each time you fall in love

Каждый раз, когда он влюбляется, этого совсем недостаточно. Баки встречает его в круглосуточной библиотеке, это воскресенье, на часах почти два, тихо, как в раю, и только шелестят страницы. В библиотеке они одни. — Простите, у Вас случайно не будет зажигалки? — его голос похож на бархат, улыбка робкая, выражение стыда за беспокойство в темных глазах. Баки тянется к сумке слепо, почему-то не в силах отвести взгляд от чужого лица с его мягкими чертами, находит металлическую зиппо среди пары шуршащих оберткой леденцов, ручек и мелочи и, когда их пальцы соприкасаются, прикосновение отдаёт холодом. Баки тоже выходит покурить, у него Мальборо, мягкие, как май, ночь глухая, шумят деревья в аллее напротив да редкие машины скрипят шинами по асфальту. — Позвольте угадаю – фанат великолепной семерки? — от его сигарет густо тянет вишней, он пытается натянуть пониже на тонкие пальцы рукава бордовой водолазки, потому что ночи в мае ещё холодные, с сырым запахом дождя и щекотным – яблонь, они все в пышном цвету, ветер разносит нежные лепестки. — По мне скорее «Хороший, плохой, злой», — дым красиво взмывает вверх, растекаясь пеленой, и луна в небе почти полная, еле-еле сквозь синий проглядывают серые тучи. — Гельмут Земо, — он протягивает левую руку, она прохладная, холоднее только его кольца, целых четыре, а у Баки ладонь горячая и местами покрыта мелкими шрамами. — Джеймс Барнс, — Баки не хочется выпускать его руки из своей, он бы предложил согреть, но они всё ещё курят. — Можно Баки и на «ты». — А Джимми можно? — Гельмут – Баки это имя слышит впервые – зябко ведёт плечами, у него губы мягкие на вид и пара русых прядей спадает на лоб. Баки кивает, ему, пожалуй, можно как угодно: от прохлады его тонких пальцев и теплоты карих глаз у Баки снова начинает биться сердце. — Я чай больше люблю, — Гельмут пьет свой латте с лавандовым сиропом, на дне прозрачной чашки от сиропа фиолетово, и на его верхней губе остаётся пенка – Баки тянется её стереть осторожно подушечками пальцев, щеки касается тыльной стороной ладони, и Гельмут о ладонь чуть трется, словно кот, — вишнёвый чай. — У тебя всё-всё вишнёвое? — спрашивает Баки, смотрит с нежностью, Гельмут как-то незаметно очаровал его за несколько часов, что они читали книги, устроившись рядом, с маленькими холодными руками Гельмута у Баки в рукавах свитера, и всякий раз, когда Гельмут тянулся перелистнуть страницу, Баки боялся втайне, что это закончится. А теперь восемь утра, кофе со странными наполнителями, на фоне мурлычет приятно музыка, и, когда Гельмут поднимает на него темный взгляд, очаровательно розовея щеками, Баки впервые замечает, что тоже ему нравится. — Буду звать тебя вишенкой, — решает он и прячет улыбку за кружкой, любуясь, как розовые пятна расцветают у Гельмута и на шее. — Ты дурак, — отвечает Гельмут, опуская ресницы, губы тонкие поджимает, силится не заулыбаться тоже, а потом совсем отворачивается, и у Баки в груди разгорается самый настоящий пожар. Понедельник похож на ириску: тянется бесконечно, приторный и липнет к зубам, у Баки девять ящиков с новыми пластинками, он, как сонная муха, слоняется между стойками, расставляя их по жанрам и алфавиту внутри, в обед тычет вилкой в макароны с овощами в ланчбоксе, пьет бесконечно чёрный кофе и успевает выкурить сигарету до того, как перерыв подходит к концу, клиентов не так много, понедельник ведь, но на вечер остается один дотошный в бежевом тренче, доказывает минут пятнадцать, что живая запись на пластинке, которую он купил в прошлую среду, не соответствует указанному году, и Баки миролюбиво предлагает ему немедленно написать письмо с жалобой изготовителю. Закат мажет небо розовым и рыжим, Баки переворачивает табличку на двери, проверяет, хорошо ли ее запер, и плетётся медленно к ближайшей станции метро, когда сообщением звякает мобильный в сумке. — Ты глупый, хочу тебя увидеть, — читает вслух, улыбка от уха до уха растекается, потому что Гельмут, потому что Баки и есть глупый, он самый глупый на свете и по-глупому окрылён. Вслед за первым сообщением прилетает адрес, Баки планировал банку яблочного пива и эпизод звёздных войн на ноутбуке, но вместо этого безропотно меняет направление - ему пешком совсем недалеко. — Я решил напоить тебя чаем, — объявляет Гельмут, встречая его на пороге квартиры со следом от подушки на щеке и босыми ногами, на руках всё те же кольца – четыре на левой и два на правой – и руки холодные, когда он их Баки на щёки опускает и на носочках приподнимается немного, невинный поцелуй оставляя на растерянно приоткрывшихся губах, так естественно, будто вместе. Баки весь зачарованный, счастливый, он не верит, на губах тлеет тепло прикосновения, и он трогает их кончиками пальцев, сняв протертые кроссовки и куртку в коридоре. — Я сегодня замерз, пока спал, — жалуется Гельмут, порхая по кухне, звенит симпатичными чайными парами и на них тоже вишни, ищет по шкафчикам печенье, подтягивает то и дело сползающие рукава плюшевого сливового халата, наброшенного поверх пижамы, — какой холодный май, Джеймс. И чай в кружке окутан паром и пахнет вишней, совсем как Гельмут, и Гельмут под столом мерзнущие ноги опускает Баки на ступни, и все так хорошо, как Баки только мог представить, когда они лежат у Гельмута на диване и целуются, и Гельмут шепчет ему в шею «останься, я не хочу, чтобы ты уходил», и Баки обнимает его, пока он не усыпает. Утром Гельмут кормит его завтраком, курит, свесив ноги с подоконника, в форточку, и всё время зевает. — Сходим в кино завтра вечером? — предлагает он, когда они прощаются, дожидается, пока Баки завяжет кроссовки и застегнёт куртку, и прижимается весь, под руками обнимая, кончиком носа прохладным утыкается в шею, тихо дышит. — Показывают что-то интересное? — Баки гладит его волосы, и Гельмут вверх стреляет сонливым взглядом из-под ресниц, у него слегка взлохмачены брови, завиваются на кончиках волосы. — Поцелуи на последнем ряду, — голос у него всё ещё хриплый, со сна ещё ниже, от него теплеет внутри и мурашки по загривку и спине, и Баки глупо спрашивает: — Это какая-то романтическая комедия? — Может быть, — загадочно отвечает Гельмут, отпуская его. Поцелуи на последнем ряду вовсе не романтическая комедия – это то, чем они занимаются, стоит фильму начаться, и Баки едва ли вспомнит название, потому что всё место в его памяти занимают вишневые губы, холод колец и пальцев на шее, разгоряченное дыхание напротив, сияние карих глаз, и, когда зажигаются лампочки, губы горят, горят лица, горят сердца, Гельмут переплетает их пальцы, они гуляют по вечернему городу, обнимаясь и останавливаясь то и дело, чтобы целоваться ещё-ещё-ещё. — Замёрз, вишенка? — Баки прячет ладони Гельмута в своих, свои больше и скрывают их целиком, Гельмут смотрит устало и краснеет снова. — Дурак, — говорит Гельмут, а домой никак не уходит, под окнами его квартиры они держатся за руки и смотрят глаза в глаза, и они знакомы четыре дня, так нельзя, но Баки знает лишь одно: он любит, поэтому сдаётся.