Новое платье

Ставрогина носит мужские туфли на низком каблуке и всё равно остается очень высокой для женщины. Она снимает шляпу, оставляет ее на вешалке, останавливает трость за пару сантиметров до пола. Потому что слышит тихие всхлипы за лестницей. Эркель. Красивые новые туфли, платье ниже колен с цветочным рисунком, светлые волосы по плечам. – Вы не в форме сегодня? – Ставрогина голосом управляет, подходит и над плечом нависает. – Красиво. Но дайте угадаю, что она сказала. Настоящий революционер не должен иметь ничего, кроме Идеи. Тем более – красивого платья. Плакать Эркель не умеет, слезы не текут по щекам, только в носу щипет, будто Верховенская не говорила с ней, а по лицу ударила. Нельзя обижаться, когда чувства не взаимны. Всё было слишком очевидно, предсказуемо, не стоило даже начинать: не сравнится обычный человек с Идолом. Стыдно, что теперь Пелагея Степановна знает о таком отвратительном и ничтожном чувстве. И будто этого мало, пришла сама Ставрогина. Сильная, умная, начитанная, красивая. Где с ней тягаться. – Не Ваше дело, Нина Всеволодовна, – без эмоций звучит голос Эркель. Толку нет. От хищника на его территории мало шансов убежать. – Почему не мое? Я согласилась быть для Верховенской тем, кем она просила. Я ее Идол. Вы – ее правая рука, единственный помощник. Без нас обеих она пропадет. Но ведет себя... – Нина качает головой. – Как можно так вести себя с близкими людьми? Ставрогина говорит, а сама взглядом ощупывает фигурку Эркель, ее утонченное, застывшее от подавленных чувств лицо. – Жалование получили, Эркель? Хороший выбор. Из того, что вы можете себе позволить. Вам, возможно, и не нужно ничего дороже. Вы естественны и молоды, как нимфа Ботичелли. А Верховенская... О, какая она лицемерка. Сильная рука Ставрогиной сжимает изящное запястье, она ведет Эркель к зеркалу в тяжелой деревянной раме. – Лицемерка. Она сама помешана на красивой одежде. И почти также бедна, как вы. Как у нее повернулся язык сказать такую дурость про отказ от материальных ценностей. Вы видели ее белье, Эркель? Последний комплект. Эркель бледнеет. Ставрогина могла говорить про нее что угодно, но слышать мнение о Верховенской было противно. Словно ее облили грязью. Это очевидная провокация, но Эркель не может себе позволить молчать, когда говорят плохо о той, кого она любит. В одно мгновение она разворачивается и наотмашь бьет пощечину. – Прикусите свой грязный язык, Ставрогина. Я не позволю говорить таких вещей о Пелагее Степановне, – голос звучит неестественно холодно, а смотрит она так, как обычно смотрит на преступников при задержании: без жалости и страха. Нина успевает распознать движение, но отшатнуться не получается, жар расходится по щеке, голову пронзает вспышка боли. Не удержавшись, она хохочет, громко и с удивлением, потирая ушибленную щеку. Светлые глаза сияют интересом с примесью восхищения. – Ты любишь ее! Длинное тело Ставрогиной двигается неожиданно быстро, она хватает Эркель за оба запястья и тянет не себя, спиной к себе прижимает и создает подобие злых объятий. – Ты любишь ее. И позволяешь обращаться с собой как с куклой. А ее сажаешь на расшитую подушку, словно принцессу. Сама под ноги готова лечь Лидеру. Так вот. Она лицемерка. И да, язык у меня грязный. Потому что я не боюсь правды. Как это делаете вы. Не лгу в лицо только от чувства зависти и страха. Теплое дыхание щекочет Эркель висок, шевелится светлый локон. – Она не любит мужчин. Она всегда любила и любит женщин. Но разве она скажет правду? Ей страшно, Эркель. Оттого, что ты такая красивая – и вся для нее. Ей страшно. Ей ведь никто никогда подарков... не дарил. Эркель дергается, желая освободиться, но ядовитые слова Ставрогиной заставляют замереть на месте. Она знает, куда бить, как только одним словом причинять боль, но Эркель давно приучила себя полностью обесценивать свои чувства. Ей до боли в груди, до злости обидно, что эта темная женщина считает себя вправе судить, будто может знать что-то о Пелагее Степановне. – Пустите, – она не бьет ее больше, но вырывается из объятий. – Вы ничего не знаете ни о ней, ни о любви, хотя считаете иначе. Ваши слова нужны только для того, чтобы вскрыть нутро другого человека. Мне всё равно, что вы скажете про меня, но не вынуждайте бить второй раз, – она поправляет волосы и отходит от зеркала, даже не взглянув. – Она – не вы. И ее чувства не лицемерные. Конечно, она не скажет. Она и не должна, – Эркель отворачивается к окну. – Это не лицемерие, а способ сделать сильнее. Без материального. Вам не понять, вы не привыкли жить без этого. – Простите... – Ставрогина улыбается как будто и правда виновато. – Простите меня за эту грубую провокацию. И знайте, что мне импонирует ваше умение себя отстоять, хоть вы в нем и во всей ситуации – сущий ребенок. Но послушайте меня, Эркель... Нина встает неподалеку, расслабленная, изящная, в дорогом мужском костюме, в белой рубашке с галстуком, с блестящей цепочкой часов на жилете. – Вы, может, не видели, не обращали внимания... Не хотели его обратить. На то, какие карточки хранит Верховенская в ящике, под книгами Маркса. Подо что засыпает... Она медленно читает по-французски и романы прячет. Не слышали никогда... звуков? Вздохов... В доме же тихо очень, когда все ложатся. Я плохо сплю, этого вы тоже, наверное, не знаете? Эркель видит в отражении оконного стекла Ставрогину. Ее лицо так спокойно, будто не она несколько мгновений назад смеялась, как помешенная. – Я не рыскаю по чужим вещам, – с намеком на упрек произносит Эркель, напрягаясь от чужого присутствия. Проклятая демоница. И не выгнать ее. – ...Читает французские романы. И что с того? Светлые глаза Нины Всеволодовны проходятся по белой шее, ниже, в целомудренный вырез платья. Даже ключиц Эркель раньше не показывала, форма застегивалась под горло, а светлые волосы всегда были убраны под фуражку. Раскрыв губы с тихим выдохом, Ставрогина поясняет: – Верховенская сидит там, наверху, вероятно, в кабинете. И ждет вашей реакции на свою столь же неизящную, как моя, провокацию. В своем французском шелковом белье под очередной модной юбкой. Делает безразличный вид, но на самом деле ждет, чтобы вы пришли и попытались еще раз. ...Пойдемте вместе. Я вам помогу. Эркель отшатывается на шаг. – Нет. Словно маска каменеет лицо Ставрогиной. – Нет. Я не пойду с вами. И речи быть не может. Туфли стучат по ступенькам. Эркель уходит переодеваться.