two pianos, two hearts

-Два месяца спустя- По-странному яркие, нежные лучи пробиваются сквозь тёмные шторы, тихо свистит ветер, срывающий последние бурые листья с сухих веток — только открывшему глаза парню в нос приятно бьёт терпкий запах любимого кофе, он, словно кот потягивается, сладко зевая. Мягкие и пушистые лапы постели затягивают обратно — кому захочется вырываться из них холодным осенним утром? Ему захочется. Джорджу, всё-таки, захочется, когда Солнце, от которого уже не скроешься за плотной тканью, войдёт в комнату, ещё сильнее озарив всё своей улыбкой, вскочить и раскинуть руки для первых за день объятий. Захочется зарыться в золотые волосы пальцами, обречённо позволить схватить и уронить себя на смятое одеяло, запоминая каждый из россыпи коротких поцелуев, какими сейчас активно покрывались его щёки. — Доброе утро, Джорджи, — рука крепко сомкнулась на талии, а губы осторожно шепчут в висок, — ты сегодня опять заспался. Британец отпускает лёгкий смешок, прежде чем заметить, что Дрим всё это время держит что-то за спиной. Щенячий взгляд поднимается к янтарным огням — Клэй тут же понимает, в чём дело, чуть неуверенно опускает голову и, вдохнув поглубже, резко протягивает Дэвидсону пышный букет самых разных цветов, сидя перед ним на кровати. Здесь было всё, Джордж бы поклялся — от лютиков до ирисов и ромашек, аккуратно перевязанных голубой шёлковой лентой. И как он его умудрился спрятать? — С днём рождения, — фантомная неловкость дымкой застелила спальню, проникая под кожу и попадая в кровь, но не доставляя дискомфорта, — это тебе. Парень ещё никогда не получал в подарок цветы. Такие красивые, пёстрые цветы, что заставляли коленки дрожать от понимания, насколько же приятно не просто на них смотреть, а робко принимать из рук любимого человека, почти не чувствуя собственный пульс, видеть эту детскую радость на его лице и по привычке пытаться сдержать подступающие слёзы восторга. Брюнет прижимает к груди букет, так, чтобы ничего не помять, держа за стебли и невесомо гладя тонкие лепестки — с трепетом, будто это вовсе не растения, а целая Вселенная, умещающаяся в ладонях. Клэй подсаживается ближе и мягко приобнимает именинника за плечи, когда от стен отражается чувственный всхлип. — Ну, чего ты, это же просто… Цветы, — американец в лёгкой панике — он ожидал всё, что угодно, но не такую реакцию, — ничего особенного, правда, — юноша потрепал шоколадную макушку и вытер большим пальцем горячие слёзы, — ты в порядке? — Д-да, все отлично, — коротко вздохнув, Джордж нашёл в себе силы ответить, — просто… Я не знаю, Клэй, это настолько трогательно, настолько потрясающе, что меня сейчас порвут миллионы бабочек и растащат по всей планете, — кареглазый смущённо пересчитывал бутоны подушечками пальцев, — разве это то, что я заслужил? Я точно ещё не сплю? — Хочешь, ущипну? — блондин смеётся глазами, вырисовывая круги на острых лопатках в попытках успокоить. — Идиот, — старший хихикает, невинно утыкаясь в чужую родную шею, — спасибо. Спасибо тебе за всё. — Это я должен благодарить тебя, — Дрим блаженно прикрывает веки, чувствуя, как пытается вырваться из клетки чужое родное сердце. Часы бьют двенадцать. — О, нет, сегодня же суббота! Прости, из-за меня мы снова опоздаем, — британец слегка виновато опускает взгляд, готовясь наконец нормально подняться с постели. — Ничего страшного, пусть хоть весь мир подождёт. Дуй на кухню и в душ, завтрак на столе, — юноша встал первым и потянул Джорджа за собой, — про вазу только не забудь. Чего застыл? Я заправлю, не парься, — младший кивнул в сторону кровати, но когда снова посмотрел на Дэвидсона, понял, что тот его будто не слышит. — Боже, извини, — парень тряхнул головой и поправил волосы, — ты просто такой уютный, домашний, такой краси… — Так, — его уже будто по традиции перебили, — не вынуждай меня целовать тебя прямо сейчас. Знаешь же, что это надолго, так что беги, пока я держусь, — острые клыки оголила широкая, парадоксально добрая улыбка. — Блефуешь? А если я останусь? — У меня в руках подушка, пупс, это слишком серьёзно для блефа. Я считаю до трёх, — Клэй замер. Один. Два…

***

Три. Клап привычно откидывается, открывая взору 88 чёрно-белых клавиш. Джордж, кажется, никогда не перестанет удивляться, какие чудеса мог с их помощью вытворять Дрим, сочетая фантастической красоты звуки. Пылающее внутри восхищение, которое лишь разгоралось всё больше, стоило ему просто сесть за инструмент, кажется, не покинет душу до самой последней секунды, испепеляя каждую частичку тела. Пожалуй, термин «вечный огонь» идеально бы здесь подошёл. — Я не знал, как можно сделать этот день особенным, пока не вспомнил, с чего всё началось, — парень расслабил запястья и выпрямил спину, тихо вдыхая и прокашливаясь. — С твоей игрой каждый день особенный, — еле слышно шепчет брюнет, не отрывая глаз от соломенных прядей. Юноша, конечно, всё прекрасно улавливает, опускает голову и улыбается лакированному фортепиано. Ему сейчас исполнять, Мистер Дэвидсон, угомонитесь! Джордж застыл в удобном кресле, задержал воздух в лёгких и стал терпеливо ожидать начала очередного незабываемого перфоманса. Парень до последнего гадал, что имел в виду Клэй, говоря о «начале» — но осознание бьёт в голову сразу же, как только первые ноты доносятся до самых дальних уголков души. Every night in my dreams, I see you, I feel you — that is how I know you go on... Бархатный низкий голос со звоном отражается от стен, идеально ложась на музыку. Дрим играл. Играл так, что хотелось раствориться в облаках и стать дождём, который, достигнув поверхности, будет медленно скатываться по сочной траве и листьям вниз, к земле — но он ещё никогда не пел. Far across the distance and spaces between us, you have come to show you go on... Британец не верил своим ушам. Да, снова, как и в тот самый день, когда парень не просто услышал прекрасную игру из соседней квартиры, но почувствовал, что она была адресована именно ему. Как в тот самый день, когда он увидел ответ на записку, когда впервые нажал на чужой дверной звонок и поймал на себе сияющие огни очей юноши напротив. Проходило всё. Время, боль, некоторые негативные эмоции — но эйфория и дрожь в коленках от воспоминаний уходить и не думали, даже несмотря на минувшие месяца. Near, far, wherever you are, I believe that the heart does go on… Once more, you open the door, and you're here in my heart — and my heart will go on and on... Это она. Не может быть. Лицо красит самая искренняя из всех возможных улыбка, пунцовые щёки горят не хуже отчаянно колотящегося сердца (как оно до сих пор выдерживает?), а спокойно сидеть становится адски невыносимо. Брюнет вскакивает от нахлынувших чувств, которые толкали вперёд, словно сильный ветер в спину, и, зажав рот руками, подбегает ближе к блондину, садясь на корточки у боковой стороны инструмента. Закрывший глаза американец совсем не замечает шороха и не чувствует движения у своих ног — юноша слишком увлечён своим подарком, увлечён песней, точным выражением всех мыслей через музыку и атмосферой. Нужно было отдаться полностью, чтобы добиться нужного эффекта, вот только… Джорджу хватало нескольких секунд. Всегда. Всегда эта безумная любовь терзала изнутри, пытаясь вырваться наружу любыми способами, всегда она теряла тормоза лишь от нескольких аккордов. И это чертовски вдохновляло. Клэй плавно заканчивает, довольно поднимает веки и не успевает испугаться — на него с пола, как сорвавшийся с цепи пёс, бросается именинник, жадно хватаясь за веснушчатые плечи и, тихонько хихикнув, целуя. Пальцы перемещаются на золотистую макушку и подбородок, когда горячий язык гладит сухие губы и уверенно проталкивается дальше, уже чуть более осторожно исследуя ряды острых зубов. Дэвидсон старается вложить в свои действия максимум благодарности и восхищения, через силу сдерживая плескающееся в груди нетерпение. Дрим протяжно мычит в поцелуй, обнимая старшего и прижимая ближе. Руки удобно устраиваются на бёдрах, приглашая разместиться у себя на коленях — парень послушно собирается залезть на обтянутые джинсами ноги, когда его резко подхватывают, приподнимают и до ужаса осторожно усаживают прямо на… Фортепиано? Джордж роняет неловкое «ой» одновременно с довольно неприятным, громким, грубым звуком — вот, что происходит, если нажать слишком много клавиш сразу. — К-клэй, ты уверен, что так можно было? — сквозь слова сочится беспокойство, которое не может скрыть даже глупая улыбка. Брюнет облокачивается спиной на лакированную стенку, обхватывает тело юноши руками, чтобы не свалиться, и ёжится, когда он, оторвавшись от персиковых губ, спускается ниже, выцеловывая каждый сантиметр бледной шеи. — Плевать, — блондин легко смеётся и бурчит в плечо именинника, — всё хорошо. Ворот голубой футболки оттягивается, горячий язык оставляет влажный след на ключицах, ладони нежно перебирают рёбра под тонкой тканью, будто убеждаясь в том, что каждая кость на месте, пока невинный румянец приятно греет щёки, а ресницы трепещут в такт быстрому биению сердца. Аккуратность и невесомость движений вызывает сильнейшее желание раствориться в этом глубоком океане чувственных прикосновений — океане, волны которого сейчас накрывали с головой, совершенно не давая продохнуть. Океане, тёмную воду которого можно было разглядеть в помутневших зрачках напротив, океане, манящем песнями сирен и свежим бризом. Грёбаном океане, в котором просто хотелось утонуть, ощущая удовольствие, которое приносит заполняющая лёгкие солёная жидкость. Раствор любви, если вам угодно. По всему телу Дэвидсона, словно импульс, пробегает мелкая дрожь — из груди рвутся глухие стоны, когда изящные пальцы Клэя проходят поверх солнечного сплетения и начинают вырисовывать узоры на впалом животе, усыпанном созвездиями крохотных родинок. Гладкие подушечки якобы нечаянно поддевают резинку домашних штанов, оглаживают вставший от ласк член через грубоватый хлó‎пок, а в уши вливают карамель успокаивающего шёпота. Подобное внимание то лишь сильнее опьяняет, то в один момент отрезвляет — из жары в холод, из смущения в страсть, то возвышая к облакам, то опрокидывая в пропасть. Никогда еще парень не чувствовал такой странной гармонии с другим человеком — гармонии, порождающей контрастный хаос и кашу из эмоций. — Т-ты… Уверен? — Джордж трепетно убрал выбившуюся светлую прядь за ухо, заглянул в глубину янтарных озёр и вкрадчиво залепетал, пытаясь восстановить дыхание. — Конечно, — Дрим слабо кивнул, — всё будет хорошо. Только… Позволь мне услышать тебя, твой прекрасный голос и музыку души, ладно? Тогда и произойдёт главная магия, просто доверься мне. Британец упорно пытается расслабиться — он ведь действительно доверяет младшему и не чувствует мерзкого страха, облипающего все органы, а, даже, скорее, наоборот — понимает, что получает удивительное удовольствие от всего происходящего, но… В чём же тогда дело? В мечте. Он до сих пор не может поверить, что мир вокруг — не сказка. Не просто красивая симфония, а реальность. И ощущая тёплые руки, задирающие футболку до груди, а следом — дорожку лёгких поцелуев к низу живота, парень периодически теряется на пару мгновений и кусает губы, чтобы прийти в себя. Вдох. Выдох. Брюнет медленно опускает взгляд и сразу же сталкивается с дурманящими огнями, смотрящими исподлобья. Пальцы почти стянули мешающуюся одежду — действия решительные, но бережные, ткань трётся о чувствительную кожу, лишь подливая масла в пламя. Ровный ствол ложится в гладкую ладонь американца, которая начинает плавно двигаться снизу вверх — головку опаляет неторопливое касание мягких губ, и Джордж, наконец, не выдерживая, откидывается назад, уставившись в белый потолок. Дрим опускает веки и приоткрывает рот, подаваясь к основанию, чтобы взять столько, сколько он вообще может. Когда член упирается в стенку горла, выбивая из именинника то мольбы, то какой-то несвязный шёпот вперемешку со всхлипами, юноша отстраняется и проходится по всей длине кончиком языка — он снова заглатывает, помогая себе рукой, снова поднимается, задавая темп. Дэвидсон глотает воздух и всё сильнее хватается за фортепиано, дышит всё более рвано, перебивается томными стонами, уже практически не сдерживаясь. Есть только они вдвоём — дополняющие друг друга, распалённые, счастливые тела и души, кружащие в танце эйфории. Океан давно затягивает на самое дно — но никто и не против. Пальцы старшего теряются в светлых волосах, на щеках расцветают алые розы, а комната буквально наполняется мокрым хлюпаньем и сладостными, мелодичными звуками, вырывающимися прямо из глотки — и если это та магия, о которой говорил Клэй, парень начинал понимать, в чём её особенность. Блондин просто сходил с ума. Член в жгучем рту, яркий скулёж, отдающийся эхом внутри, дрожащее тело на музыкальном инструменте… Оба испуганно замирают, когда британец случайно нажимает еще несколько клавиш, не контролируя руки в порывах пожирающего наслаждения, но неловкая ситуация быстро рассыпается, стоит ему только тихо хихикнуть и провести кистью по пушистой макушке. Всё хорошо. Всё еще никогда не было настолько хорошо. — К-клэй, я… — Джордж закусывает губу сильнее обычного и шумно вдыхает, чуть напрягаясь, — я сейчас… И даже в такой момент его перебивают. Дрим пронзает парня своим взглядом и, не отводя его, резко насаживает голову почти до упора, активно сжимая и оглаживая ствол языком, задержав кислород — брюнет распахивает глаза и с громким вскриком, не успев договорить, кончает прямо в тесное горло, скребя ногтями лакированное дерево. Океан моментально становится Марианской впадиной, что давит тоннами воды со всех сторон и отнимает последние пузырьки воздуха, прибивая к донным камням. Юношу словно что-то дёргает назад — отвернувшись, он рефлекторно проглатывает вязкую сперму, едва не подавившись. Ноги отнимаются, в голове взрываются яркие фейерверки — парни пытаются вдохнуть поглубже, будто только-только вынырнули из-под волн. — Боже мой, прости, прости пожалуйста, я н-не хотел, ты в порядке? — опомнившись, старший наклоняется к Клэю, нежно берёт его за подбородок и вытирает губы тыльной стороной ладони. — Всё отлично, — парень хрипло посмеивается, — я сам виноват. — Иди сюда, дурень, — Джордж притягивает золотистую голову ближе и мягко чмокает в лоб, — и будь аккуратнее.

***

Приятный вечерний ветер врывается в кухню через открытое окно, беспокоя язычки зажжённых на торте свечей. — Совсем забыл сказать, — британец разочарованно вздыхает, доставая кружку с верхней полки, — я пригласил Ника на чай, он должен скоро прийти. Ты ведь не против? — Ник? Твой друг с банданой? Он забавный, — блондин обнимает со спины и бормочет в висок, — конечно, я не против. Не беспокойся о таких мелочах. — Чёрт возьми, ты лучший, — Дэвидсон разворачивается и прижимается к юноше, — спасибо. Спасибо за всё. Этот день был просто потрясающим. — А если я скажу, что люблю тебя, он станет ещё лучше? Шоколадные глаза сверкнули щенячьей радостью, забираясь в каждый дальний угол внутренней Вселенной Клэя, мозг отключился, а бедное сердце, кажется, всё-таки нахрен отказало. — В десять тысяч раз, — дрожащий шёпот остаётся мучительно сладкой ломотой в теле. — В таком случае… Я люблю тебя, Джордж. С днём рождения. Имениннику кажется, что он вот-вот потеряет сознание от счастья — парень обвивает руками веснушчатую шею и тянется за поцелуем, потому что не в силах сделать что-то ещё, и… Раздаётся чуть ли не оглушительный звонок в дверь. — Открывай, виновник торжества, — американец провожает сияющей улыбкой и вспоминает... ...что забыл вскипятить чайник.