two pianos, two hearts

Джордж никогда не забудет бурю эмоций, что в нём вызывали горячее дыхание блондина в шею, почти прижатое к его хрупкой спине чужое тело и та нежность, с которой Клэй дополнял музыку британца. Джордж никогда не забудет тот день, когда впервые услышал игру соседа. Тот день, когда под неё проснулся, тот день, когда отнёс самую первую записку к двери — он никогда не забудет всё то, что так ярко и спонтанно связало его с этим человеком. А это «всё», казалось бы, происходит абсолютно по своей воле. Сама выстраивается странная химия, сами бегают пальцы по клавишам фортепиано, действительно описывая чувства лучше, чем любые слова, взгляд сам намеревается увязнуть в чужом тёплом янтаре, а ощущение счастья и лёгкости само становится сильнее с каждым днём. Но ведь так лишь кажется. Брюнет постепенно заканчивает исполнение, ожидая, когда и Дрим подтянется. Руки останавливаются, музыка затихает, а внутри бьётся синими волнами о рёбра самая настоящая любовь. Любовь ко Вселенной, искусству, воздуху, что наполнял лёгкие, ветру, что бесцеремонно залетал в комнату через окно, к месту, в котором парень находился. Хотелось взять и обнять всё-всё-всё. И мир, и ватные облака, и свой любимый чайник, и того белобрысого, что замер позади... Глаза Дэвидсона распахиваются, а тело словно парализует, когда американец медленно кладёт свои ладони поверх его, осторожно поднимает их, будто управляя марионеткой, пальцами гостя опускает крышку инструмента и куда-то в плечо начинает шептать. — Это было прекрасно. Ты отлично играешь, Джордж. Может, чаю? Гипнотизирующее бормотание отдаётся эхом в голове, заставляя забыться. Чай? Ещё хоть чего-то горячего британец уже не выдержит.

***

— Ты же не против, если я и в следующий раз приду... — Да, да, да, Джордж, я не против, приходи каждую субботу, каждое воскресенье, когда хочешь, — блондин опять перебивает, но выглядит это так... Мило? Парень ждёт несколько секунд, а затем, расплываясь в улыбке, добавляет, — Только приходи. Брюнет замирает, встречаясь с напором такой чистой искренности. Что-то отвечает, сияя радостью, а потом ещё, и ещё, и ещё, болтает с Клэем без конца, забывая дорогу к собственной квартире. И ведь он действительно приходил. Каждые выходные звонил в чужую дверь, спустя время начал вытаскивать соседа на вечерние прогулки, даже навещал его чаще, когда блондин умудрился простыть в середине июля. Плёл ему венки из одуванчиков, потому что «идут», продолжал приносить печенье — а в один день, когда Дрим с порога встретил Дэвидсона с распростёртыми для объятия руками, он без раздумий кинулся к младшему, сжимая привычно мягкую кофту. Парни играли на фортепиано вместе, разговаривали часами, смеялись — было похоже, что они оба будто заново познают мир, видя его через новую призму. Призму того, кто рядом, кто царит в светлых мыслях, охраняя сон по ночам, с кем пение птиц кажется другим, а солнце светит ярче. Того, кто является вторым сердцем, отделённым стеной, но таким необходимым, чтобы сложить мучительно сложный пазл в душе. А ведь на самом деле Клэй всё это время просто сочинял. Придумывал свою симфонию чувств и мыслей, но в один день зашёл в тупик и не смог найти выход. Тогда, словно нежданный светлячок, вылетающий из кустов, в жизни американца появился он. Появился и сразу же расставил всё по местам и вывел из тупика на прямую, широкую дорогу. Дэвидсон стал недостающей нотой в этой симфонии — и теперь, благодаря ему, она наконец была закончена. Все было так, как должно было быть.

***

— Джордж, послушай, я написал для тебя кое-что. Лёгкая улыбка застыла на лице брюнета, когда он непонимающе покачал головой. — Что значит... «Написал»? — парень говорил медленно, прокручивая в мыслях все возможные дальнейшие варианты событий. — Я написал тебе музыку, — юноша выдохнул и заглянул в бездонные глаза собеседника. Он уже не боялся утонуть в них раз и навсегда, даже, скорее, в душе желал этого. Британец, будучи приятно удивлённым, не отрывая взора от Дрима сел на кресло. Внутри что-то щёлкнуло, и Джордж буквально загорелся интересом. — Могу я услышать? — слишком вкрадчивым, интимным тоном, слишком, чёрт его дери! Но парней все устраивает — пока один пылает любопытством, другой картинно подплывает к фортепиано, плавно садится на банкетку и делает глубокий вдох. — Конечно, — мягкий голос отражается от стен, а Дэвидсон ёжится от нетерпения, — я буду рад исполнить. Пробирает до костей. Клэй ещё не начал, а задержать кислород внутри уже хочется, причём очень сильно. Первые аккорды. Мир вокруг исчезает за мгновение. Звучание нежное, приятное, словно обволакивающее нутро. Сердце начинает биться чаще, почти в такт мелодии. Вот же идиотский орган... Скоро ведь не выдержит. Музыка льётся потоком, попадая точно по струнам души, как тонкие умелые пальцы попадают по струнам гитары. Она особенная. Джордж особенный. Интересно, поймёт ли он, что Клэй сейчас пытается показать парню, как звучит... Не природа, не какое-то чувство, а он сам? Ноты создают внутри что-то невероятное, переворачивая сознание вверх дном и заставляя кровь течь в обратную сторону. Это, наверное, опасно? Плевать. Услышать такое можно лишь однажды. Дэвидсон не понимал, почему он не мог оторвать взгляда от блондина. От его ровной спины, очаровательных, слегка кудрявых волос, изящных пальцев, вытворявших в данный момент что-то внеземное, мягких черт лица, трепещущих ресниц, губ. Не знал, чем так цепляла глубина золотистых глаз, не мог не думать о чужих прикосновениях, не мог скрыть невинного румянца на щеках. А разве нужно было? Он не мог насытиться этим человеком. Насмотреться на него. Не мог наслушаться, надышаться, хотел впитать в себя его эмоции, исследовать каждый сантиметр души и тела. Это было что-то потрясающе новое и настолько желанное, что иногда подкашивались ноги. Заворожённо парень пялился на чужие руки, потерявшись где-то среди собственных мыслей. Околдованно слушал игру, чувствуя чистейший луч тепла и благодарности в свою сторону, который вот-вот прожёг бы в брюнете сквозную дыру. Младший, кажется, заканчивает. Тихонько стучит по клавишам в завершение, прикрывает веки и глубоко вдыхает. Джордж не уверен. Что вообще происходит вокруг? Для него сейчас существуют лишь Дрим и его фортепиано. — Я назвал её «Dear George», — Дрим подаёт голос, спокойно разворачиваясь к гостю, — как тебе? Британец сидит на кресле, то ли шокированно, то ли счастливо улыбаясь, а может и вовсе расплывшись, как лужа — не ясно. — С-спасибо, Клэй, я... — парень растерянно вздыхает и трёт переносицу, не в силах найти слов, — Мне нужно отдышаться, ладно? — до ушей доносится глухой смешок. — Само собой, — Дрим отвечает той же добродушной улыбкой, — тогда я начну. «Что начнёт? Зачем? Господи, подожди, я ещё от музыки не отошёл!» — Я долго вынашивал в себе эту мелодию. И лишь благодаря тебе она в принципе существует, Джордж, — юноша медленно изрекает, — я должен сказать «спасибо». Сказать «спасибо» за многое, если честно. С самого начала ты поддерживал меня, даже находясь по ту сторону стены. Ты подарил мне бескрайне ценные опыт и воспоминания, ты заставлял мой разум летать где-то на уровне пушистых облаков, предавал моей жизни новые смыслы. Обычные вещи обретали новое... Звучание, понимаешь? Брюнет застыл. Слова стрелами попадали в грудь, вызывая сладкую, приятную тяжесть. — Ты был рядом, — продолжает парень, — каждый раз превращая меня в кашу из обожания и восхищения. Ты безумно многое значишь для меня. Я счастлив, что в один солнечный день ты решил поселиться там, — американец кивнул, — за той жалкой картонной перегородкой. Спасибо. Собраться. СобратьсяСобратьсяСобраться. Джордж ждёт. Ждёт, когда мозг подаст сигнал, что он готов хоть как-то соображать и отвечать. — Клэй, — мнётся парень, — не стоит. Ты тоже замечательный. Я не знаю, что бы я делал здесь один — ты ждал меня. Слушал. Ты будто всегда был где-то неподалёку, я всегда чувствовал твоё приятное тепло. Я должен был выразить тебе какую-то благодарность в первую очередь, но, как видишь... — брюнет вздохнул, — Слушай, ты стал мне словно маяком среди густой ночи. Правда. Ты столько мне показал, вернул мне мою любовь к музыке, природе, волю к жизни, любовь к... — Боже, Джордж, прости меня, я снова вынужден перебить, — блондин ухмыляется, когда ловит на себе удивленный взгляд, встаёт и по-хищному грациозным движением приближается к старшему. Ещё и ещё. Дэвидсон неподвижно сидит на кресле, внимательно наблюдая за юношей, пытаясь понять, что он хочет сделать. И понимает слишком поздно. Лишь тогда, когда к нему наклоняются, кладут ладонь на горячую щёку, зарываются пальцами в волосы, несколько секунд копаются в мыслях, пялясь в чужие зеркала души, а затем делают глубокий вдох и нежно накрывают его губы своими. В нос бьёт его прекрасный аромат, в его руках хочется растаять, как снег, в голове начинают витать фальшивые ноты музыки, застрявшей в сознании, и парень наконец перестаёт чувствовать собственные ноги. Он осторожно отвечает на вежливый, будто спрашивающий разрешения поцелуй, слегка углубляя его. Брюнет обвивает шею Дрима руками и тянет вниз, усаживая к себе на колени. Слава Творцу, кресло позволяло. Пальцы ласково перебирают кофейные пряди, язык любяще гладит персиковые губы, тела так близко, все чувствуется так... Ярко? Клэй нехотя отрывается от парня, чтобы дать им обоим возможность отдышаться и хоть немного обдумать произошедшее. Джордж считал, что уже не сможет стать ещё счастливее. Ровно до этой секунды. Американец крепко обнимает своего постоянного гостя, кладёт подбородок на пушистую макушку и шепчет сладко-сладко, так, что не поверить невозможно. — Я снёс глупую стену, снёс, слышишь? Теперь есть только мы — два сердца, объединённые одной мелодией.