KAMI

«Оставь надежду, всяк сюда входящий»

заключительная фраза текста над вратами ада в «Божественной комедии» Данте Алигьери.       Проходя мимо прилавков магазина, я поднимаю взгляд вверх, смотря через полки, с особой осторожностью осматриваясь в поисках камер наблюдения, которые, так или иначе, поймают меня…ну, когда нибудь поймают. Сейчас же, всё, чего я хочу это украсть пару батончиков для сегодняшнего завтрака.       Выгнав меня из дома, брат запер квартиру на ключи, отобрав мои собственные, из-за чего я лишилась возможности позавтракать.             Я морщусь, чувствуя, как мокрые после душа волосы сейчас прилипают к рубашке, ощущая, как она, а затем и куртка промокли насквозь.       Сегодня апрель, двадцать восьмое число. Погода не радует ни потеплением, ни чем-то ещё. Холодные апрельские дожди идут целыми днями, но лишь под закат солнце всё-таки посещает омытые дождем улицы Токио.       Проходя мимо полок, я замечаю, что солнце медленно опускается, уходя да горизонт, оставляя оранжевые полоски света между полок.       Я не ела со вчерашнего дня, ибо таким стало наказание брата за непослушание. Честно сказать, лучше он не будет кормить меня, и будет выгонять, чем будет делать со мной все те вещи, которые он делает обычно.       Сглотнув ком в горле, я ощущаю, как неприятные мурашки ползут по спине. Я встряхиваю головой, пытаясь избавиться от воспоминаний о тех вещах, что обычно происходят у меня дома.       Переключив внимание на камеры, я вижу, как они повернулись в сторону двери. Я тут же засовываю в карман куртки три батончика, чьи этикетки на упаковке обещает придать мне жизненную силу на целый день, что мне так необходимо. — Экстренные новости, — тут же слышу я, как фоновая музыка японской певицы по музыкальному каналу заменяет голос мужчины диктора. — Только что властями был обезврежен Кира, — слышу я совершенно четко, из-за чего застываю на месте. — При задержании он пытался убить нескольких сотрудников полиции и ФБР, но был застрелен, — последние слова отображаются в моем сознании, словно выстрел, за которыми последовател оглушительный звук. Кира…мертв       Я не могу поверить в услышанное, лишь продолжаю смотреть на экран, а слова ведущего исчезают куда-то, превращаясь в тишину, я лишь вижу картинку. Я сглатываю, осознавая, что тот, кого я считала единственным спасением для нашего мира, мёртв… — Кирой оказался молодой сотрудник полиции, сын Ягами Соитиро, Ягами Лайт, — продолжает диктор. Я вижу, как на экране появляется фотографиях молодого человека со светлыми волосами. — Террористу было двадцать четыре года, — произносит мужчина. Террорист… Так они его теперь называют? Террорист, а не спаситель, кем он являлся для меня?       Я медленно опускаюсь на землю, садясь на плитку, понимая, что это человек, которого я считала богом, был убит. Я сглатываю слезы, смотря на экран телевизора, где всё ещё выставлена фотография молодого человека привлекательной наружности, одетого в строгий классический костюм. Кира… Это и есть Кира? Признаться честно, это не то, как я представляла Киру. Я думала, что он гораздо старше, но, оказывается, он примерно моего возраста.       Киры больше нет. Человек, который исправил бы всю мировую систему, обезопасив его от преступников и таких людей, как мой брат. Я надеялась на Киру, на то, что, возможно, однажды он доберётся и до Мэзэто. Однако, моим надеждами, очевидно, нужно было рассыпаться на мелкие кусочки, чтобы я окончательно упала лицом в грязную реальность. Реальность, окружающая меня серая и безжизненная, здесь нет места справедливости. Реальный мир пугает, он, словно нечто опасное, дышит тебе прямо в затылок, заставляя съежиться от страха.       Именно Кира был тем, кто, хоть и на время, но давал мне некую надежду, полосочку света в этом темном царстве, где я проживаю, а точнее прожигаю свою никчёмную жизнь. Кира был для меня богом, тем, мысли о котором спасали меня в самые безвыходные дни. Я не могу поверить в то, что человека, который был для меня, в буквальном смысле надеждой, уже нет. Он не был ангелом, я это осознаю, понимаю, что он один из последних, кого стоило бы причислить с лику святых. Однако, Кира был необходимым злом, тем, кто несмотря на угрызения совести и страх быть пойманным, вершил правосудие. Он тот, кто взял правосудие в свои руки, не боясь, что они окрасятся кровью убитых. Кира — это тот, кто не мог пройти мимо беспорядка и хаоса, чем заселена наша планета. Эта бесчисленная грязь, которая с каждым днём становится все больше и больше, эта чернота, что оскверняет землю… Теперь некому вершить правосудие. Никто и никогда не очистит снова землю, а мир будет продолжать гнить, падая вниз, становясь более аморальным и бесчестным. Кира был единственным, кто мог бы подарить нам всем надежду, тем, кто остановил бы это падение. Увы, он пал, сраженный чьим-то высокоморальный чувством долга, этот кто-то посчитал жизни закоренелых преступников и насильников выше жизни человека, избавляющего нас от них. Кира, кто провозглашал себя правосудием, по нелепой случайности, тем же правосудием был убит.       Я сглатываю, чувствую, как холодные слёзы медленно стекают у меня по щекам, затем и по подбородку, а мои глаза остаются сосредоточенными на экране, где все ещё высвечивается фотография Киры.       Положив батончик на место, я неспешным шагом покидаю магазин. Чувство потери, а точнее его горький осадок остался где-то в то во рту. Странное чувство, словно тот, кого ты знала ушел. Но, дело в том, что я не знала Киру. Но Кира был в моей жизни, давая мне какой то смысл продолжать идти дальше. Кира казался мне светом в этой всепоглощающей тьме, которая накрывала меня с головой, душила меня. Я не видела проблеска, но Кира всегда давал мне надежду. Надежду на лучшее, на то, что когда нибудь в мире исчезнет всё то, что окружает меня. А окружает меня только грязь, нищета, и беззаконие по отношению к тем, кто проявляет ко мне свои зверские мотивы.       Направляясь вниз по дождливой улице Токио, я замечаю, что люди непонимающе смотрят на меня. Конечно, я выгляжу отвратительно; помятая, промокшая, в рваной старой одежде, с волосами прилипшими ко лбу, с которых ручьем стекает вода. Мне плевать на взгляды людей, я ведь ущербная, и я привыкла к этим взглядам за всю свою жизнь.       Я грустно усмехаюсь, продолжая идти неспешным шагом, чувствуя, как мои старые ботинки наполнились водой. По спине пробегаются противные мурашки, из-за чего я дергаюсь, пытаясь смахнуть с лица капли дождя.       Улицы Токио имеют одну замечательную особенность в столь дождливую погоду — они почти всегда практически пусты.       Мне доставляет эстетическое удовольствие от того, чтобы просто бродить по опустевшим улицам, которых сейчас омывает дождь, смывая всю грязь и отвратительную обратную сторону столицы Японии.       Токио прекрасен для жизни, но не все знают, что для это имеет жёсткую иерархию. Жить в столице имеет свои подводные камни — одна из них это то, что если ты низкого сословия, то ты никогда не поднимешься, останешься в неофициальной касте «неприкасаемых».       Я усмехаюсь от своего потока мыслей, которые, почему-то, идут сейчас в философском направлении, хотя я и не собиралась рассуждать на глубокие темы. Сейчас я чувствую пустоту, которая убрала все мои чувства на задний план.       Смерть Киры стала главной плохой новостью за сегодняшний день, но, нельзя не учитывать то, что моя жизнь целиком состоит из плохих новостей и событий. Одной из причин, почему я стала боготворить Киру это то, что, возможно, я даже и надеялась на правосудие с его стороны касательно моего брата. Наверное, это то самое, что толкнуло меня на то, что я не воспринимала аморальную сторону действий Киры. Я часто думаю об этом, и понимаю, что ничего аморального он, по сути, и не совершал. Кира совершал правосудие, истребляя грязь и преступность, которое, так или иначе уничтожило бы всех нас. Правосудию Кире противились лишь те, кто сам являл собой зло. Но теперь все кончено. Киры больше нет.       От размышлений меня отвлекает громкий крик, который по звучанию, принадлежал женщине. Я резко поворачиваю голову в сторону подъезда, замечая, что двое мужчин заслонили собой молодую девушку, не давая ей прохода, перегородив путь на дорогу. Девушка лишь сжимает свою сумку в руках, вероятно, готовая предложить им все деньги и драгоценности лишь бы они не трогали её. Внезапно, мужчина толкает девушку к стене, из-за чего та больно ударяется, вскрикивая.       Я, застыв, наблюдаю за тем, как мужчина закрывает девушке рот, и они трое скрываются в темной части подъезда.       Я сглатываю, продолжая смотреть в эту сторону, понимая, что только что я стала свидетелем насилия, а может, даже и убийства.       Женские крики превращаются в хриплые стоны. Я сглатываю, как меня резко передергивает от флэшбеков, чувствуя, как сердце болезненно сжимается.       Уже не нужно надеяться на то, что наш мир спасётся, ведь гибель уже настигла нас. Такое происходит каждый день, ведь звери уже не дожидаются ночи, чтобы выждать свою жертву.       Это один из самых неблагополучных районов Токио, где процветает проституция, наркоторговля, и нелегальный бизнес. В Кире я видела спасение, но сейчас, наблюдая за тем, как грязные животные инстинкты берут вверх над человечностью, я понимаю, что этим проблеск надежды был затушен навсегда. Надежды нет       Я вздыхаю, пытаясь перевести дыхание, понимая, что мне лучше будет уйти. Ускоряя шаг, я пересекаю улицу, все ещё смотря а сторону двух домой, которые образовали между собой тупик, где, возможно, лишилась жизни эта девушка.       Дойдя до дома, я, шаркающими шагами, поднимаюсь по лестнице на шестой этаж. Дом… Это прекрасное и теплое слово, которое никак не ассоциируется с этим ужасным и темным местом, где царит насилие и жестокость. Если мне повезет, то жена и дети брата будут дома. Я не могу остаться на улице, я промокла до нитки, и я не хочу получить воспаление лёгких. Будь то хорошая сухая погода, я бы переночевала на старом мебельном заводе, или же на работе, хотя, туда меня вряд ли пустят в таком виде.       Дойдя до двери, я соприкасаюсь лбом с холодной металлической поверхностью входной двери, чувствуя, как мой горячий лоб охлаждается от температуры метала.       Я сглатываю, чувствуя, как от нервозности мои ноги подкашиваются. Я должна зайти в дом, где я погибала десятки раз, где недавно я стала игрушкой в руках садиста, который наслаждался моими муками. Этот дом стал началом моих мук и страданий, и концом моего счастливого детства после смерти родителей.       Набрав побольше воздуха в лёгкие, я стучусь костяшками пальцев от поверхность двери. — Кто там? — слышу я знакомый но ненавистный голос старшего брата, из-за чего меня передергивает. Я поднимаю голову, сглатывая, понимая, что от его решения зависит то, останусь я дома или буду ночевать в подъезде. — Это я… — произношу я хриплым голосом, едва стиснув зубы от нервозности. — Это Дорэми, — более твердо произношу я, не выдержав молчания за той стороной двери, которое никогда ничего хорошего не предвещало. — Мне…мне очень холодно, — невнятным от холода голосом, из-за чего мои конечности начали ледянеть, произношу я. — Можно мне зайти, я должна переодеваться, а потом я пойду на работу, — не выдержав, более жалобно уже прошу я, чувствуя, как вот вот я зарыдаю от бессилия и обиды на то, что меня не пускают в мой собственный дом.       Услышав звук ключа, который повернулся в замочной скважине, я вздрагиваю, на шаг отходя назад. — Заходи, — слышу я голос брата, но не тороплюсь проходить внутрь, стоя на месте, ожидающе вслушиваясь в звуки в доме, в надежде, что его жена окажется дома, но слыша лишь своё собственное сердцебиение. — Чего стоишь? — вероятно, не выдержав моего молчания, громким голосом спрашивает он. Я всегда его боялась, даже до той роковой ночи. Ему двадцать восемь, он старше меня на шесть лет. Он всегда пугал меня, устрашал своим видом, своими черными глазами, что всегда глядели на меня не тем взглядом, которым братья глядят на младших сестер. С ним всегда было что-то не так, вот только потом он решил испортить и меня. — Момо и дети дома? — негромким голосом спрашиваю я, все ещё смотря вниз, стараясь держать глаза на уровне дверного порога. Я не могу посмотреть ему в глаза с того дня… — Да, — обронил торопливо Мэзэто, посмотрев в сторону кухни, где, возможно, сейчас готовила ужин Момо. Я не знаю, поверить ему или нет. Я не могу довериться если снова после того, что он сделал. Той ночью он убил то светлое и невинное, что во мне было, той ночью он превратил меня в сломанную игрушку. Он раскаивался на коленях, умоляя меня, но все же, то, что он сделал, по моему мнению, заслуживает смерти… — Они на кухне, — не выдержав, зачем-то, подтверждает он, как я поднимаю взгляд и сталкиваюсь с его нервным взглядом. Сглатываю, чувствуя, как сердце больно сжимается. Что-то сродни шестому чувству подсказывает мне, что он меня обманывает. — Хорошо, — тихо произношу я, неуверенным шагом переступая порог и проходя в дом. Я слышу за собой хлопок двери, когда снимаю ботинки и прохожу дальше.       Внезапно, я ощущаю руку на своей талии, из-за чего вздрагиваю, чувствуя, как кожа покрылась противными мурашками. — Что…ты делаешь? — судорожно, дрожащими голосом спрашиваю я, чувствуя, как мои плечи начали трястись. Тошнота подступает к горлу, из-за чего я сглатываю. — Думала, я просто так пущу тебя обратно? — говорит противный до костей голос, из-за чего я дергаюсь, но тот лишь крепче прижимает меня к себе грубой хваткой своих сильных рук. — Никого нет дома, — произношу я дрожащим от бессилия и отчаяния голосом.       На кухне совершенно пусто, лишь сильный ветер продуваемый из открытой форточки окна колышет занавески. Дома никого. Это значит, что никто мне не поможет. Его жена и дети были бы помехой для него, но теперь, когда их нет, я, словно та жертва, которая побежала прямо в руки своего тирана. — А ты поверила, — произносит Мэзэто, как я ощущаю его противное дыхание где-то на уровне своей шее, из-за чего вздрагиваю, чувствуя, как все тело онемело, застыло, а я не могу двигаться, ноги словно прикованы к месту. — Вот идиотка… — шепчет противный голос брата, из-за чего я лишь всхлипываю, ощущая, как горячие слёзы стекают по холодным щекам. — Не нужно, — говорю я, пытаясь высвободиться из его рук, что держат меня, но он лишь крепче притягивает к себе. — Пожалуйста, — хриплым от бессилия голосом прошу я, понимая, что он не оставит меня только из-за моих слез. — Будешь сопротивляться как в прошлый раз, или будешь тихой и послушной? — спрашивает Мэзэто, толкнув меня к двери моей комнаты, из-за чего я ударяюсь головой. В прошлый раз… В голову врезаются флешбеки двухнедельной давности, когда весь этот ужас произошел со мной. До той роковой ночи я жила в мире, нося розовые очки, была невинным ребенком, по крайней мере, считала себя таковой. Я планировала жизнь, где я найду хорошую работу и выйду замуж за любимого человека, который не будет поднимать на меня руку. Именно это я и сказал ему в ту ужасную ночь, когда он был пьяным и начал избивать меня. Именно это и спровоцировало его сделать со мной самое ужасное, что он мог бы сотворить. В ту ночь я потеряла свою невинность, значимость для самой себя, перестав считать себя полноценным человеком, став грязной, такой же как он. — Не нужно, умоляю, — сглатывая слезы, прошу я, поднимая взгляд, встретившись глазами с Мэзэто, который возвышался надо мной. — Тише, — говорит он, резким движением хватая меня за горло, из-за чего я сглатываю. Он открывает дверь моей комнаты, толкая меня внутрь. — Не сопротивляйся, иначе будет больно, — слышу я противный голос, чувствуя, как от страха мои ноги начали дрожать, а в ушах звучало лишь собственное сердцебиение. Я закрываю глаза, больно стиснув кулаки, воткнув ногти в кожу ладоней настолько сильно, насколько это возможно, причиняя себе физическую боль, которая была в сотни и тысячи раз приятнее тот, что тот собирается со мной делать. — Сестрёнка, — улыбается тот, все ещё мертвой хваткой держа меня за горло, я ощущаю слезы, что прожигают щеки, затем слышу громкий звук захлопывающейся двери…       Дождь все ещё льет за окном. Я лишь наблюдаю за тем, как ветки деревьев с силой бьются об стекло окон, сидя на полу полностью без одежды. Я лишь обнимаю себя руки, наблюдая за тем, как он выходит из моей комнаты, чувствуя, как мое тело, моя кожа пропиталась им насквозь.       Я уже не плачу, лишь смотрю на голую стену, которой окружена моя комната. Я смотрю вперёд, понимая, что это произошло снова, уже второй раз, когда он воспользовался мной, а я ничего не смогла сделать.       Я сглатываю, понимая, что мои чувства и способность выражать эмоции куда-то исчезли, я не могу заплакать, всё словно сидит глубоко внутри, крики и слезы не могут вырваться, они медленно впитываются в кожу.       Каждая частичка моего тела теперь пропитана им, пахнет им, и кажется, я все ещё ощущаю его       Посмотрев вниз, я замечаю, что мои бедра, как и плечи в синяках от его пальцев. Я помню всё, всё, что он делал, словно картинки застрявшие в моем мозгу.Я вздрагиваю, чувствуя, как противные мурашки пробегаются по спине.       В комнате царит тишина, мертвая, скользкая, мерзкая, ползущая по комнате словно ядовитая сущность с прогнившей душой.       Я усмехаюсь, чувствуя, как мои нервы сейчас на пределе. Я чувствую себя как борьба замедленного действия, только не знаю, когда я взорвусь. Но, к сожалению, это всего лишь ощущение, на деле же я бессильна.       Странное ощущение пустоты, сравнимое со спокойствием, которое скрывается во мне, словно тишина перед наступающей бурей. Вот только буря никогда не наступает, затишье остаётся затишьем, и ничего из той злости, что закопана внутри меня никогда не стремится вырваться наружу. Все остаётся внутри меня, и с каждым днём оно съедает меня изнутри.       Я обнимаю себя руками, всё ещё сидя на холодном полу без одежды, уже не ощущая ничего из спектра человеческих эмоций. Боль? Я давно перестала ее чувствовалась, перестала жить в ожидании, когда кто-то снова причинит меня её новую порцию. Разочарование? Я ничего не ожидаю от жизни, чтобы разочароваться в ней. Страх? Увы, тоже нет, ибо самое страшное, что могло со мной случиться, уже случилось. Мне уже не больно, хотя, наверное, это всего навсего период апатии, и эту боль я начну ощущать позже, даже в больше худшем ее проявлении.       Эта жизнь бьёт меня лицом в землю каждый раз, когда я поднимаюсь, ударяя всё больнее и больнее, при этом лишая кислорода в лёгких. Эта вселенная, должно быть, нашла ту, которую можно сделать козлом отпущения, выместить всю злобу, не вымещенную на человечестве. Я, должно быть, проиграла, даже не начав играть.       Я сглатываю, смотря вперёд, на голую изрезанную стену дома, которая являлась моей комнатой. Стены, об которые я разбивала свои костяшки до крови, стены, об которые меня швырял мой брат, разбивая мне лицо со злости, прижимая меня к стене лицом. Эта комната видела больше страданий и слез, чем камеры смертников.       Я встаю с пола, все ещё не одетая, чувствуя, как холод заставляет почувствовать себя до самых костей. Я опускаю взгляд вниз, в тусклой темноте комнаты глазами находя металл, от которого исходил отблеск. Лезвия. Десятки лезвий в углу комнаты, чем я приносила себе увечья каждый раз, когда он дотрагивался до меня и избивал, пытаясь болью, которую я причиняла сама себя, убрать ту боль, которую причинил мне он.       Я опускаю взгляд вниз, посмотрев на свои руки, которые покрыты шрамами, в местах где когда-то я пыталась воткнуть лезвие все глубже, желая истечь кровью. Но, каждый раз что-то заставляло меня вернуться, словно говоря, что я должна жить. Каждый раз я передумывала, вбегая в ванную комнату, пытаясь перевязать руку, чтобы дойти до больницы. Каждый раз мне казалось, что то, что я пережила являлось концом моих страданий, но, увы, каждый раз страдания все сильнее обрушивались на меня. Я застряла. Я не могу уйти, мне просто некуда. Я не могу остаться, ведь он с каждым разом забирает часть меня, и в конце концов, от меня вообще ничего не останется кроме оболочки.       Я вздыхаю, направляясь к кровати, где всё ещё лежит моя одежда. Разорванная футболка и старые джинсы. Опустив взгляд на кровать, перед глазами проплывают флэшбеки того, что он вновь сотворил со мной, из-за чего я сглатываю, прикусив губу до крови.       Эта кровать, эта комната, эти стены, всё это является воспоминанием того, что только что случилось со мной. Всё давит на меня, выбивая из груди воздух. Мне просто хочется взяться за голову и закричать, закричать так сильно и громко, чтобы все это закончилось, чтобы я проснулась, а это всё оказалось лишь продолжительным сном, кошмаром, противоядием которого является реальность.       Иногда, я закрываю глаза, представляя, что всё, что происходит со мной в жизни является лишь плодом моего воображения, а настоящая я лишь находится во сне и вот вот проснется от этого адского пламени, что прожигает меня насквозь.       Я сглатываю, чувствуя, как ком застрял в горле, понимая, что ещё немного и я заплачу. Я не могу заплакать. Если я заплачу, то я почувствую всё. Я сдерживаюсь, поднимая глаза в потолок, видя в нем лишь черные пятна от протечек.       Взяв чистую футболку и джинсы, я одеваюсь, при этом пытаясь игнорировать адскую боль внизу живота. Все скоро закончится, нужно лишь только потерпеть, нужно потерпеть, чтобы всё закончилось. Скоро это все окажется лишь кошмарным сном, от которого я проснусь.       Открыв дверь, я замечаю, что у порога стоит Момо, которая разувается. Она поднимает взгляд и тут же встречается с моим, на несколько секунд мне кажется, что она смотрит на меня враждебным взглядом, лишь затем её лицо озаряется улыбкой. Конечно, она ничего не знает о том, что со мной делает её муж, когда её нет дома. Кто бы вообще стал подозревать в этом моего брата? Полицейский, который хорошо выполняет свою работу. Кто бы мог подумать, что он насилует собственную сестру. — Ты вернулась, дорогая, — слышу я до глубины души неприятный голос, который заставляет меня содрогнуться. Я сжимаю руки от злости, слыша где-то на кухне шарканье его тапок. Девушка улыбается, подставляя мужу щеку, которую он её целует.       Тошнота подступает к горлу, заставляя живот вновь заболеть от неприятного ощущение. Я всё ещё чувствую эту грязь на себе, в себе, она покрыла меня, и я не могу дышать. Не могу дышать, понимая, что он снова сделал это, хотя, в первый раз говорил, что был пьян и не сдержался, умоляя меня не заявлять на него. Но он нарушил это обещание сегодня, этим самым убив меня во второй раз. Лучше бы он убил меня, убил, чем сделал то, из-за чего мне хочется расцарапать себе вены до костей, чтобы избавиться от его запаха, его вкуса, чтобы перестать ощущать его кожу. — Скажите папе «привет», — улыбается Момо, открывая дверь и запуская в дом детей. Близнецы, мальчик и девочка восьми лет, такие одинаковые, и такие похожие на моего брата. И от них меня тошнит, лишь из-за внешнего сходства с их отцом, хотя, они ничего плохого не сделали. — Привет папа, — улыбается девочка, притягивая отца в объятия, из-за чего тошнота вновь подступает к моему горлу. — Фу, тетя, ты опять выглядишь как бездомная, — внезапно слышу я от девочки, из-за чего меня передёргивает. Я открываю рот, чтобы сказать что-то но тут же закрываю его, понимая, что сказать мне нечего. — Милая, у тёти ментальные проблемы, — произносит брат, смотря на девочку и тут же погладив её по голове ладонью. Я закрываю глаза, понимая, что это то, кем я являюсь, то, чем он сделал меня. Девушка с ментальными расстройствами, которых он мне сам и подарил. Я была нормальной, даже когда родителей убили я оставалась нормальной, но в конце концов меня сломал именно он. — Иди за мной, — быстро направившись ко мне, он берет меня за запястье, заставляя идти за собой в сторону кухни. Я иду за ним, игнорируя боль в животе, из-за которой мне хочется блевать. Я смотрю на него со страхом, когда мы останавливаемся на кухне и он открывает дверцу шкафа. Мои глаза встречают блестящий при свете кухонных ламп нож для нарезки хлеба.       «Так манит перерезать ему горло» — слышу я собственный внутренний голос, который исходит из недр моего сознания, который пугает меня саму. Нож. Такой острый, способный лишить жизни это создание, которое сломало меня, убило во мне всю жизнь и способность что либо чувствовать.       Я закрываю глаза. И, вот, я беру этот нож крепкой хваткой и встав за его спину, я прикладываю лезвие к его горлу, чуть ниже кадыка, где, как я слышала, самое уязвимое место. Со всей силы нажав на нож, я быстро рассекаю ему глотку, так быстро, что он даже не успевает отреагировать, ощутив холодный металл у горла. Кровь тут же окрашивает его рубашку, льется прямо из раны, как он поворачивается ко мне лицом, пытаясь держать горло рукой, смотря на меня в ужасе и непонимании. Кровь льется между его пальцами, а я лишь обращаю внимание на то, какого ярко красного оттенка она, смотря на то, как она окрашивает пол. Он смотрит на меня в ужасе, все ещё держась за рану, а я лишь улыбаюсь, оголяя зубы, самой красивой и широкой улыбкой, на которую я была лишь способна…       Я открываю глаза, вздохнув, понимая, что это всё лишь моё воображение, эти странные фантазии спасают меня время от времени, когда мне это нужно. Они помогают мне перебороть ненависть, хоть и ненадолго. — Выпей это, — слышу я голос брата, который протягивает мне какие-то таблетки, которые он достал из ящика на кухне. — Что это? — спрашиваю я, трясущимися руками беря у него из рук таблетки. — Не хочу, чтобы ты случайно залетела, — слышу я грубый голос, затем встречаюсь с его взглядом черных глаз, которые заставляют меня сьежиться. Я смотрю на таблетки, которые у меня в руке, беру три штуки, затем прибавляю два, чтобы было наверняка, и положив в рот, я трясущимися руками беру стакан, запивая их водой. — И прикрой свои синяки, — говорит он, смотря на меня. Я опускаю взгляд, понимая, что он говорит про синяки на моих руках, шее и бедрах, которые он сам на мне и оставил. — Приведи себя в порядок, — слышу я грубый голос, затем ощущаю на своем горле его руки, что сжимают его, лишая возможности дышать. Я поднимаю руки, цепляясь ногтями за его кожу, в попытке убрать его руку. Мне хочется сорваться с места и побежать, лишь бы избежать этого взгляда, лишь бы избежать этих прикосновений. — Выглядишь как шлюха, — сквозь зубы проговаривает он, смотря мне прямо в глаза, всё ещё держа мое горло в своих сильных руках. Он настолько секунд смотрит на меня, затем усмехается, а я замечаю эту ужасную улыбку на его лице, из-за которой меня передёргивает. Услышав шаги в зале, он отпускает меня, поспешив отойти.       Я вдыхаю воздух, схватившись за кухонный стол чтобы не упасть, чувствуя, как в лёгких катастрофически не хватает воздуха.       Скоро всё закончится, и эта мысль спасает меня, все мои мучения, весь мой страх, который сковал всю мою сущность, не давая мне дышать. Большое не будет этого монстра, который взял контроль над моей жизнью, над моим телом, надо мной.       С самого детства родители говорили мне заботиться о самой себе, ведь у меня нет никого ближе самой себя. Сейчас я нахожусь в самом центре ада, не могу выбраться из девятого круга, охваченная пламенем. И какая забота для самой себя может быть лучше, чем прекращение своих страданий, того, чем подарить самой себе покой?       Открыв дверь, я быстрыми шагами спускаюсь по темной лестнице, толком и не смотря вниз. Отсутствие освещения прибавляет шансов к тому, что я, возможно, споткнусь и, упав, сломаю себе что-то, но мне, как известно, уже плевать.       Как ещё эта жизнь способна меня побить? Что ещё должно произойти, чтобы я окончательно поверила в то, что человечество в людях уже не сыскать.       Толкнув дверь подъезда, я выхожу наружу. Я останавливаюсь, тут же сократив свои шаги до минимума, замираю. Темные тучи разошлись, небо светло лиловое после дождя, который только что прекратилось, из-за чего ещё не слышно надоедливо бодрого звучания птиц. Я вздыхаю, вдыхая запах мокрой улицы после дождя, который не предвещал останавливаться, но к счастью, счастливая случайность произошла.       Мир такой прекрасный, в то же время, когда со мной случилось самое ужасное, что только может произойти с девушкой. Это отвратительно. Это грязь от которой не отмыться, даже если мыть кожу мочалкой до крови, при этом повторять «грязно, грязно, грязно». Это не отмывается, я знаю это по собственному опыту. И, вот сейчас, стоя под открытым и чистым после дождя небом, вдыхая этот прохладный свежий воздух уходящего дня, который пропитан ароматом цветущих деревьев, которые не потеряли своего запаха даже после дождя, я задумываюсь «справедливо ли это?» Справедливо ли то, что человек должен переживать такое ужасное и несправедливое стечение обстоятельств? Сотни и тысячи случайностей складываются воедино силой вселенной или же богом, если тот существенно, и эти все труды нацелены на то, чтобы человек страдал? Если спросить любого верующего о том, почему люди должны страдать, то ответом будет то, что пути господни неисповедимы. Зачем богу давать своим созданиям столько мучений, заставляя их проходить все девять кругов ада, только ради того, чтобы в конце концов люди пришли к нему? Это глупо. Если бог есть, то он либо идиот, либо садист, иначе я не могу найти причину всего того, что происходит в жизнях людей. Хотя, зачем я думаю сейчас о боге? Я давно утратила веру в него, только мои мысли, а точнее мой гнев находит свое назначение в боге, в том, чтобы обвинять его во всем, что со мной происходит. Ведь, иначе я сойду с ума. Я не могу не винить кого-то. Я могу винить своих родителей, за то, что они погибли самым дурацким образом и оставили меня с братом садистом. Я могу винить брата за то, что он делает со мной, винить его жену за то, что та не знает о происходящем. Я могу винить людей, но…толка всё равно не будет, ибо я не в силах их покарать. Я не в силах, а Кира, наверняка бы, покарал всех людей из моей жизни, если бы он знал то, через что я прохожу. Всё это время я жила мыслью о Кире и о спасении, что тот мог бы мне подарить. Эти мысли были спасательным кругом против той ужасной правдивой реальности, что тянула меня вниз, словно якорь привязанный к моей шее. Моя реальность — петля, которая с каждым днём всё сильнее затягивается вокруг моей шеи, с намерением, что когда нибудь она перекроет мне дыхание.       Я вздыхаю, пытаясь успокоиться, но даже эти попытки приводят мои мысли в самое рациональное для этой ситуации направление.       Мне некуда идти, некуда возвращаться, дома меня ждёт монстр, который убивает меня, отрывая плоть за плотью, нерв за нервом.       Я снова плачу, ощущая, что больше не могу держать этого в себе, не могу противостоять жестокости и безразличию вселенной, что карает меня за грехи, которых я не совершала. Я никогда ничего плохого не делала в своей жизни, лишь пыталась прожить её правильно, в то же время будучи окружённой людьми, которые пытаются умертвить во мне жизнь.       Ничего не имело смысла, ничего из того, что я сделала, ни жизнь, которую я прожила с надеждой в лучшее, неся эту надежду через все трудности. Иронично, но я понимаю это именно сейчас, стоя на краю моста, дрожащими от бессилия руками держась за холодный металл.       Я сглатываю, закрывая глаза, понимая, что под ногами меня ждёт гибель. «Интересно, сколько времени я буду падать?» — внезапно думаю я, из-за чего усмехаюсь про себя, осознавая, что это самая ироничная и глупая мысль, которая приходит в мое сознание, когда я стою на волоске от смерти. Неужели это конец? Конец всего: жизни, каждого вздоха? Неужели я больше не буду просыпаться по утрам? Это к лучшему, ибо ничего кроме мучений мои дни мне не приносят. Я только хочу завершить эту боль, что засела у меня в душе, которая медленно её очерняет. Лучше вырезать это сейчас, чем оно начнет распространяться. Лучше я убью себя сейчас, чем стану жалким подобием человека; униженной, использованной, искалеченной. Я закрываю глаза, как в память врезаются моменты из моего детства, дни, когда я была нормальной. Что пошло не так? После трагической кончины моих родителей жизнь пошла под откос. Это изменило всё. Но, всё уже настолько испорчено, что возвращаться уже не к чему, нечего собрать по кусочкам, когда у руках у меня только прах.       Я дрожу, смотря вниз, ощущая, как сильно бьётся моё сердце. Я поднимаю взгляд на серое небо, которое отдает слабым солнечным светом, скрытым за облаками, смотря на него в последний раз, не имея и понятия о том, если ли что-то после смерти.       Через дождливое и серое небо я вижу, как нечто чёрное падает с быстрой скоростью, а затем врезается в землю, в несколько метрах от меня. Я непонимающе смотрю на чёрную маленькую вещь, то ли коробку, то ли…       Я хмурю брови, понимая, что это упало прямо с неба, как бы парадоксально это не звучало. Рядом нет никого, кто бы мог сделать этого, да и зачем кому-то так шутить?       Дождь всё ещё льет с неба, а неподалеку слышатся раскаты грома, из-за чего небо освещается на несколько секунд яркой вспышкой. Я медлю, понимая, что я должна посмотреть на упавшую вещь, ведь это последнее на что я посмотрю, перед тем как прыгнуть.       Перелезая через перила, я становлюсь на мокрую землю, которая грязью пачкает мои берцы.       Убрав капюшон я вижу на земле чёрную тетрадь, которая с каждой секундой пачкается каплями дождя. Откуда она, черт возьми, взялась? Я в непонимании осматриваюсь, не в силах понять, как она сюда попала. Она упала с неба, я это прекрасно видела, но, ведь тетради с небес просто так не падают? — Тетрадь…смерти? — произношу я, прочитав надпись на английском, которая написана белым шрифтом на черной тетради. Тетрадь смерти… Что это вообще может значить? Как это вообще понимать?       Я хмурюсь, сделав шаг к странному блокноту, садясь перед ним на корточки. Взяв ее в руки, я смотрю на обложку, затем краем глаза замечаю, что прямо передо мной появилась черная фигура большого объёма.        Я сглатываю, медленно поднимая голову с земли на странное существо, стоящее передо мной. Громкий крик ужаса вырывается у меня изо рта, как только странное чудовище растягивает губы в пугающей улыбке.