Глава 28. Шрамы
4 сентября 2023 г., 06:01
Морозный воздух в Зале тысячи очагов трещал от хрипловатого голоса посланника.
— Его Величество Эйгон из Дома Таргариен, именуемый Первым, король андалов, ройнаров и первых люд… — вельможа закашлялся, затем продолжил речь, — …приказывает Осмунду Кэттлблэку, именующему себя лордом Харренхола, открыть ворота верным Его Величеству войскам и отдать себя на его милость. Если же означенный Осмунд Кэттлблэк откажется повиноваться, то ему и всем, кто последует за ним, — вельможа грозным взглядом обвёл зал, — суждено будет изведать на себе ярость дракона.
По залу сквозняком прошёлся ропот.
Прошёл год со дня злополучной Красной свадьбы. Два года со дня кровавого бунта на улицах Королевской Гавани. В измученный Вестерос пришла зима, а вслед за ней вернулась война. Теперь, к ужасу народа, в Семи Королевствах из ниоткуда появилось целых три драконьих всадника, и они не нашли ничего умнее, чем начать войну друг с другом. До Харренхола доходили лишь спорадические слухи: люди Кэттлблэка плохо знали, что происходит за пределами их маленького мирка, да и не особо этим интересовались. Война обходила их стороной.
До этого самого дня.
Зал тысячи очагов был главным чертогом Харренхола, таким же колоссальным, как и всё в этом замке. Очагов на самом деле было всего около тридцати штук, и сейчас каждый из них был разожжён, чтоб отгонять зимний холод от собравшихся. Грандиозный свод давно обрушился внутрь, обнажая куски неба и наметая на каменном полу сугробы, но, по крайней мере, стены и потолок всё ещё стояли над хозяйским троном. На этом троне восседал лорд Осмунд Кэттлблэк, владыка Харренхола, одной рукой приобнимая деревенскую потаскушку, сидящую у него на колене, в другой же держа кубок с вином. Его долговязая сутулая фигура была одета в шубу, поверх которой топорщилась длиннющая, чёрная с проседью бородища. Был он похож на огромное тощее насекомое, накрывшее необъятный зал своей тенью.
Люди Осмунда стояли у стен, кутаясь в шубы, меха, тёплые плащи, покрывая головы шапками или стёгаными капюшонами, скрывая лица за оледенелыми бородами. Все они, сжимая древки копий и топоров, смотрели на посла, стоящего напротив трона в окружении нескольких стражников. Это был какой-то там кузен лорда Уайтхеда из Плачущего Городка, и год назад он служил Станнису Баратеону.
Теперь же он прибыл в Харренхол, чтоб говорить от имени дракона.
— Дракона? — Осмунд медленно обвёл глазами зал, — Милостивый лорд, прошу меня простить. Наверное, глаза меня подводят, но я не вижу здесь дракона! Может, это дракон? — он указал пальцем на одного из воинов, сопровождавших посла, — Или это? — ткнул он в сторону одного из своих соратников, плотно завёрнутого в меха, — Или, может… это дракон? — Осмунд ущипнул шлюху за мясистую задницу, заставив её взвизгнуть.
Руины чертога сотрясались от смеха, но с посла не так-то просто было стряхнуть его чувство собственного достоинства.
— Его Величество Эйгон, — объявил он, гордо вздёрнув подбородок, — летает на благородном огнедышащем звере, носящем имя его отца, принца Рейгара Таргариена.
— Что ж, — Осмунд сделал глоток, величаво повёл кубком, — Если Его Величество Эйгон лично прилетит под стены Харренхола верхом на своём благородном отце, я с радостью преклоню перед ним колено. Можете так ему и передать.
Как было известно, король-претендент Эйгон уже полгода как завяз в борьбе с другим драконьим всадником среди гор и холмов Западных земель. Если он бросит свои позиции ради Харренхола, потеряет достижения многих месяцев очень быстро.
Воины Осмунда расхохотались, а стоящий у трона Осфрид слегка нахмурился. Вельможа тяжело сглотнул, но не отвёл взгляда с хозяина замка. Его брови сурово насупились.
— Если Его Величество прилетит к Харренхолу, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс он, — вы не успеете преклонить колено.
Чертог замолк, ожидая слова лорда. Все взгляды остановились на тёмном троне, и на огромном насекомом на нём.
Осмунд медленно сделал глоток. Затем на его суровом, осунувшемся лице появилась улыбка.
— Я услышал вас, милостивый лорд, — он повернул голову к шлюхе, нахмурился, — Э… как там тебя звать? Мр… Миранда? Марильда?
— Меня зовут Лили, млорд, — ответила шлюха.
— Ну разумеется, — Осмунд снова расплылся в улыбке, — Как ещё тебя могут звать. Значит так, Лили… — наклонив голову к уху девицы, он что-то прошептал ей. Та ухмыльнулась, словно бесёнок, взяла из его руки кубок и сделала большой глоток. Осмунд же повернулся к послу, — Сейчас, милорд, Лили передаст вам официальный ответ Харренхола королю Эйгону.
Ловко соскочив с колена Осмунда, девица направилась к послу. Тот старался выглядеть невозмутимо, и при её приближении лишь изящно изогнул бровь.
Когда он начал догадываться, было уже поздно.
Вельможа только-только успел отстраниться на полшага, но девка уже подошла к нему вплотную. Дёрнув головой, она смачно выплюнула всё выпитое вино прямо ему в лицо. Бледная красная клякса расплылась на его породистой физиономии, рубиновые капли закапали с подбородка на дорогие одежды. Осмунд расхохотался на своём троне, и, вторя ему, расхохотались столпившиеся в зале воины, широкими пригорошнями бросая хохот на морозный ветер, проносящийся через проломы в стенах. Весь чертог загоготал, заставляя пламя под тридцатью котлами нервно подрагивать.
Посланник на несколько мгновений оцепенел от неожиданности, овеваемый дружным злым смехом, будто недвижимая статуя на открытом воздухе. Затем он молниеносным движением вынул меч, направил его на шлюху. Та завопила от страха, кинулась прочь, к стене, под защиту вояк Харренхола. Вокруг них и люди Осмунда, и люди посла уже выставили вперёд оружие, и через пару мгновений перед троном Кэттлблэка распустилось два круга, ощерившихся остриями и лезвиями. Спутников посла была жалкая горстка, но на их лицах не было и тени сомнения. Две стороны замерли друг напротив друга в напряжённом ожидании сигнала, что начнёт кровавую баню.
Осмунд кашлянул, и в зале сразу стало очень тихо.
— Знаешь, друг, — обратился он к послу, — Я после неё, пожалуй, пить не буду, — Осмунд медленно перевернул кубок, выливая остатки вина на каменный пол, — А тебе… тебе я теперь настоятельно советую помыть лицо с лавандовым мылом.
Посол, застывший в боевой стойке с мечом в руке, гневно вытаращился на лорда.
— Король Эйгон… услышит об этом! — прошипел он.
— Я тоже думаю, что королю Эйгону пришло время услышать наконец о лавандовом мыле. Воняет от него, наверное, после дракона-то… — Осмунд поморщился.
Глаза посла были как два блюдца.
— Вы безумец, — прошептал он.
Осмунд зевнул, затем медленно, демонстративно похлопал в ладоши.
— Уберите оружие. Все. Нечего тут разводить в моём зале.
Его вояки подчинились сразу. Стражи посланника ещё некоторое время держали круговую оборону, но убрали копья, когда тот кивком головы позволил им. С мечом остался лишь сам вельможа. Он ещё постоял с обнажённым клинком, затем направил его прямо на Осмунда, напряжённо глядя тому прямо в глаза. Наконец, он убрал меч в ножны, и только тогда изволил достать шёлковый платок и отереться.
Осмунд повёл головой, оглядывая зал. Его воины вдоль стен стояли в напряжённых позах, и на лицах у иных из них проглядывало недоумение. Посол гордо стоял посреди собрания, расправив плечи и ни на кого не глядя. У стены, под большим чёрным котлом, шлюха по имени Лили уродливо плакала, и некому было её утешить. Лишь холодный ветер вторил её рыданиям.
— Итак, — провозгласил лорд, устало оперев голову на кулак, — А теперь серьёзно. Передай своему Эйгону, и так далее, и тому подобное. Я, лорд Осмунд из Дома Кэттлблэк, именуемый Твою Мать Ебал, король ебаров, мудалов и твоей-сестре-на-клык-кидалов, не склонюсь перед каким-то лакеем. Стены Харренхола смогут выдержать напор любой армии. Раз уж это война драконов, то лишь перед драконом я и склонюсь. А если показать мне дракона вы не можете, то чуть позже это с радостью сделает кто-то другой. Это услышит твой дорогой король Эйгон. Свободен.
Посол лишь молча кивнул, поклонился хозяину замка с ледяной учтивостью и пошёл прочь, обходя выросшие на каменном полу чертога сугробы. Стражи следовали за ним. Воинство Харренхола провожало посольство взглядами.
Зимний ветер надрывно выл.
***
Осмунд уже и забыл, когда в последний раз покидал Харренхол. Кажется, в ночь смерти Осни, около года назад. Осфрид взял на себя большую часть обязательств по замку, он же периодически ездил по делам в Королевскую Гавань и другие места. Осмунд же засел в Харренхоле, словно калечный стервятник в своём гнезде. Старался зализать раны, но кости внутри криво срослись, и настоящие, и душевные. Лабиринты чудовищного замка были столь же извилисты, сколь и пусты, и Осмунд подолгу бродил по ним в одиночестве, словно неприкаянный, огромная худая фигура, тяжело опирающаяся на палку, пугающая стражей нездоровым, лихорадочным блеском в глубоко запавших глазах. История, старая как мир, грустная как мир: мужчина наедине со своими шрамами. «Ты променял любовь на замок», шептал ему, бывало, внутренний голос, «Этот замок. Нравится?». На грудь давила тяжесть чудовищных ошибок, которые ему уже никто не даст исправить. Сколько Осмунд ни бродил по пустынным коридорам, он не мог от них уйти. «Этот замок не будет твоим другом», не умолкал голос, «он станет твоей могилой. Тебе некуда бежать. Память настигнет тебя, куда бы ты не шёл. Ты не покинешь этих стен. Тебя в них похоронят». Год, год прошёл, бурная осень сменилась тоскливой зимой, а пустота в его душе всё росла и росла. Воспоминания и сожаления не переставали клевать его истрепавшуюся душу. Они были всем, что ему осталось в этом мире, развалившемся на куски. Иногда память мучила его во сне, а иногда Осмунд не мог различить, где сон, а где явь. Бывало, он бродил по коридорам Харренхола, но, куда бы он ни пошёл, за ним всюду следовал обугленный король с короной, растёкшейся по лицу, а свечка в его руке горела ярким зелёным пламенем. Было это во сне, или наяву? Осмунд не мог понять. Но уж что точно не могло быть реальностью, так это Ари. — Я сделал это, Ари, — говорил ей Осмунд, сидя и глядя на неё снизу вверх, — Я прикончил его. Ублюдка, который надругался над тобой в детстве. Девушка сокрушённо качала белокурой головкой, и в её больших ясных глазах были жалость и сожаление. — Ты прикончил себя, Осмунд, — отвечала она, нежно касаясь его лица крохотными белыми пальчиками, — Неужели ты не можешь понять? Месть? Ты правда думаешь, что меня интересует месть? Я столько всего сделала, чтоб оградить тебя от опасности, чтоб спасти тебя, и твоё тело, и твою душу, твою глупую-глупую душу! — она закрыла лицо ладошками и заплакала. Осмунду было неприятно, что она плачет. Что-то кололо изнутри от этого зрелища, и этого звука. — Ари, — он мягко положил руку на её запястье, потянул её ладошку прочь от её лица, — Я…не понимаю. — Письмо, — она глядела на него одним красным, заплаканным глазом, — Я послала письмо Станнису, через его сторонников в городе. Я написала, что если он не разобьёт Тиреллов немедля, то они объединятся с Ланнистерами. Описала вещи, которые просто так не узнать. Я убедила его в этом письме, что если он допустит это, то проиграет. И это была правда. Я знала это. Я видела это. Осмунд содрогнулся. Армия Станниса… Чудовищная рать под стенами Королевской Гавани. Её рук дело. Этим письмом Ари сокрушила Дом Ланнистер. — Но… зачем? — Чтоб спасти тебя!!! — Ари отняла вторую руку от покрасневшего личика, и теперь буравила Осмунда обоими глазами, горящими звёздным огнём, — Если бы Станнис проиграл, власть в городе захватили бы Воробьи. Это… неважно, кто это. Они бы схватили тебя и твоих братьев. За связь с королевой. Вас бы пытали. Вас бы мучили. И вы бы погибли. Я… — Ари гордо выпрямилась, — Я уничтожила это будущее. Чтоб ты жил. Потому что… Потому что… Осмунд опустил голову, не в силах больше смотреть на неё. — Я знаю, почему. — …Потому что я любила тебя. Он судорожно зажмурился. Стыд горел огнём изнутри его покрасневшего лица. Странно, разве может человек краснеть во сне? Или он говорил с призраками наяву? — Вот почему ты трогала письменные принадлежности того мудака. Вот почему ты приставала к нему… — …Вот почему они приговорили меня к смерти. Осмунду хотелось кричать. Из-за этого письма Бейлиш приказал ему казнить Ари. А ещё из-за того, что она не смогла найти Арью Старк. Вот только она смогла найти Арью Старк. Но скрыла это от Мизинца… по просьбе Осмунда. Если бы Ари тогда рассказала всё Бейлишу, он бы поймал девчонку. Она не вернулась бы к семье. Не попала бы в лапы к Осмунду… Не сделала бы его калекой. Ни за что на свете он не смог бы предположить, что тот его поступок укусит его за задницу подобным непредсказуемым образом. — Теперь ты видишь, — прошептала Ари, жалостливо глядя на него сверху вниз, затем возвысила голос, — Столько людей пытались помочь тебе, Осмунд, направить тебя на истинный путь! Сир Бернард, Ричард, Даная, Санса — конечно же, Санса… — она шмыгнула носом, — Были и другие… Столько людей пытались оттащить прочь от пропасти твою задницу, твою тупую-тупую-ленивую-ленивую задницу! А ты… Ты всё разрушил! Всё было зря! Всё это было зря! А теперь!.. Ты доволен? Доволен тем, что натворил? Доволен миром, который ты построил? Шаг за шагом! Это всё твоя вина, потому что другие сделали всё, чтоб тебя спасти! Ты идиот, Осмунд Кэттлблэк, ты идиот-идиот-идиот-идиот!.. — Ари захлебнулась собственной руганью, схватилась за горло, повалилась навзничь, дёргаясь в конвульсиях. Осмунд подхватил девчонку на руки, тщетно пытаясь остановить кровь, хлещущую из её шеи и рта, но ему не удавалось спасти её. Ему никогда не удавалось спасти её. Так он и жил, мучимый болями, терзаемый воспоминаниями, в разрушенном замке в окружении теней. Он смирился: что ещё ему оставалось делать? Время ломает даже самых непокорных. В тридцать лет, достигнув вершины своих амбиций, Осмунд Кэттлблэк наконец смог увидеть то, что другие видеть не осмеливались. Мир без надежды.***
В морозном воздухе пахло кострами, и шерстью, и скисшими сожалениями. После аудиенции с послом Осмунд отобедал в одиночестве в своём кабинете, затем направился на грачевню. От его одежд разило прогорклым потом, да и самому бы помыться не помешало, но зачем? Много мороки, а сказать всё равно боятся. Нога болела при каждом шаге, при спуске, при подъёме, при ходьбе по ровной поверхности. Харренхол с его огромными башнями был адом для хромоножки. Но Осмунд терпел. Не подавал виду. Когда-то в детстве, когда он валялся на полу весь в крови и ревел после очередного «урока» матери, она прикрикивала на него: «Чего разнылся, щенок? Это всего лишь боль!» Это всего лишь боль. Осмунд добрался до грачевни. Мейстера они так и не нашли, но удалось раздобыть какого-то паренька-недоучку из Цитадели, неведомым образом оказавшегося в Речных землях. В лекарском деле он, к великому сожалению Осмунда, ничего не смыслил, но с воронами обращаться умел. Приходилось довольствоваться этим. Лорд надиктовал письмо. Пока парень готовил воронов, в дверях появился Осфрид, как всегда, сдержанно-опрятный, с длинными чёрными локонами, спадающими на плечи, с тонкими вислыми усами и позолоченной серьгой в ухе. — Зря ты нагрубил послу, — заявил он вместо приветствия, переступая порог. — Если б мы сейчас прогнулись под Эйгона, который далеко и влип, то поели бы говна, когда к нам в гости прилетел бы кто-нибудь более расторопный и спросил за неправильный выбор стороны. Осфрид отмахнулся. — Это-то понятно, — он встал напротив клеток с воронами и принялся любоваться чёрными птицами, заложив руки за прямую спину. В своём строгом чёрном дублете он сам походил на ворона, — Набиваем себе цену, но в такие игры нужно играть с умом. А ты сегодня насрал нам на один из возможных вариантов, — Осфрид обернулся, и на его лице было сдержанное недовольство, — Совсем уже мозги пропил, разучился с людьми говорить, только гавкаешь, как собака! Осмунд тяжело сел на табурет покачал головой. — Твоя правда, — от отповеди брата ему захотелось выпить. Осфрид развернулся к нему. — Впредь вести переговоры буду я. — Ладно. Эй, парень, есть у тебя выпить? Парнишка затравленно обернулся к лорду. Он как раз тащил к окну три клетки с воронами. — В-выпить, милорд? В кувшине вода… — Дебил??? Вода-пизда!.. — Эй, а кому письма? — вмешался Осфрид, — У нас друзья появились? Осмунд расплылся в улыбке. — Сансе. Обстановка на Севере за прошедший год успела измениться. Над Винтерфеллом снова взвились знамёна Старков. Устав от бессмысленной жестокости Болтонов, лорды Севера поднялись против них, провозгласив своим лордом чудом воскресшего Рикона Старка, малолетнего брата Сансы. Честно говоря, Осмунд подозревал, что «Риконом Старком» сделали первого попавшегося в переулке ребёнка, ибо эти политические «воскрешения из мёртвых» — дело мутное, но ради благородного дела почему бы и не соврать? Так всегда и происходит, а Болтонов не любил никто. Так или иначе, в решающей битве за Винтерфелл лорд Русе погиб. Новый лорд Рамси мог бы убежать… если бы Санса не всадила ему в бок украденный кинжал. Когда её нашли, суженная Рамси Болтона сидела верхом на его теле и с остервенением вонзала клинок в его лицо, превратившееся в кровавую кашу. Со смертью Рамси прервался род Болтон. Рикон Старк стал Хранителем Севера, а регентом при нём лорд Виман Мандерли, лидер восстания, назначил себя. Так выглядит счастливый конец мрачной истории, и за Старков оставалось только порадоваться. Осмунда не было там, когда всё это случилось. Он был в Харренхоле. Осфрид недоверчиво ухмыльнулся. — Серьёзно, брат? Думаешь, Старки прибегут спасать наши задницы из огня, потому что год назад ты кувыркался с их рыжей малышкой? Дурь. «Она любит меня», с тоской подумал Осмунд. А вслух он сказал: — Я думаю, что Старки уже могли втайне заключить союз с одним из двух других драконьих всадников. Осфрид скрестил руки на груди. — Говно план. — Санса поможет нам. Я знаю, — он махнул рукой парню, который так и застыл посреди комнаты с тремя клетками, пока вороны в них нетерпеливо били крылами, — А ты чего встал? Выпускай их уже! — Почему три? — спросил Осфрид, глядя парню вслед. — Чтоб точно дошло. Осфрид задумчиво поскрёб щетинистый подбородок. — Ты переоцениваешь силу любви. Даже если Санса разбежится тебе помогать, на Севере всем заправляет Мандерли. А с ним ты, насколько мне известно, не спал, — Осфрид пристально посмотрел на брата. Осмунд усмехнулся и отмахнулся. — Да что ты знаешь о любви? Когда у тебя в последний раз была баба? Осфрид ответил не сразу. — Помнишь Данси? — Шлюху из борделя Катайи? Помню, как мы с тобой её распялили на двоих. Было весело. — Её выгнали из-за нас… — Ха-ха, да! Дура! Я её потом встретил в какой-то подворотне. Просила помочь, но я предложил только подзаработать. Отсосала мне за гроши! Осфрид взглянул на него прямо. — Я помог ей. Пристроил у знакомых. Швеёй. Осмунд прыснул со смеху. — Швеёй? Данси? Серьёзно? Да она ничего кроме члена в жизнь в руках не держала. Небось, вернулась к старому ремеслу в тот же месяц. Осфрид был серьёзен. — Я навещаю её, когда бываю в столице. Осмунд покачал головой, всё ещё смеясь. — Братец-братец, и ты думаешь, между твоими приездами она не раздвигает ножки ради лишней монетки? Поражаюсь твоей наивности. По-моему, это ты переоцениваешь силу любви. Осфрид взглянул на брата так, что ему сразу расхотелось смеяться. Задержал на нём взгляд на какое-то время, затем, не говоря больше ни слова, развернулся и ушёл с грачевни. «И кто из нас дурак?», тоскливо подумал Осмунд. За окном в морозном воздухе шумно бились чёрные вороньи крылья.***
Осмунд ждал. Дни пролетали за днями, и снег ложился на снег. Сколько недель нужно Старкам для ответа? Брат продолжал считать это плёвой затеей, и Осмунду становилось всё труднее возражать ему. Но он знал, что Санса поможет. Иногда он любил посидеть в одиночестве на берегу озера, под сенью крепостной стены своего замка. Просто сидеть. У берега Божье Око покрылось белым льдом, но подальше чернела вода. Осмунд разваливался в плетёном кресле, накрывшись шубой. Рядом на столике ставили графин и бокал. Он смотрел в мёртвое белое небо над озером, похожее на глаз слепца, в то самое место, где сражались два драконьих принца… Как их там? Эймон и Деймонд, кажется. Временами ему представлялось, что он видит их схватку, жуткую огненную пляску на лету, и падение сцепившихся драконов в воду, от которого содрогнулась земля вокруг, и волну высотой с башню, которая обрушивается на берег и накрывает Осмунда. В этом была какая-то гневная красота: двое смертельных врагов, погибающие в последней битве друг с другом. А может, они просто слишком устали сражаться? Осмунд сидел и пил. Иногда он не знал, дремлет он или бодрствует, и тогда снова приходили видения. В этот раз его посетил жрец Рглора, худая фигура в красной робе и с обожжённым до кости лицом. — Ты — человек? — гневно воспросил жрец, ткнув в Осмунда костлявым пальцем, — Или ты — животное? Осмунд тупо уставился на него налитыми кровью глазами. — Чё? Уйди. Жрец ушёл, а Осмунд продолжил пить. Он не знал, сколько просидел так. Со стороны замка появился воин. — Млорд! Извините, что беспокою. Прискакал один из наших патрульных. Их отряд перехватил какого-то старика. Он утверждает, что ехал к вам. Они скоро будут здесь. Осмунд вздохнул. Кто там? Кому может быть не плевать на то, жив он или мёртв? А может… это посланник от Старков? Нужно поспешить. Лорд взялся за набалдашник трости, прислонённой к креслу, тяжело поднялся. — В замок. Скоро Осмунд уже сидел в замковом дворе, на бочке у ворот. Он был нетерпелив, желал встретить посланника лично. Кого они могли отправить? Будет ли это простой воин из господской стражи, купец с письмом, зашитым в подкладку кафтана, а может, целый лорд-знаменосец, путешествующий тайно? В конце концов, Харренхол может стать важным союзником для Севера и того, кому они присягнут. Осмунд ждал. Наконец, страж наверху подул в рог, знаменуя приближение гостя. Осмунд распорядился открыть ворота. Со скрипом и скрежетом чудовищная чёрная пасть раскрылась, готовясь пожрать очередную жертву. Тут к воротам подошёл Осфрид, сопровождаемый группой воинов, Осмунд поднялся, и оба брата приготовились встречать таинственного гостя. В тёмном туннеле ворот послышалось цоканье копыт и ржание лошадей, и Осмунд принялся отчаянно вспоминать имена северных знаменосцев. …Амбер? Может ли это быть Амбер? Колонна всадников вынырнула на свет: патруль воинов Харренхола. Старик ехал меж ними; он был один, никакой свиты при нём не было, и Осмунд сразу узнал его. Сукин сын был всё ещё крепок, несмотря на возраст, жилист и худощав, с непокорной гривой седых волос и обветренной кожей. Осфрид слегка поклонился ему. — Добро пожаловать в Харренхол! — Ха! — Осмунд ударил тростью в землю, — Серьёзно? Мы уже год как сидим тут, и ты только теперь удосужился нас проведать? Старик слез с лошади. Подойдя к братьям, он без лишних слов крепко обнял сначала старшего, потом среднего. Затем старый Освелл Кэттлблэк наконец заговорил. — Покажите мне его могилу.***
Они похоронили Осни в богороще, прямо перед большим сердитым чардревом. Шёпот багровых листьев был его погребальной песней. Осмунд не любил ходить сюда: призраки и так не давали ему покоя, а в этом месте хотелось волосы рвать на голове. Но сейчас было тихо и спокойно. Холодным отражённым светом сиял свежий снег, и на фоне деревьев чардрево поднимало из него свой белый ствол, будто естественная часть зимы, её родное дитя, и красные листья всё так же шелестели на ветру, отказываясь опадать. Это было его время, и пока остальные деревья спали… Оно смотрело. — Расскажите мне, — попросил отец негромко. Осфрид принялся объяснять. Осмунд иногда вставлял пару слов, поправлял. Старик слушал молча. — А где та его девка? — спросил он, когда сыновья закончили. Осмунд тоскливо взглянул вверх. Пиа не вынесла горя. Вскоре после похорон Осни она повесилась на суку чардрева, прямо над его свежей могилой. Осфрид сказал отцу, и тот лишь вздохнул. На некоторое время в богороще установилось молчание. — Он умер воином, отец, — сказал наконец Осмунд. — Он умер трупом, — фыркнул Освелл Кэттлблэк, — Смерть это смерть. Я бы десять раз предпочёл, чтоб мой мальчик был живым трусом. Но я… — он помолчал, подбирая слова, — Осмунд был старшим сыном, Осфрид был любимцем матери, и вы оба всегда играли друг с другом. До Осни никому не было дела. Он был слабым и больным ребёнком, и он был совсем одинок. Боялся всего. Вздрагивал от малейшего шороха, часто плакал. В конце концов, однажды я сказал ему: «Перестань хныкать, парень. Тот, кто показывает свою слабость, становится добычей. Этот мир боится тебя так же, как ты его. Заставь его отступить первым». Освелл замолчал. Сыновья терпеливо ждали, и древнее чардрево смотрело на них на всех. Казалось, оно тоже слушало. — И он прислушался. После этого он всегда лез на рожон, всегда атаковал. Старался быть самым дерзким и воинственным. Скоро его побаивалась даже матушка, — старик усмехнулся, а братья закивали, — Во всём свете было не сыскать такого упрямца! Он бы нарвался, рано или поздно. Прыгнул бы на того, кто ему не по зубам. Вот он и прыгнул. А! — Освелл с досадой махнул рукой, — Нет на свете такой силы, которая удержит мужчину от смерти! Уж если кому на роду написано умереть молодым — никому его не спасти. Да что там! Семеро, упокойте вы душу моего сыночка! Это был первый раз, когда Осмунд увидел своего отца плачущим. Горло судорожно сжалось, стало тяжело дышать. Было странно видеть эти слёзы, эту гримасу боли на суровом лице, которое он считал выточенным из камня. Осмунд тяжело облокотился на трость, чувствуя настойчивое покалывание в груди. — Отец, — негромко сказал Осфрид, — Ты проголодался в пути. Слуги накрывают нам в лордских покоях. Нам пора к столу. Не говоря ни слова, Освелл Кэттлблэк развернулся и порывистым, резким шагом пошло прочь. Чардрево смотрело ему вслед, разинув рот, будто давилось безмолвным криком.***
После трапеза они расположились в солярии Осмунда. Хозяин сел в кресле у камина, помешивая угли кочергой. Старый Освелл вытянул к огню тощие ноги, попивая подогретое пряное вино из кружки. — Как матушка? — осведомился Осфрид. — Всех нас переживёт, а с вашими-то фокусами уж точно. — Полагаю, ты приехал не просто так. — Ты прав, Осфрид, — отец обвел братьев глазами, — Я приехал, чтобы предупредить. Осмунд поднял взгляд от огня. — Предупредить? Отец вздохнул. — На вас идёт большая армия, присягнувшая королю Эйгону. Долина, Королевские земли, и другие, по мелочи. Они хотят взять Харренхол и насадить ваши буйные головы на пики. А ведёт эту армию… — Я знаю, кто ведёт эту армию, — мрачно проговорил Осмунд. — …А ведёт эту армию, — продолжил отец, не обращая на него внимания, — лорд-консорт Долины Аррен. Осмунд ударил кочергой по углям, взметая сноп искр. — Питер Бейлиш. В солярии повисла тишина. Слышны были звуки вечернего двора за окном: возня слуг, ржание лошадей, лай собак. — Должно быть, сукин сын умолял свою жёнушку поручить ему эту работёнку, — пробормотал Осмунд. Отец насупил брови. — Для него это личное дело. Вы сделали его таким. — Значит, ты здесь как его посол? — уточнил Осфрид, задумчиво наматывая на палец длинный вислый ус. Отец покачал головой. — Нет. После того, что вы натворили, я больше не мог оставаться его человеком. Мы прекратили сотрудничество. — Вы с матушкой в опасности? — спросил Осфрид. — Нет. Меня лорд Бейлиш тронуть не посмеет. Но мы всё равно покинули Долину. Теперь живём в Староместе. Оно и теплее, зимой-то. — Ясное дело, — Осмунд сделал глоток вина, — Так что Бейлиш? — Его армия будет здесь через две недели. Может, месяц. — А что дракон? — Осфрид прищурился, — Его величество Эйгон почтит нас своим присутствием? — Как я понял, лорду Бейлишу было сказано справляться своими силами. А он только и рад будет. Прикончить вас самостоятельно, да ещё и показать себя перед королём. Он… Он изменился, парни. С тех пор, как вернулся из-под Горького Моста. Стал более грубым, жестоким. Хуже контролирует себя. Часто пьёт. — Хорошо, — решительно сказал Осфрид, — Несдержанный враг — слабый враг. Отец посмотрел на него. — У него армия, парень. У вас, сколько, пятьсот? — Почти тысяча, — сказал Осмунд. — Тысяча пьяных бандитов. Я ехал сейчас вместе с вашими молодцами. Эти вояки разбегутся при одном виде военного лагеря под стенами. — Это Харренхол, отец, — настоял Осмунд, — Выше его стен только Стена. Этот замок никогда не брали штурмом. Даже горстка на его укреплениях может поворотить вслед армию. Отец улыбнулся сквозь седые усы, глянул на старшего сына искоса, с усмешкой в глазах. — Да не любая горстка, и не любую армию. — У нас хорошие шансы, отец, — взял слово Осфрид, подаваясь вперёд и опираясь локтями о колени. Освелл Кэттлблэк недоверчиво покачал головой. — Ребята… бегите из этого проклятого места. Бегите, пока ещё не поздно. Осмунд поставил кочергу к камину, тяжело вздохнул и поднял глаза. — Я сбежал, отец, — ответил он с грустной улыбкой, — Я сбежал сюда.***
Было яркое морозное утро, когда они прощались с отцом. Даже солнце показалось из-за белесой пелены туч, чтобы осветить мёртвый чёрный камень замка. Снег лежал мягким пуховым одеялом, а стражники, вышагивающие на увенчанных им стенах, кутаясь в свои плащи, были похожи на смешных угрюмых птиц. Поглядывая на них, Осмунд задумался о словах отца. Бейлиш идёт сюда, чтоб свести счёты, и скоро он уже будет здесь. Выдержат ли воины Осмунда тяготы осады? Не побегут ли, не предадут, не ударят в спину? После всего, что он сделал, имеет ли он вообще право надеяться на людскую верность? Может, Осмунд Кэттлблэк заслуживает погибнуть позорной смертью на плахе, выволоченный из своего замка в цепях собственными людьми. Лорд тряхнул непокорной головой, отгоняя эти мысли. Может быть… Но он намеревался дёргаться до последнего. На прощание отцу даровали тёплую шубу из замковых кладовых и хорошего коня из господских конюшен. Теперь он и сам выглядел как лорд, с гордым орлиным профилем, с пышной серо-белой бородой, прямо сидя на своём новом жеребце в своей новой шубе. Осмунд старался запечатлеть его с своей памяти как можно тщательней: может статься, он видел своего отца в последний раз. Хоть одно светлое воспоминание будет в череде гнусных холодных дней. Ворота открылись. Старик уже было тронулся, но тут, будто вспомнив что-то, остановил коня и взглянул на старшего сына. — Осмунд! Чуть не забыл. Виделся в столице с Вороной. Он впечатлён твоими успехами. Просил передать, что гордится тобой. И вот после этого, пришпорив коня, отец исчез в тёмном проёме врат. Осмунд остался стоять во дворе, будто громом поражённый. Ворона. Калека, что когда-то сжигал людей заживо. Осмунд уже было забыл про него, но последние слова отца живо выбросили на поверхность разума то, что было погребено под гниющими завалами его памяти. «Знаешь, почему ты нравишься мне, Оз? Ты напоминаешь меня самого в молодости». Его прошиб холодный пот. Зелёное зарево над Ройной.
