяет затащить себя в авантюру, и даже сейчас стоит по пояс, черт возьми, в воде, в первый день лета, джинсы на ногах висят тянущим вниз комом, а он улыбается — как маньяк или как влюбленный. Хотя это, в общем, одно и то же. И все-таки. — Вот тебе! — совершенно по-детски кричит он, толкая Антона дальше. Тот делает три шага назад, но река, видимо, действительно мелкая, потому что становится глубже дай бог на пару сантиметров. Арс от неожиданности отшатывается, — он-то надеялся нокаутировать соперника, — но поздно. Антон снова сдвигается ближе, шагает, рассекая воду, и кладет руки на Арсовы плечи. Последние остатки сухой ткани пропитываются водой, а солнце, как назло, уходит за облако, и прохладный ветер делает ситуацию не такой уж веселой, но — плевать. Арсений дергается, якобы пытаясь освободиться, и (совершенно случайно) упирается лбом в Антоново плечо, а тот держится за него сзади, берет в захват, видимо, намереваясь продолжить схватку, но так и замирает, даже, кажется, переставая дышать. Опять. С Арсом опять случается этот блядский момент, когда он думает, что ситуация, в общем, не так уж и безнадежна, а Шаст не настолько гетеро, каким хочет казаться. Из этих обрывков, точно из кусочков мозаики, и состоит тот канат, что намертво привязывает его к этой истории, к Антону в целом. Арсению кажется, что лучше бы тот не подавал никаких сигналов. Он, может, смог бы смириться и оставить позади весь этот бред: Арс умеет находить выход из безнадежных ситуаций. Но надежда есть. Они стоят так секунду, две, и страшно даже представить, насколько нелепо это выглядит: два полностью одетых придурка забрались в реку и жмутся друг к другу в самом центре неслабого, кстати, течения. Антон в какой-то момент, видимо, спотыкается, потому что шагает еще ближе, и будь Арсений проклят, если он не чувствует задницей его член. Не вставший, с чего бы, да и холодная вода не располагает к подобному развитию событий, но Арсу, чтобы сойти с ума, хватает и этого. Скорее бессознательно он двигается назад, бесстыдно вжимается бедрами в Шастуна, ведет задом по паху, задевая ширинку. Ткань между ними — в четыре слоя, мокрая, неповоротливая, бесит до одури. Арсу хочется верить, что, не будь на них одежды (ага, и реки вокруг), все сложилось бы иначе, и они бы взяли друг друга на первой же подходящей поверхности, точно в плохом порнофильме. Ситуация как-то неприлично затягивается. Арсений замечает вдалеке вынырнувшую из воды Юлю и уже хочет отстраниться, как вдруг — это не сон? — чувствует на своей шее горячее дыхание. Антоновы губы проходятся прямо за ухом, и Шаст слюнявит мочку языком, почти сразу прикусывая, и, наконец, оставляет поцелуй где-то у загривка. Арсений задерживает дыхание, боясь спугнуть это чертово чудо, но тщетно: Антон и сам оглядывается, замечает Пчелкину и выходит из воды, ни разу не оглянувшись. Арсу до боли хочется об этом поговорить. Арсу никогда не хочется об этом разговаривать. Впрочем, выбирать не приходится, потому что Антон не предоставляет ему и шанса: даже не смотрит в Арсову сторону, и это оказывается чертовски обидно. Смешно: он столько раз думал, что безразличен Антону, искал какие-то знаки, читал между строк, а теперь все выглядит болезненно очевидным, даже не нужно гадать и придумывать себе что-то. Вот человек — вот его взгляд в сторону. Арсений уже жалеет о своей провокации, о несчастном этом поцелуе — не нужно ему ничего, если после этого Шаст загонится, перекрутит все в своей голове и будет бояться хоть раз ему улыбнуться. А главное, на этом фоне счастливые Сережа с Олегом вызывают почти раздражение: так и хочется втиснуться между ними, забрать у Сережи безразмерную Волковскую толстовку, которую тот носит, как свою, и отправить Сережу обратно в Питер, у него, в конце концов, скоро экзамены — только бы не видеть растянутые в улыбке губы. Арсений, видимо, плохой друг. С другой стороны, он держит свое раздражение при себе. Правда, когда Юля наконец выбирается из воды и укутывается в огромное махровое полотенце, он уходит в дом первый, не дожидаясь остальных, и первый же бежит разжигать огонь в мангале, когда они наконец решают сделать шашлыки. Обидно даже, что мясо куплено уже готовое, в маринаде, и не получится нервно рубить свинину на куски, представляя на ее месте Антонову внутреннюю гомофобию и нерешительность. Поэтому Арс только нервно обмахивает угли старой Юлиной тетрадкой, найденной на крыльце, и смотрит на огонь так долго, что, зажмурившись, видит яркие вспышки под веками.

15.06.2021

У Арсения почти получается на Антона злиться. Он этого никак не показывает, разве что перестает ставить реакции на сторис и присылать мемы с котами — словом, ничего такого, что Шаст мог бы хотя бы заметить. Арс скорее бережет себя: нет обета верности — нет и лжи, и все в этом духе. А потом Антон приглашает его приехать, — «ну, Арс, давно же не общались!» — Попов злится еще сильнее, да так, что зубы сами собой скрежещут, а пальцы сжимаются в кулаки. Потому что, ну, какого черта? Он накрутил себя до состояния разноцветной детской юлы, однажды даже пришел плакаться к Юле, он не смотрел сторис для близких друзей Разумовского, чтобы не видеть там гейского счастья, которого сам лишен, и, может, впервые в жизни разрешил себе просто побыть королевой драмы, а Антон… даже не заметил? Или заметил, но решил прикинуться дурачком? Арсений не знает, что из этого хуже. Он смотрит на это чертово «…давно не общались» час, два, смахивает уведомление, но настойчивый Телеграм присылает его снова и снова. Арс жмет «отметить прочитанным» — и хочет верить, что ничего больше не сделает, но уже через восемнадцать минут сдается и спрашивает, где и когда. Антоново «Приезжай ко мне» заставляет сердце пропитаться свинцом. Это могло бы быть ничего не значащим приглашением на секс. Арсений уже видит ту параллельную реальность, в которой они, два дурака, трахаются без чувств, не касаются сердца, не лезут в нутро, и Шаст пишет ему именно так сухо и безэмоционально. Приезжай — и все тут. А если не можешь, то не приезжай, вообще по барабану. Но в их реальности Антон боится даже говорить о чувствах, а Арсу далеко не по барабану, но он собирается, зачем-то закидывает в рюкзак зубную щетку и зарядку от телефона — и, да, собирается в чужую квартиру, которую давно считает почти своей. Дурак. Антон дверь ему открывает почти сразу, у него дрожат руки и, кажется, сипит голос, но Арс не хочет делать на основании этого никаких выводов. — Будешь какао? — улыбается Шаст беззаботно. Арсению хочется ему этот какао сухим порошком высыпать в глотку. — Давай, — вместо этого говорит он, наступая на пятки кедов, чтобы побыстрее разуться. — И сахара, побольше сахара. Он буквально проводит сам с собой сеанс психотерапии на ходу: злится, проживает эту злость, объясняет себе, что некоторые вещи, как бы ни хотелось, зависят не только от него, и у других людей тоже есть свобода действий, на которую нельзя посягать. И что из чужой головы не вытряхнешь то, чего там изначально не предусмотрено. К моменту, когда Шаст насыпает в кружку две ложки какао с щедрой горкой, у Арсения в голове уже все разложено по полочкам: как бы он ни изгалялся над Антоном в собственных мыслях, быть капризным ребенком в живую — не его стиль, нужно ведь сохранять достоинство и пытаться не оскорблять других людей. А вешать на кого-то свои чертовы ожидания — не только оскорбление, но и хомут на шею, камнем тянущий ко дну. Поэтому Арс не ждет. Не косится на Антона исподтишка, ожидая заветного ну хоть чего-нибудь, соглашается посмотреть какой-то боевик, усаживается на диван, касаясь парня лишь краем плеча и совсем немного — острым коленом в рваных джинсах. И совсем-совсем не вздрагивает от неожиданности, когда тот приобнимает его одной рукой, так и продолжая смотреть в экран. Арсений — взрослый, разумный и адекватный семнадцатилетний человек. И плевать, что этот набор характеристик выглядит как игра «вычеркни лишнее». — Я, кстати, после той реки заболел на неделю, — невзначай говорит Шаст уже под финальные титры. — Вообще из кровати не вылезал, сопли — рекой, жуть. — Неудивительно. Арс усмехается, но получается как-то нервно: в Антоновых словах ему против воли мерещится напоминание о том чертовом поцелуе, следом его догоняет мысль, что они действительно не делали таких долгих перерывов в общении с момента знакомства. Даже когда Арсу вырезали аппендицит посреди учебного года, Шастун присылал ему мемы с волками и подписями «Это Олег», а сам Арс кинулся к телефону, как только отошел наркоз. А здесь — пожалуйста, без всякой видимой причины, и он даже не обратил бы на это внимания, но связь прослеживается. Прослеживается ведь, да? А может, он просто гребаный параноик. — Да, я… просто хотел сказать, что не выходил на связь из-за этого, а не из-за чего-то еще. Типа, я не избегал тебя специально. — Да я и не думал, — беззастенчиво врет Попов, потому что по ощущениям усложнять эти отношения дальше уже некуда: они и так напоминают трехэтажное уравнение с матрицами, интегралами и квадратными корнями сразу. Но — чувствуется, что какой-то ментальный капкан смыкается под ними. Антон, виновато отводящий взгляд, клокочущее у Арса внутри желание немедленно выяснить, что вообще происходит. Правда ведь — их отношения далеки от обычной гетеросексуальной дружбы, пусть не так далеко, как хотелось бы Арсу, но все-таки. И он не сошел с ума: есть еще Сережины слова, служащие пусть зыбким, но подтверждением, и безошибочный пока гей-радар, и этот гребаный поцелуй. Такое не могло показаться. Не могло ведь, да? — Арс, — коротко говорит Антон, и Арсений понимает: оно. Что бы ни было сейчас озвучено, оно наверняка билось в Шастуновской голове набатом все это время, выжималось по капле, больно и тяжело. — Что вообще между нами происходит? Арсений невероятным усилием воли проглатывает невысказанное «О, так ты заметил» — вряд ли убойная доза сарказма поможет им разобраться, даже если все внутри уже прогнило и собственные мысли вперемешку с обидой давят так сильно, что невозможно дышать. Бред. Нелепица. Ерунда. Если он хочет не спугнуть Антона — нужно действовать осторожнее. В конце концов, они же друзья. — А ты на какой ответ рассчитываешь? — все-таки язвит он, потому что, ну, невозможно ведь. И не врет даже: он действительно может ответить по-разному, смотря чего хочется Антону. Клятв о том, что все исключительно гетеросексуально, а эти их жесты — не более чем приколы? Обещаний вечной любви и минета в придачу? Это Арс тоже может — пустите только, а там гормоны и инстинкты сделают свое дело. — На правду. — За правду я не отвечаю. — Арсений приподнимает бровь. — В основном потому, что не могу говорить за нас двоих. Вот черт. Как ни старался быть благоразумным и не давить, что-то сучье лезет из самого нутра, вынуждая прижать Антона к стенке — пока что метафорически, — и заставить сказать что-нибудь вразумительное. Тактика отвратительная: еще не хватало играть в «Ты первый, нет, ты первый», как делают сопливые парочки, прежде чем положить трубку. Но Арс хочет верить, что уже прошагал к нему навстречу порядочно — и теперь Антонова очередь сделать хоть один крошечный шаг. — Ну поздравляю, мы в тупике, я за двоих тоже не могу. Антон огрызается будто: смотрит хмуро и отодвигается сантиметров на десять, которые кажутся теперь целым миром. У Арсения в голове — ни словечка, ни плана, ни одной заготовленной на такой случай мудрости. Он понимает, что они безнадежно буксуют, и этот разговор может закончиться, не начавшись, и все это бесит до одури. Сказал бы уже хоть что-то — так нет, топчется на одном месте, раздражает только. Арсений, конечно, верит, что по нему все видно, и ему не нужно произносить ни слова — проблема только и исключительно в Антоне. Дурак. — Скажи за себя, — наконец выдавливает из себя Арс. — Да че так сложно-то? — вздыхает Шастун, и это, кажется, отправная точка: он хотя бы начинает говорить, и дальше слова льются потоком. — Понимаешь, я ж нихера головой не думал. Делал, что делается, типа, захотел обнять — обнял, захотел на руки взять — взял, ты ж тощий, как щепка, плевать, что под два метра ростом. Вообще без проблем, честно. Не парился даже. А потом… Арсений в глубине души ждет, что Антон скажет: «…а потом познал смысл жизни и хочу провести ее только с тобой», но звучит, конечно, совсем другое. — …а потом Сережа сказал мне, как это выглядит со стороны, и мы чисто мем «Мы с Саньком (не геи)», и я подумал, что не нужно бы вводить тебя в заблуждение, ну, вдруг ты это как-то серьезно воспринимаешь, все дела. У Арса в голове остается только «Ну заебись теперь», которое он тоже заталкивает поглубже, потому что Шаст ведь в его тупой влюбленности и надежде на лучшее не виноват. — Короче, я прям загнался на эту тему, не хотел давать ложных надежд, а потом понял, что вообще не шарю, нравятся тебе парни или нет, мы же об этом не говорили, а если не нравятся, почему ты так себя ведешь, а почему я так себя веду, и вообще… — Антон, — тихо вздыхает Арсений: кажется, экстренная дружеская психотерапия нужнее именно Шастуну. — Да твою мать, ты дослушаешь или нет?! Арс вздрагивает — и замолкает. А что еще остается? — Так вот, — продолжает Шаст, понимая, что Арсово внимание опять обращено к нему, — я думал-думал… И понял, что я и сам это все всерьез воспринимаю. Вот пока не анализировал, все хорошо было, а потом… Ну, это же не просто так, понимаешь? — Не очень, — честно говорит Арс. — Я влюбился. — Антон голову опускает низко-низко, смотрит в одну точку на ковре. — Вот сам не понял, как так, мы же друганы были шо пиздец, а потом… И я пытался сначала забить, потом сделать первый шаг, даже вроде как, ну… — Он запинается, и Арс замечает покрасневшие кончики ушей. — Я хотел поцеловать тебя в этой сраной реке, а ты сделал вид, что ничего не было, ну и… — И? — зачем-то тупо спрашивает Арсений. Внутри прорастает устойчивая паранойя: мол, это абсурд, вранье (череп, скелет, коса), и сейчас Антон вскочит и скажет, что пошутил. — И я как минимум решил, что тебе нужно это знать, чтобы принимать решение. Чтобы вообще можно было говорить о чем-то, потому что, если честно, пиздец страшно вот так шагать в неизвестность, но я надеюсь, что ты в любом случае будешь благоразумен и не используешь это против меня, даже если… Арсений, кажется, устает. У него нет сил на споры, на доказательства, хотя в голове набатом колотится упрямая мысль, что Шаст — великий слепой. Иначе как объяснить тот факт, что он в Арсовых чувствах сомневается, если тот разве что не осыпает его вырезанными из бумаги тошнотворно-розовыми сердечками? А с другой стороны, каков шанс, что Антон тоже считал свои чувства очевидными, а Арс до последнего не воспринимал их всерьез, списывая на дружбу, уважение, банальное желание быть ближе, как, ну, к родственнику? Черт, да Арсению такая версия даже в голову не приходила. Он мечтал, фантазировал, иногда даже дрочил на Антона, но никогда не предполагал всерьез, что тот может ответить ему взаимностью. А теперь слова теряются будто. Он нервно сглатывает слюну, сам не верит в то, что собирается сделать, но все-таки наклоняется ближе, касается губами кончика чужого носа и скользит ниже. Не целует — но заглядывает в глаза, давая шанс отстраниться, раз уж полноценный вопрос а-ля «А можно тебя поцеловать?» кажется слишком глупым и чопорным. И, кажется, до сих пор ждет, что Шаст признается в глупой шутке, скажет, что пранк зашел слишком далеко, а из-за шторы выскочит Пчелкина и, тыча в него пальцем, захихикает громко и безумно, как злодеи в плохих ужастиках. Ничего из этого не происходит. Зато Шаст жмурится, точно довольный кот, трется носом о его нос, высовывает язык, касаясь нижней губы, будто растягивая момент. У Арса в голове реальность накладывается на все те нелепые фантазии, которые он перед сном крутил в мыслях снова и снова, представляя, как Антон, точно заправской мачо, вожмет его в этот диван — и дальше все покатится по законам банальных порнофильмов. В жизни все оказывается куда лучше. Антон подается вперед, возвращает ладони на его плечи, скользит вверх по шее, будто придерживая и направляя, и это не ощущается каким-то жутким вторжением в личное пространство — все границы оказываются большим пузырем, где они вдвоем, и нет никаких правил. Шастун улыбается — и целует первым, так нервно и неуверенно, стучась зубами и прикусывая Арсу губу. Возможно, это должно было быть эротичным. Возможно, Антон вычитал этот совет в какой-нибудь идиотской статье о том, как правильно целоваться, которые сам Арсений запоем читал несколько лет назад, пытаясь понять, как там все устроено и как все-таки нужно поворачивать язык: по часовой стрелке или против. Впрочем, когда он действительно касается языком чужих десен, проходится по клыкам и наконец зализывает уголок губ, прежде чем отстраниться, все эти советы кажутся бесполезными и смешными. — Снова не хочешь ничего говорить? — усмехается Арс, позволяя себе чуть поддеть Антона, ну, раз уж все острые углы они уже обошли. — А вот если бы ты тогда, у реки, сказал, что имел в виду… — Бля, какой же ты… — Шаст хмурится, но тут же смеется, значит все, наверное, хорошо. — Даже последний придурок в мире понял бы, что я имел в виду! Ебать, нашлась загадка! И когда нам было говорить, пока ты там шашлыки тетрадкой обмахивал, или когда уснул у меня на плече на обратном пути? Там же в доме ушей больше, чем стен… — Ну, теперь-то все понятно? Арсений улыбается уже откровенно дразняще: не спешит целовать, но и не отстраняется, прижимаясь лбом к чужому лбу, смотрит хитро, хотя лицо Антона то и дело расплывается, оказываясь не в фокусе. Шаст ему вторит: дышит чаще, как-то хаотично скользит ладонями по бокам, спускается на бедра, колени, и все это быстро, нервно, явно волнуясь. Арсу одновременно лестно, что он вызывает такую реакцию, — что он в принципе вызывает реакцию! — и хочется Антона успокоить. Он и сам не понимает, как они, дурачась, скатываются на пол: Арс приземляется на пушистый белоснежный ковер, ну просто воплощение уюта, и Антон оказывается сверху. Не «сверху», как в порно, а в прямом смысле: упирается ладонями по разные стороны Арсовой головы, ставит колено меж чужих ног и, видимо, воспользовавшись ситуацией, наклоняется за новым поцелуем, а Арс допускает промашку: дергается, когда бедро Шастуна проходится по паху, и инстинктивно тянется ближе, трется и рвано выдыхает в Антоновы губы. Ему, дураку, казалось, что так бывает только в плохих эротических рассказах — чтобы возбудиться через два слоя ткани, но сейчас, по ощущениям, он готов кончить здесь и сейчас. Антон пахнет чем-то хвойным, будто украденным из родительского шкафа парфюмом, и явно издевается: то наклоняется ниже, то отстраняется, качается, снова и снова задевая Арсовы бедра, и наверняка ощущает тяжесть налившегося кровью члена. Арсений ерзает, но делает только хуже: Антон от неожиданности выдыхает ему в шею, отчего по коже бежит прямо-таки табун мурашек, и тут же лижет бледную кожу. У Арса все правила из головы вылетают вместе с желанием общаться словами через рот — да, так нужно, по-взрослому, сначала обсудить все нюансы, а потом уже лезть друг к другу в штаны, но ему семнадцать, он дорвался до человека, к которому его тянуло весь последний год, а теперь — наконец-то можно, причем все и сразу. Мысль о том, чтобы оторваться от Антона и сесть за стол переговоров, улетает так же быстро, как чертовы шарики на последнем звонке в безоблачное небо. Он подставляет шею под поцелуи — слюнявые, где-то неумелые, которые Антон чередует с укусами и зализыванием покрасневших мест, и все это неловко и почти нелепо, но именно поэтому возбуждающе. — Ты… — только и говорит Шаст, укладываясь на Арса почти вплотную, так, что становится тяжело дышать. — Ты. Будто одно это слово должно все объяснить, открыть дверь к тайнам вселенной. Арсений улыбается глупо, когда в его бедро упирается ощутимая выпуклость на чужих джинсах, — будто комплимент сделали, хотя у десятиклассника может встать от легкого порыва ветра, — и вдруг замирает. — Антон? — А? Шастун, к его чести, тормозит мгновенно. — Я, кажется, забыл сказать, что ты мне тоже симпатичен. Ну, чтобы вообще не осталось вопросов. — Короткая пауза. — И вернись, пожалуйста, обратно, а то холодно. Это даже не тупая отмазка: когда Антон отлипает, в помещении будто становится на пять градусов холоднее, и он тянет Шаста за воротник, вынуждая вновь прижаться ближе, в каком-то невероятном порыве обхватывает его талию одной ногой — вернее, пытается, потому что нога почти сразу соскальзывает, а он ударяет Антона пяткой в район почек, отчего тот жмурится неприязненно, но остается лежать. — Можно я… — спрашивает Шастун, скребясь ногтями где-то в районе пояса, цепляет край джинсов, якобы намекая. Арсению страшно. Не так, как если бы на него с высоты летела стотонная глыба, или в переулке за ним гнался бы двухметровый мужчина в маске и с пистолетом — если бы он действительно боялся Антона, то, во-первых, не пришел бы к нему домой. Но сердце бьется где-то за кадыком, от волнения становится сложно дышать. Забавно. Он всегда думал, каким будет его первый сексуальный опыт — ну, если не считать собственной руки и заказанной на Алиэкспрессе вибропули, которая сломалась еще до того, как доехала, и Арс зарекся покупать хоть что-то у китайцев. Но даже в самых смелых фантазиях он не мог представить, что его друг, весь из себя гетеро с самым натуральным в мире взглядом, неподражаемый и прекрасный Антон Шастун будет нависать над ним, задерживая руку над поясом джинсов в ожидании ответа. Арс чуть не выплевывает дурацкое «Благословляю», но успевает остановить слово, точно пулю, за секунду до того, как оно сорвется с губ, и только кивает едва заметно, и Антон смотрит на него вопросительно, склонив голову вбок. — Можно ты, — все-таки дублирует Арсений голосом, в волнении вспоминая, насколько красивые на нем трусы и не сильно ли отросли дурацкие волосы. Шаста, судя по всему, все это не смущает совершенно: он стягивает Арсовы джинсы до середины бедер, для чего Попову приходится приподняться и неловко поелозить по ковру. Арсений лежит, пытаясь сохранять пульс в пределах хотя бы двухсот — в горле стучит пулеметная очередь, и, если бы Шаст вздумал лезть к нему в задницу, то не смог бы: там все сжалось настолько, что можно переломить тонкий стальной прут. — Хорошо, — как-то официально кивает Антон и облизывает губы. — Если что, тормози. Арсений успевает подумать, что это, в общем, удобно, заниматься сексом с другим парнем: он хотя бы примерно представляет, что и как устроено, и что именно нужно делать, чтобы достичь оргазма. Хотя ему-то по ощущениям нужно просто оставаться в таком положении, с Антоном, который неспешно поглаживает головку члена через трусы и, видимо, пытается поцеловать в шею, но получается только неуклюже облизывать место, где бьется пульс. Удивительно: Арс умудряется чувствовать одновременно панику и прямо-таки буддистское спокойствие. Антону он доверяет всецело, — тот еще ни разу не подводил, — но сама ситуация заставляет смущенно отворачиваться и неумолимо краснеть. Он пытается расслабиться: глаза Антона сияют так, будто тот по меньшей мере выиграл миллион в лотерею, и Арсений сам себе говорит, что ему тоже нравится значит. И — толкается в заботливо подставленный кулак, ерзает нетерпеливо и едва слышно шипит, когда пальцы проходятся по сухой коже. Шаст улыбается одновременно нежно и хитро, точно чертов лис, и подсовывает свои пальцы в Арсов рот. Арсений едва не задыхается, вставший в горле ком застревает там, кажется, навсегда, и он мысленно посылает все и всех, прежде чем по очереди втягивает каждый, от указательного до мизинца, прежде чем Антон возвращает ладонь на его член и заботливо приспускает трусы. — Тох, я… — Арс запинается: говорить словами все еще тяжело. — Я сейчас кончу, отвечаю. — Мы здесь для этого. Антон, видимо, пытается поддерживать прежний темп, и Арсений окончательно растворяется в ощущениях. Выключаются остатки стыда и неловкости, отходят на задний план мысли о том, как он выглядит и нравится ли Антону — глупо задаваться такими вопросами, когда тебе уже дрочат до звездочек под веками. Он еще успевает подумать, что, вообще-то, чужие руки ощущаются куда приятнее своих, а после — жмурится, подергиваясь в оргазме, запоздало вспоминая, что нужно будет отмыть себя, одежду, Шастуна и ковер. Но кого это вообще волнует?

24.06.2021

У Сережи гудят ноги и приятно ноет спина. Дорвавшись до чужого авто, он откидывается на сиденье, снимает кеды, носки — и упирается ступнями в стекло. Олег смотрит на него странно, почти хмуро, но молчит: у Сережи выпускной, ему можно все. — А чего Арс с нами не поехал? — спрашивает Волков будто между делом, но Сереже хочется думать, что это не просто так. Он вспоминает все последние разговоры с Арсом: как тот, попискивая на ультразвуке, рассказывал, что они с Антоном решили встречаться, прямо по-настоящему, серьезно, с супружеской верностью, прогулками за ручку и пересматриванием фильмов про русских супергероев-полицейских. Разумовский тогда пошутил, мол, осталось только завести одну страницу ВКонтакте на двоих, — типа, Антон и Арсений Шастуны-Поповы, — но что-то внутри неприятно заскреблось. Искренняя радость вперемешку с завистью. — Он с Антоном теперь, — просто говорит Сережа, надеясь, что Волковское сознание достроит недостающую информацию. — В смысле?.. Олег притормаживает на перекрестке. — В смысле, да. Вместе. Типа… — Разумовский показывает два пальца галочкой в форме буквы «V», — …вместе. «Молодец, очень красноречиво». — Тебе из-за этого грустно? Сережа готов молиться, чтобы чертов светофор загорелся как можно скорее, потому что сейчас ничто не мешает Волкову до жути пронзительно вглядываться в его лицо, хмуриться, будто пытаясь разгадать сложную тайну. И ведь прочитает, со дна все выскребет. Олег такой — от него не спрятать практически ничего. С другой стороны, до сих пор он щенячьей Сережиной влюбленности не замечал. «Или ему удобно было делать вид, что не замечает?» — А должно быть? — Ну, мы же все друзья, и если в компании есть пара, это неизбежно приводит к дисбалансу. Скорее всего ребята не будут проводить с нами столько времени, как раньше, и… Видимо, Сережа закатывает глаза слишком красноречиво, потому что Олег замолкает и отворачивается к окну: забавно, впервые за долгое время он так очевидно теряется и не знает, что с Разумовским делать. Сережа прикусывает губу. Молчит. Мурлычет что-то в такт попсовой песенке по радио. К черту. У него выпускной, экзамены позади — и он не позволит сам себе все испортить. Только не сейчас. У него ведь все хорошо. Правда. Он просто очень устал. — Я рад за них, — совершенно искренне говорит Сережа, улыбается одними губами. Он сам себя бесит. Так не хочется быть нытиком, вытряхивать из Олега необходимое внимание. И все-таки обида накатывает волнами. Он слабый, да, слабый — но тоже хочет своего человека. Чтобы так же целоваться, когда думаешь, что вас никто не видит, чтобы над ними добродушно шутили в общем чате и дарили презервативы, даже если они позже не пригодятся. Чтобы не украдкой таскать чужие рубашки, а носить их, так сказать, по праву. Чтобы оставлять засосы и любоваться на них издалека, когда те приоткроются из-под ворота рубашки. Сереже семнадцать: он имеет полное право хотеть всей этой романтической чуши, особенно если только что проводил важный этап своей жизни. И все-таки он искренне хочет, чтобы ничто не испортило им вечер. Олег рад, в кои-то веки подпевает дурацким песням, которые Разумовский обычно горланит в одиночестве, и так сильно не хочется рушить все это своим нытьем. Тем более, оно ведь почти беспочвенное: отношения у них близкие, и, хотя Сереже не хватает всяких физических штук вроде ласковых утренних поцелуев, во многом Волков его более чем устраивает, если не сказать, что жизненно необходим. Он просто не может это сломать. Он ведь тогда сломается сам. — А тебе никто не нравится… в романтическом плане? — совсем уж неожиданно спрашивает Олег. Если бы Сереже было, чем подавиться, он бы подавился, а так — сидит, глотает пересохшими губами воздух, а в мозгу целый процессор работает, решая, что сказать. Отшутиться? Нельзя: Олег сразу поймет, что что-то не так, и начнет копать еще усерднее. Придумать мифического парня? Тоже бред: Олег знает всех, с кем он более-менее близко общается. Соврать про Шастуна? Большего маразма в принципе не придумаешь. Хотя нет, Сережа знает больший маразм: признаться, что последние два года потратил, пуская слюни на лучшего друга, который наверняка не думал о нем в таком ключе, иначе, как более вспыльчивый и решительный, уже сделал бы сто шагов вперед, а сейчас — до сих пор ни одного, даже намека, и Разумовский варится в этом, ощущая себя больным извращенцем, но, когда дрочит, все еще зажмуривается и видит Волковское лицо. Рассказать это — вот что было бы безумием. Сережа искренне считает себя нормальным. Вот только он пьян. Физически — выпил пару коктейлей, с щедрой учительской подачи дозволенных выпускникам, — и, куда больше, морально, потому что, ну, переходит во взрослую жизнь. У него под веками до сих пор скачут всполохи салютов, которые запускали у ресторана, и на это, наверное, ушло больше половины неприлично гигантского бюджета, в ушах звучат банальные речи о том, что они будут дружить всю жизнь, и плевать, что в школе особо не дружили. Хочется танцевать и еще больше — завоевывать мир, поэтому он подергивает ступнями в такт музыке и кокетливо улыбается: — Возможно. Сереже кажется, что он выдал себя с потрохами: у него на лбу наверняка написано «Я хочу, чтобы ты меня трахнул», но Олег трезвый, а значит, рассчитывать не на что даже так. Забавно: вся Волковская проницательность вдруг отключается, и тот смотрит на Сережу с недоумением. — А я почему не знаю? Мы не друзья? И все это — таким тоскливым голосом, что Разумовскому на мгновение кажется, что Олег… расстроен? Он не уверен на все сто процентов, да что там, не уверен даже на пять, но воспаленное сознание здорово дорисовывает недостающие детальки, заставляя поверить в сладостную мечту, что Волков тоже тоскует по нему в этом смысле. Сережа цепляется за это, как за последний шанс, а сам думает, что ему, если что, дадут общагу, он сможет съехать от Олега и не видеть его никогда больше, если все вдруг станет слишком неловким. — Я не знал, как тебе сказать, — говорит он, картинно опуская взгляд в пол: классическая дева в беде. — Ты все можешь мне рассказать. Прям что угодно, — незамедлительно отвечает Волков. Сережа усмехается грустно. Хотелось бы, чтобы было так: чтобы он действительно пришел к Олегу и сказал, мол, я не прочь ощутить твой член в своей заднице, ну ладно, хотя бы во рту, это не так уж принципиально, и я не знаю, что это — любовь, привычка или ебаные гормоны, потому что люди, по сути, все еще обезьяны, надевшие ботинки, и животного в каждом из нас больше, чем хотелось бы. Он, возможно, и мог бы признаться в этом Олегу. Сережа почти уверен, что тот не выгнал бы его из дома и не прекратил бы общение. Один нюанс: если признаться, наверняка узнаешь, что тебя не хотят в ответ, и чувство влюбленности будет запятнано этим отказом. Их жизнь станет куда более неловкой: Волков наверняка будет коситься на него, когда Сережа будет по-свойски заходить в ванную, пока тот принимает душ, и не даст больше ни одной своей рубашки. Сейчас же у Сережи есть редкие двусмысленные взаимодействия, которые наверняка кажутся странными только ему, а для Олега это — крепкая мужская дружба, и робкая, почти невесомая надежда на лучшее, заставляющая сердце трепетать от невысказанной нежности. Возможно, это уже больше, чем он заслуживает. По радио начинается «Люби меня, люби», и это, наверное, самая большая в жизни ирония. Сережа превращается в ворчливого деда: очень хочется сказать, что перепевка Гречки хуже оригинала, но Олегу вроде бы нравится, и поэтому он молчит, прикусывает губу и искренне пытается понять, как из этого выбраться. Видимо, никак. Волков притормаживает на очередном перекрестке, и в другой ситуации Сережа пошутил бы про то, что он хочет вывезти его в лес, изнасиловать и убить, но сейчас — никак. Они останавливаются на парковке у заправки, рядом сияет яркая вывеска «KFC», а сотрудник за почти панорамным окном косится на них недоверчиво: мол, если не собираетесь заказывать, что вам тогда нужно? — Сереж? — тихо спрашивает Олег, укладывая ладонь на его колено, и у Разумовского по коже невольно бегут мурашки. Чертова физиология. Он всегда презирал тех, кто оправдывает себя природой и реакциями тела, мол, мы же все-таки немного отошли от животного мира, а теперь, смотри-ка, гормоны бьют так, что почти отключают мозг, а подсознание само генерирует картинку, как Волков ведет ладонью выше, по бедру, и заканчивается все это смазанным слюнявым поцелуем. Что ж, он все еще может этой слабости не поддаваться. — У нас какая-то экстренная остановка? — Ага, — фыркает Олег. — Остановка в честь того, что ты загнался, и если мы не разберемся с этим сейчас, то, пока доедем домой, ты уже нафантазируешь такого, что не разгребем. Точнее, разгребем, конечно, но с куда большими затратами. Волков умный. Знает Сережу, как свои пять пальцев, и все, что он говорит — чистая правда, настолько, что выть хочется от его экстрасенсорных способностей, вот только главного он то ли не видит, то ли не хочет видеть. — Ну, о чем ты подумал на этот раз? Что подсказывает психика? Учти, она, скорее всего, нагло пиздит. Разумовский пожимает плечами. — Что я тебе не нужен. Не совсем правда: он заглатывает продолжение о том, что не нужен именно в романтическом плане, но, правда, как это сказать? Как люди вообще в таком признаются? Сережа запоздало думает, что нужно было взять консультацию у Арсения, как-то же они с Шастом разобрались в хитросплетениях собственных чувств. Но — уже поздно, и Сережа остается один на один со своим бредом. Точнее, не один, а запертым в тесном пространстве с причиной этих переживаний, но от этого ни капли не легче. Олег ни капли не помогает. По-свойски берет Сережино лицо в ладони, так, что кончики пальцев касаются висков, и смотрит не в глаза — в самую душу, будто пытаясь выкопать что-то. — Ты как будто поцеловать меня хочешь, — говорит кто-то, вселившийся в тело Разумовского, потому что сам Сережа в жизни бы не сказал ничего настолько провокационного: он ведь хороший мальчик. — Если что, не сдерживайся. И усмехается глупо, пытаясь перевести все в шутку, хотя Олег, стоит ему только переместить ладони на несколько сантиметров ниже, наверняка почувствует бешено колотящийся пульс. Сереже страшно: чужое лицо чертовски близко к его собственному, он сам пахнет выпитыми коктейлями вперемешку с Волковскими духами, а Олег пахнет просто Олегом, и это сводит с ума больше всего остального. Сережа машинально облизывает губы, смотрит в глаза напротив, и ему хочется испариться, только бы никогда больше не тонуть в этой очевидно неловкой тишине. — Не шути так, — в тон ему говорит Олег, тычется носом в его нос, близко и горячо; обжигает дыханием. А потом Волков наклоняется — и действительно его целует. Осторожно, почти невесомо, но чем дальше, тем с большим напором. Сережа в первые две секунды не отвечает даже: просто не понимает, что происходит, и мозг, всегда работающий на предельных скоростях, вдруг теряет девяносто процентов продуктивности. Он рвано выдыхает в чужие губы, улыбается, отвечает: весь прошлый опыт поцелуев забывается мгновенно, и остается только Олег, вминающий его в угол сиденья. И даже не хочется ворчать, что чужие пальцы лохматят волосы на затылке, а он ведь так долго причесывался! — Извини, — говорит Волков, когда все-таки от него отрывается: к тому моменту у Сережи откровенно заканчивается воздух, а руки дрожат так, что становится страшно. — Черт, извини, пожалуйста. Прости, Сереж. Я… — Не хотел? — как-то тупо хихикает Разумовский, заранее зная, что один Олегов кивок, как бы пафосно это ни звучало, разобьет ему сердце. Пауза затягивается слишком надолго. — Не хотел тебя пугать. Правда, не хотел, но ты так сказал, и я подумал, вдруг в этой шутке только доля шутки, просто хотелось думать, что… — Нихрена не понимаю, — честно признается Сережа. Это фиаско. Его мозг просто отказывается воспринимать информацию: ему кажется, что Олег говорит что-то, что можно истолковать как «Я не против поцеловать тебя на самом деле», и все это не розыгрыш и не прикол, но так ведь не может быть, правда? Все движется слишком быстро, и от этого становится тяжело. Разумовский дышит чаще, смотрит куда-то в пол, и больше всего на свете ему хочется поцеловать Олега еще раз. Отчасти — чтобы вынырнуть из мучительной необходимости что-то обсуждать, отчасти — потому что это действительно приятно. И ему страшно, чертовски страшно, что это — только его бред, несколько секунд, когда они перешагнули незримую черту, отделяющую их отношения от романтических, а теперь предстоит вернуться обратно, чтобы никогда не пересечь его снова. — А это была разовая акция? — говорит он именно поэтому: чтобы продолжать обсуждение, чтобы задержать Олегово сознание на самом факте поцелуя и не дать его умолчать. — А ты как хочешь? Волков щурится, смотрит на него пристально, и впервые за долгое время от этого взгляда-сканера хочется именно что закрыться, только бы его не увидели насквозь. — А какие у нас есть опции? Все это напоминает дурацкую игру, где действительно можно проиграть, если заговоришь первым. И они топчутся вокруг да около, задают наводящие вопросы, хотя цель — вот она, только протяни руку. Ясно, что у каждого есть определенная, выработанная не в одну секунду позиция, но, озвучив ее, окажешься под ударом. Обнаженным. Уязвимым. Сереже страшно. Мозг, опьяненный происходящим, сам дорисовывает картинку, где поцеловать Олега оказывается не так пугающе, как сказать ему еще хоть слово. Это своего рода прыжок веры: он надеется на лучшее, ну, ведь Волков почему-то проявил инициативу, и вряд ли одно полушутливое предложение могло само по себе склонить его к этому шагу. Сереже, вопреки собственным комплексам и искаженной картине мира, хочется верить, что Олег этого хотел — а значит, наверняка и сейчас хочет. Вряд ли такое проходит за пять секунд. Поэтому он сам тянется через мешающий подлокотник, едва не задевая локтем стоящий в подставке стакан с чужим кофе, и неуклюже впечатывается носом в уголок чужих губ. Все это неловко, почти смешно, и он поспешно, только бы не пришлось объясняться, находит губами — губы Олега, напирает, боясь только одного: что тот останется недвижим, как чертова античная статуя, и вот это было бы действительно катастрофой. Но Волков отвечает. Сережино подсознание тут же генерирует миллион причин: жалость, неумение вовремя оттолкнуть, нежелание обидеть хорошего друга. Он отмахивается от каждой поочередно, концентрируясь на фактах: то, как уверенно чужие руки ложатся на его шею, поглаживают выступающие ключицы и осторожно замирают на плечах; как Олег сам притягивает его ближе, шипит, когда им так очевидно мешает устройство салона, но все-таки не отпускает; как после поцелуя Волковское дыхание так и не выравнивается, и он откидывается на подголовник, выглядя буквально оттраханным — чистое удовлетворение, первобытная красота. — И что все это значит? — спрашивает Олег после значительной паузы. Сереже вновь хочется залезть под сиденье, но он напоминает себе, что они, черт возьми, друзья и могут цивилизованно общаться словами через рот. — Чувствую огромное желание сказать то, что ты хочешь услышать, — кое-как формулирует он, — но не знаю, что именно ты хочешь услышать, и поэтому не знаю, что делать. Типа… — Сережа запинается: пришедшая в голову мысль причиняет почти физическую боль. — Если ты хочешь, чтобы мы никогда об этом не говорили, я не буду. — Если бы я не хотел, чтобы мы об этом говорили, я бы не просил. «Резонно». — И чего ты хочешь? Олег морщится, и Разумовский заранее знает все, что он хочет сказать: что так отстраняться и занимать пассивную позицию в диалоге — по-детски, что им важно слышать мнение друг друга, что все должно решаться вместе, а не только так, как удобно кому-то одному. Это «Вместе» Сережу без ножа режет: ему так сложно искренне видеть это равенство и придерживаться его без перекосов то в одну, то в другую сторону. — Чтобы ты перестал закрываться, — начинает перечислять Волков. — Чтобы сказал то, что думаешь на самом деле, чтобы целовал меня осознанно, а не выпившим и на эмоциях после выпускного, чтобы все это было не гребаным миражом, который мы будем обходить еще триста лет, пока оба не сдохнем, а чем-то настоящим, чтобы мы были друг в друге уверены, чтобы у всего этого было какое-то название, чтобы мы не сосались пьяными, а трезвыми молчали об этом, чтобы не скатились в бразильский сериал… Этого хватит? Последний вопрос звучит как-то обиженно, почти злобно, но Сереже удается уловить общую мысль — и она на удивление становится схожей с его собственными. Это для него — почти инновационное открытие. Хотя в это очень хотелось верить, он никогда не предполагал всерьез, что Олег захочет быть с ним вместе в романтическом смысле, а теперь, кажется, они шагают друг к другу, как в пропасть, и черт знает, что с этим делать. — Я целовал тебя осознанно, — говорит Разумовский, и по ощущениям это — как прыгнуть с горы с тарзанкой, только без страховки, надеясь, что в процессе научишься летать. — Может, импульсивно, потому что долго не позволял себе этого, даже думать не позволял, но осознанно — пиздец как, ты даже не представляешь. Чертово подсознание. У Сережи внутри боль расплывается чернильным пятном — как бы заранее, чтобы, когда Олег его оттолкнет, иметь возможность сказать, что он так и знал и ни капли не удивился. Чтобы никто не подумал, что он на что-то вообще надеялся. И так тяжело тащить себя из собственных накрученных страданий, стереотипов и ожидания плохого. Потому что, даже если жизнь сама по себе — не самая классная вещь в мире, Олег его еще ни разу не подводил, и если кому-то подставляться для удара по самому больному — то только ему. А иначе бы и не было этого разговора — и вообще ничего бы не было. — А почему твоя осознанность странным образом совпала с коктейлями из бара? — грустно усмехается Волков. Сережа, кажется, понимает. Понимает, каково это — когда человек, которого действительно любишь, сомневается в этом, задает какие-то идиотские совершенно вопросы, пытаясь понять, нужен ли он тебе на самом деле. И как глупо и беспомощно себя ощущаешь, пытаясь подобрать слова для той бури чувств, что сносит все глубоко внутри. Так и хочется трясти Олега за плечи, кричать, мол, я в тебя влюблен, так давно влюблен — нет, я люблю тебя, а ты, слепой придурок, не видишь, не замечаешь, и как это вообще возможно, если оно у меня на лбу двухсотым шрифтом начертано? — Ты серьезно? — Как никогда. И взгляд — по-настоящему волчий, мрачный и пугающий. Сережа, привыкший, что о нем заботятся и оберегают от всяких бед, вдруг оказывается в позиции, когда нужно чужое сердце удержать в ладонях и не сломать по неосторожности. — И как мне доказать? — наконец спрашивает он, проглатывая собственное недоумение и обиду. — Я готов, правда, потому что я не вру. Олег хмурится. — Сереж, пойми меня тоже. Я уже отдал тебе так много, ты даже не представляешь, какая у тебя надо мной власть. Я даже не привык так. — Не хочу власть, — хмурится Разумовский, — хочу вместе. И показывает двумя пальцами латинскую букву «V». Вместе. Волков смотрит на него так, будто впервые видит. Сереже в его взгляде чудится просто невероятная нежность — и он убеждает себя, что это действительно так, что в это можно верить. Можно верить Олегу, который осторожно поглаживает его предплечье указательным пальцем, который пытается угадать его мысли и делает все для его благополучия вот уже долгое время. — Можно скажу глупость? — улыбается он, собрав остатки смелости, и Волков кивает. — Пусти на колени, я… Не знаю. Он ведет плечом, инстинктивно ожидая, что Олег его одернет, но тот только сдвигает водительское кресло назад до упора и смотрит вопросительно: не пошутил? Сереже почему-то становится весело. Такие они дураки, осторожно танцующие вокруг друг друга из страха ранить. Он улыбается, неуклюже перебирается на чужие колени, и сидеть так неудобно, тесно. Когда он задевает спиной руль, тот гудит, и охранник на парковке высовывается из будки, чтобы посмотреть, что происходит. — Вместе, говоришь? — щурится Волков, пытаясь посмотреть в Сережины глаза, но они сидят друг к другу так близко, что это совсем не удобно. — В смысле, как друзья? Сережа фыркает так громко, что его, должно быть, слышит тот самый охранник… — Какая гнусная провокация! …но страх, кажется, отпускает. — А как еще вытряхнуть из тебя информацию? У Сережи язык не поворачивается вслух произнести то, что витает в воздухе и так и напрашивается быть озвученным. Будто, стоит ему предположить, что у них будут настоящие отношения — и вся картинка наконец растворится и никогда не появится снова. Кажется, будто он просто заснул на пассажирском сиденье, и скоро Олег разбудит его, скажет, что они уже дома — и не было ни поцелуя, ни всех этих диалогов. Слов действительно не хватает — и он так глупо, наивно впечатывается губами в Волковский рот, улыбается в поцелуй, наслаждаясь тем, что ему — можно. Не украдкой представлять это перед сном и стыдно дрочить в душе, представляя, как они переходят очередную грань, а — проживать. По-настоящему. Что это его Олег притягивает его ближе, отвечая с неожиданным пылом, будто тоже давно этого ждал. А поговорят они обязательно. Позже.

16.08.2021

— Не говорите мне, что все уже разбились по парам, одна я одиноко одинокая одиночка! Юля притворно возмущается, закатывает глаза, на что Сережа только миролюбиво улыбается, сидя в надежном кольце Олеговых рук. Он бы, может, и поверил, что подруга действительно недовольна, да только в первом разговоре, когда они с Олегом объявили о своих отношениях, — сразу после того, как разобрались сами, — она скакала до потолка, так сильно, что едва не выронила телефон. — Не мы такие, жизнь такая, — хмыкает Шаст, подавая Пчелкиной бутылку светлого нефильтрованного. — Ну, за конец этого ада? Сережа блаженно жмурится, откидываясь затылком на Волковские плечи. Ему, пожалуй, грех жаловаться: для него поступление проходит безболезненно. Со своими баллами он оказывается третьим в списке претендентов на десять бюджетных мест и, хотя долго ворчит на трижды стобалльников с красными аттестатами, ломящихся в Питерский филиал ИТМО, все-таки успокаивается и только каждый день обновляет списки, проверяя, не приснилось ли ему. Но — нет. Солидные «297» красуются напротив его фамилии, и поступает он в первой волне. В момент публикации приказа с сердца будто снимают стотонную плиту, и жить становится ярче и веселее. Олег радуется, возможно, даже больше него, а когда Арса зачисляют в его театральное, и вовсе обзванивает ребят, сообщая, что пора бы отметить. Они и так все лето проводят почти порознь, и, как выясняется, все друг по другу скучают. — Тебе грех жаловаться, — поддевает ее Арсений. — Пока мы с мылом в жопе бегали по универам, ты грелась на солнышке в своем Крыму! — О, поверь, дорогой, — фыркает Юля, — я грелась в Крыму с родителями, и родители — ключевое в этом предложении. Это значит, что надо мной вечно стояли, проверяя, правильно ли я мажусь защитным кремом, что именно читаю и как быстро, и сколько мне можно плавать. Они почти залезли в мой календарь месячных! — Если бы у меня была взрослая дочь, я бы тоже залез в ее календарь месячных, — вклинивается Олег. — Волков! Юля вспыхивает, смотрит на него убийственно, но сдается, когда тот улыбается так обаятельно, как умеет лишь он один. — Не переживай, дорогая, — говорит Арс, делая щедрый глоток пива, — я познакомлю тебя с одногруппниками, может, кто-то из них в будущем будет звездой Голливуда, а ты станешь известной и прям до пизды богатой. — Я стану известной и богатой и без твоих звезд, — фыркает Пчелкина. — Настолько, что моего мужа, будь он хоть самим Бредом Питтом, в прессе будут называть только женой той самой Юлии Пчелкиной. — Красава, — улыбается Волков и тянется, чтобы похлопать ее по плечу. Шаст тычет Арсения пальцем в бок. — Если кто-то из твоей группы и покорит Голливуд, то это будешь именно ты. А ты уже занят, и там, в светлом будущем, мы сможем пожениться в Нью-Йорке и жить счастливо. — В Лас-Вегасе, — закатывает глаза Попов. — Если мы не поженимся в Лас-Вегасе, то нахрена тогда это все? Вопрос остается без ответа. У Сережи на лице улыбка сидит как приклеенная, а по всему телу растекаются волны тепла и любви. К этим людям, которые чудесным образом собрались вместе, а теперь кажется, будто сама вселенная, бог или кто там существует на небе и наблюдает за глупыми людишками, столкнула их, чтобы научить чему-то. Сереже хочется плакать и говорить слезливые речи — в целом нормальная история в середине второй бутылки, но он только сильнее сжимает Волковское предплечье, по-хозяйски лежащее на его животе, и изворачивается, чтобы чмокнуть того в щетинистую щеку. — Извини, — шепчет он следом, зная, что Олег не то чтобы любит публичное выражение чувств, но тот только пожимает плечами: мол, я весь твой. И от этого «Я — твой», которое Волков повторяет практически через день, будто сам поверить не может, мурашки бегут по телу, а сердце пропускает удар. — Не парьтесь, ребят, — говорит Олег. — Мы все поженимся здесь, в Питере, потому что Сережа изменит этот мир нахрен, и нам будет это можно. Разумовский улыбается. — Ты меня переоцениваешь, — отмахивается скорее по привычке, хотя чужая похвала уже почти не ложится на душу тяжким грузом: наверное, так бывает, когда знаешь, что тебя любят и так, пусть даже не понимаешь, за что. — Он тебя любит, придурок, — фыркает Шаст, и это само по себе неудивительно: Сережа не помнит, чтобы Антон хоть раз произносил при нем то самое слово на букву «л». — Когда любишь, для тебя любой придурок станет самым лучшим. — Это должно было быть комплиментом? — мгновенно реагирует Арсений, и Антон показывает ему язык. Юля протягивает в центр их импровизированного круга руку с бутылкой. Сережа откликается первым: тянет свою, чтобы звонко стукнуться, и вот уже все остальные присоединяются, а по пустой квартире разносится почти колокольный перезвон. Этот звук — настолько их, родной и привычный, что хочется умиленно бежать обниматься к каждому из, сообщая, как сильно их любишь. Но это Сережа, в целом, видит и в чужих нежных взглядах. — Ну, типа, за новый этап жизни, — торжественно провозглашает Пчелкина, присасываясь к бутылке и вливая в себя чуть ли не половину. — И за то, чтобы на моей улице тоже упал грузовик с заботливыми красавчиками. — И желательно, чтобы он не был геем, — добавляет Арсений — и тут же уворачивается от шутливого Юлиного удара. Сереже в лицо бьют лучи теплого августовского солнца. Он оборачивается, краем глаза замечает теплую улыбку Олега — когда-то ему казалось, что в сочетании с серьезным взрослым лицом это выглядит как минимум странно, а теперь, когда они знают друг друга практически от и до, Сережа уверен, что это правильно, да. — Аминь, — подытоживает Шаст, и все почему-то смеются, переглядываются так, будто у них есть какая-то общая тайна. А может, их тайна как раз в том, что они есть друг у друга. Сереже уже не впервые кажется, что в этом — их огромная сила.